Миф о превосходстве «Тигров»

Друзі не залишать!

Миф о превосходстве «Тигров»

Брэд Пит (Brad Pitt) в роли командира танка в фильме «Стальное сердце» («Herz aus Stahl» (нем.) в российском прокате он называется «Ярость» — прим. перев.) вступает в бой с танком «Тигр». Этот немецкий танк стал для Америки символом военной мощи Германии, а также легендой, к созданию которой многие приложили руку.

Некоторые американские критики уже сравнивают фильм о войне Дэвида Эйера (David Ayer) «Стальное сердце» (Herz aus Stahl) с лентой Стивена Спилберга «Спасти рядового Райана». Другие считают, что демонстрируемый в настоящее время в Германии фильм «Стальное сердце», рассказывающий об американском командире танка Доне Коллиере по прозвищу Боевой папаша (Don «Wardaddy» Collier), представляет собой новую главу в истории фильмов о войне. Вопрос о том, придет ли к такому же выводу Американская киноакадемия при распределении своих Оскаров, остается пока открытым. Но то внимание, которое получил у критиков этот специализирующийся, скорее на жанровых картинах режиссер, не в последнюю очередь объясняется выбором темы. Как и в случае с фильмом «Спасти рядового Райана», сюжет «Стального сердца» связан с травматическими воспоминаниями Америки о Второй мировой войне.

В то время как фильм Спилберга — в 1999 году он получил пять Оскаров — повествует об ужасных потерях во время вторжения союзнических сил в июне 1944 года, Эйер обращает свое внимание на то оружие, которого американская армия в ходе своего продвижения на восток особенно опасалась, — речь идет о тяжелых немецких танках. В первую очередь именно их успехи в первые дни наступления Гитлера в Арденнах в декабре 1944 года — каким бы бессмысленным оно ни было — постоянно привлекает внимание кинематографистов. Таких режиссеров как Роберт Олдрич (Robert Aldrich «Атака. Арденны 44»), Сидни Поллак (Sydney Pollack «Замок в Арденнах» (Castle Keep)) в первую очередь интересовал вопрос о том, как в последние месяцы войны уже давно разбитому вермахту удалось сдержать победоносное американское наступление.

Помимо человеконенавистнической стратегии нацистского режима и идеологического ослепления его (детей)-солдат, Эйер представляет третью, в высшей степени техническую причину: он сталкивает американский танк «Шерман» с немецким «Тигром». Для этого использовался даже один из немногих сохранившихся экземпляров из Бовингтонского танкового музея (The Bovington Tank Museum), расположенного в Дорсете (Англия). То, что в Германии является, скорее, темой для коллекционеров, специализирующихся на военной тематике, в Америке воспринимается как икона в области коллективной памяти. По сути, речь постоянно идет об одной и то же истории — истории об огромном монстре и ковбоях, которые вынуждены ему противостоять. То, что конкретно означал 1944 год, объясняет пример Михаэля Виттмана (Michael Wittmann). Вскоре после высадки союзников этот офицер Ваффен-СС был переведен в Нормандию. Не дожидаясь своей роты, он на своем «Тигре» атаковал британские позиции. Прежде чем он покинул свою поврежденную боевую машину, ему удалось подбить 12 вражеских танков. Поскольку Виттман и члены его экипажа смогли спастись, нацистская пропаганда незамедлительно представила его как наиболее успешного командира танка этой войны.

Главным оружием «Тигра» был ореол его непобедимости. Но в реальности он был весьма уязвимым и сильно страдал от неправильных решений в ходе своей разработки. Чтобы не отставать от превосходящей по силе военной индустрии Советского Союза и Соединенных Штатов, немецкие танки должны были быть больше по размеру и более совершенными в техническом отношении, чем бронетехника противников. Однако это требовало более глубокой разработки, а также обеспечения надежного производства. Ни того, ни другого в условиях войны не было.

Столкновение с первыми моделями советского танка Т-34 в 1941 году показало отставание Германии в области танкового производства. После этого на заводах Фердинанда Порше (Ferdinand Porsch) и компании Henschel были созданы два прототипа, которые в 1943 году были представлены Гитлеру. Поскольку весьма сложная техника Порше отказала, заказ получила фирма Henschel вместе с указанием незамедлительно приступить к серийному производству танка «Тигр» (Panzerkampfwagen VI Tiger I).

Вес «Тигра» составлял 57 тон, толщина его брони доходила до 110 миллиметров, и он был оснащен 88-миллиметровой точной пушкой — все это делало его на бумаге превосходящим по своим возможностям танком в сравнении со всеми советскими, американскими и британскими моделям. Вместе с тем сложная, но так и не доведенная до необходимого уровня конструкция, стала причиной того, что эти боевые машины чаще останавливались из-за технических проблем, чем от повреждений противника.

«Тигр» был способен пробить лобовую броню Т-34 с расстояния в 2,5 тысяч метров, тогда как советский танк мог сделать это, лишь находясь в непосредственной близости от противника. Вместе с тем большое количество «Тигров», направленных в 1943 году для участия в Курской битве, не были использованы из-за возникших проблем с ходовой частью или с коробкой передач. Отличительной особенностью «Тигра» было также большое потребление горючего и невысокая скорость. Кроме того, лишь некоторые мосты были способны выдержать вес этого гиганта.

Кроме того, американские и британские бомбардировки все сильнее разрушали военную промышленность Третьего рейха. В конце 1943 года были сильно повреждены заводы фирмы Henschel в Касселе. В результате в общей сложности было выпущено всего 2 тысячи «Тигров» и еще более мощных «Королевских тигров».

В отличие от этого, американская военная промышленность к концу войны произвела 50 тысяч различных модификаций танка «Шерман». В прямом столкновении с неповрежденным «Тигром» у них не было никаких шансов. Тем не менее танки «Шерман» были прочными, быстрыми и маневренными, а в 1944 году они уже оснащались пушками, способными пробить броню противника. Таким образом пример «Шермана» и советского Т-34, которых было выпущено более 40 тысяч штук, показывает, что в условиях войны для военной промышленности важными составляющими являются прежде всего количество и надежность.

В апреле 1945 года — именно в этот момент и происходят события в фильме Эйера «Стальное сердце» — в распоряжении вермахта оставалось, вероятно, всего около дюжины танков «Тигр». Тот факт, что в современных сообщениях постоянно говорится об атаках с применением «Тигров», свидетельствует, прежде всего, о том, насколько глубоко прежний опыт столкновения с этими бронированными машинами укоренился в коллективной памяти.

Расположение танковых батальонов вермахта, оснащенных тяжелыми «Тиграми» и «Королевскими тиграми», были точно обозначены на картах союзников. И американский главнокомандующий Дуайт Эйзенхауэр (Dwight Eisenhower ) не удержался от того, чтобы объяснить свои неудачи применением новых немецких танков.

Таким образом возникла легенда о сверхмощных немецких танках, которые, на самом деле, в большом количестве были уничтожены союзниками еще в августе 1944 года в Фалезском сражении (именно в том бою и погиб Михаэль Виттман). После наступления в Арденнах, для поддержки которого немецкое командование бросило в бой немногие из оставшихся «Королевских тигров», эта легенда получила новое подкрепление. А Голливуд внес свой вклад в продление жизни этого странного мифа.

("Die Welt", Германия)

 

Между мировыми войнами: триумф действия

Друзі не залишать!

Между мировыми войнами: триумф действия

 

Фашизм пропагандировал силу воли и решительность. В кризисные годы после Первой мировой войны он завоевал много приверженцев по всей Европе и превратился в смертельную опасность.

Они идут на улицы против «многонациональных торговых сетей под еврейским предводительством», борются против «цыганской преступности», требуют возврата к границам, существовавшим до 1920 года, и настаивают на запрете гомосексуализма. Их ударные силы не гнушаются убийств и поджогов. «Новые правые» силы в Венгрии, прежде всего, активисты партии «За лучшую Венгрию» («Йоббик»), поклоняются картинам из времен, которые, казалось бы, остались в далеком прошлом – речь идет об ужасах господства национал-социалистов, о 1930-х годах, когда во многих европейских странах возникли фашистские движения.

И сегодня венгерские «борцы за освобождение» являются силой в переживающей не лучшие времена Европе. Доказательством тому служат, в частности, события в Греции, где крайне правая партия «Золотая заря» на выборах в июне 2012 года получила 6,9% голосов и впервые в своей истории попала в парламент. С тех пор на улицах греческих городов можно встретить патрули, вселяющие страх в мигрантов, лиц нетрадиционной сексуальной ориентации и левых.

Полиция давно уже закрывает глаза на выходки националистов. Предположительно, каждый второй полицейский является избирателем «Золотой зари» - партии, которая выступает за территориальные претензии в адрес Турции, считает воровство и коррупцию признаками демократии, называет парламентариев «бандитами, лжецами и уродами» и не скрывает своей приверженности идеям национал-социализма. «Золотая заря» выступает за то, чтобы право голоса в Греции имели только «люди чистых греческих кровей» (до тех пор, пока парламент не будет упразднен окончательно). Мигранты же в массовом порядке должны быть выдворены из страны.

Согласно опросам, количество сторонников «Золотой зари» может вырасти до 14%. В других странах право-радикальные лозунги тоже довольно популярны. Так, в Чехии в недавнем прошлом имели место учения по военно-прикладным видам спорта и массовые драки, в Словакии случались всплески антисемитизма, в Болгарии постоянно распространяется ненависть в адрес турок. Подобные воинственные настроения, которым привержены, главным образом, молодые мужчины, наблюдаются во многих странах, в первую очередь, в Восточной и Южной Европе. Можно ли провести параллель между сегодняшним днем и ситуацией, сложившейся к 1933 году?

Пожалуй, нет, потому что хотя новые правые движения и подражают своим предшественникам из далекого прошлого, их выступления, по крайней мере, пока не настолько радикальны. Да и общественно-политическую ситуацию тогда и сейчас сравнивать не приходится. В 1920-е и 1930-е годы Европа еще не преодолела тяжелейшие последствия Первой мировой войны. Сегодня же страны в западной части континента могут радоваться по поводу 60 мирных лет и беспрецедентного экономического успеха. Успех этот был предопределен, кроме всего прочего, падением коммунизма в 1989-1990 годах, а также европейской интеграцией.

И тем не менее: грозят ли Европе такие же страшные последствия экономического кризиса, как и в начале 1930-х годов? Не послужила ли началом той катастрофы Великая депрессия, разразившаяся в 1929 году? Наверняка. Однако сравнивать тогдашний и нынешний экономический кризис нельзя, считает историк экономики Вернер Плумпе из Франкфурта. Так, Великая депрессия была в значительной степени спровоцирована политическим и военным разрушением мировой экономики в ходе Первой мировой войны, а также конкуренцией разных государств в области валютной политики. Так что, если бы не было «Великого взрыва» 1914-1918 годов, создавшего определенные экономические условия, то фашизм мог бы просто не возникнуть.

Еще одной предпосылкой для возникновения фашизма стало появление конкурирующего строя – коммунизма, от которого национал-социалисты, по их собственным утверждениям, собирались спасти мир. Да и многих других факторов, способствовавших развитию фашизма, больше нет. Так, давно уже дискредитировали себя евгенические идеи, так же как и идеалы национал-социализма, пропагандировавшие «совместное мышление» и товарищество. Мало кто уже придерживается мнения, что насилие и военщина являются «нормальными политическими средствами». Тогда же эта риторика была очень распространена и играла на руку фашистским движениям – национал-социалистам в Германии, «Железной гвардии» в Румынии и многочисленным фашистским группировкам во Франции и других странах.

Примером для почти всех движений этого толка была Италия, где в 1922 году пришел к власти Бенито Муссолини и в течение всего нескольких лет установил в стране диктатуру одной партии. В частности, он создал антисоциалистическую партийную милицию и, изменив законодательство, получил неограниченные полномочия как глава государства. Гражданские права населения, в том числе право на забастовки и свобода слова, были полностью или частично упразднены. С политическими оппонентами расправлялась тайная полиция OVRA. С точки зрения международного имиджа (в том числе и за пределами фашистских кругов), Муссолини стал считаться основателем некоего «третьего строя», помимо капитализма  и коммунизма, в развитии которого должны были принимать участие и экономические элиты – под руководством «дуче» и его правительства.

Однако и старым элитам (королевскому двору, военным и чиновникам) Муссолини оставил значительную власть. Итальянский фашизм, по определению историка Вольфганга Шидера из Геттингена, стал «посреднической диктатурой». Так, ему удалось задобрить католическую церковь подписанием Латеранских соглашений в феврале 1929 года.

Как и последователи всех остальных фашистских движений, Муссолини придерживался радикальных взглядов и сравнивал страны и нации с садами, в которых можно сажать и выкорчевывать те или иные растения. Он организовал кровавые военные походы в Африку, вел расистскую политику в области рождаемости и подавлял оппозиционные силы в своей стране.

Фашизм не поражал воображение своей логикой – таковой в нем вовсе не наблюдалось. В гораздо большей степени он пропагандировал радикальную решительность и силу воли вместо склонности к компромиссам, действие вместо критического осмысления, чувство вместо анализа, единство вместо общественных противоречий и «идеалы» вместо интересов. Фашизм возводил в культ единство и чистоту, а также склонялся к воинственной экспансии. Он отвергал либеральное общество и социалистические движения. Опираясь на молодых мужчин и зачастую деклассированных представителей разных слоев общества, он стал надклассовым движением – и одновременно политическим парадоксом. Представления о жестком порядке переплетались в нем с удовольствием от разрушения, а консервативное постоянство – с юношеской динамикой и мобильностью.

Фашистские государства, возникшие после Первой мировой войны, прежде всего, Италия и Германия, были расистскими, анти-социалистическими и авторитарными, но по структуре своей – зачастую поликратическими и сетевыми. Во главе стоял харизматичный лидер, а единство обеспечивала постоянно пропагандируемая мобилизация.

Особым случаем является Испания. Там в 1930-е годы также появились фашистские партии, которые ориентировались на итальянскую модель, в том числе на фаланги под руководством националиста Хосе Антонио Примо де Риверы. Но после гражданской войны 1936-1939 годов в стране с сильными консервативными и католическими традициями лидерство перехватили право-авторитарные силы во главе с генералом Франко, которые сначала тоже использовал фаланги, но постепенно исключил элементы фашизма из структуры своего режима.

Кроме того, во франкистской Испании расизм играл иную роль, чем в других фашистских движениях времен между мировыми войнами, которые, в свою очередь, тесно переплетались между собой и провозглашали основной идеей «народную чистоту». Этот расизм зачастую выливался в антисемитизм, типичный не только для национал-социализма, но и для фашистских движений в Румынии, Венгрии и Хорватии.

Итальянскому фашизму были также присущи ярко выраженные расистские черты. Он в этом смысле отличался только степенью национал-социализма. Это выражалось в жестокости колониального господства в Северной Африке, а также в оккупационной политике в Словении, Албании, Хорватии, Греции и на юге Франции, а также не в последнюю очередь в антисемитских законах, которые, впрочем, принимались не только под давлением со стороны Германии. Начиная с 1935 года, итальянский фашизм в своей расистской общественной политике все больше и больше походил на немецкий национал-социализм и был при этом намного более радикальным, чем авторитарные режимы в Венгрии, Румынии и Польше.

Подъем фашизма в Италии и Германии проходил в схожих условиях. После Первой мировой войны общественная дискуссия в обеих странах стала намного более милитаризованной. Воспоминания о результатах войны, восхваление героизма собственных солдат и готовность нации к самопожертвованию, подхлестываемая средствами массовой информации, создали климат, в котором политика воспринималась, прежде всего, на эмоциональном уровне. Постепенно возник настоящий «культ насилия», как его назвал историк Бернд Вайсброд из Берлина. Фашизм предполагал четкое и максимально радикальное определение этого нового политического хабитуса с целью использования его в собственных интересах.

Наибольшее восхищение это вызывало среди молодых мужчин, которым самим не довелось воевать, но которые слушали рассказы о войне своих отцов и старших братьев. «Фронтовой опыт», которым могли похвастаться лишь единицы из них, стал для этих молодых людей квинтэссенцией их политического самосознания. «Культу совести», присущему 19-му веку, они противопоставляли идеалы «крутой», гипертрофированно жесткой мужественности. Образ героического, решительного и склонного к применению насилия мужчины был особенно привлекательным для тех молодых людей, которые стремились отмежеваться от предположительной (мужской) слабости «трусов», рассказывавших об ужасах войны. Смелость, решительность и самоконтроль даже в самых опасных ситуациях – вот были идеалы нового поколения. Воинственная риторика НСДАП и других фашистских партий задела их за живое, равно как и культ жесткости и скорости, присущий набиравшим в те годы популярность боксу и автогонкам. Фашизм, по словам французского философа Поля Вирильо, лелеял «металлическую мечту о человеческом теле». Он требовал «сверхчеловеческих физических усилий» и героизировал таковые. Власть, насилие и скорость составляли гармоничное, органичное единство. Тот, кто был быстрее и решительнее, тот добивался успеха. Поэтому фашисты не просто воспевали чисто технический прогресс в военной области, а пропагандировали ускорение жизненного ритма в целом и провозглашали молодежь движущей силой и авангардом нации. В кризисные времена (после 1918 года) подобные идеи находили отклик среди многих молодых людей, потому что они предполагали не только поиск решений социально-экономических проблем и победу над безработицей, но и давали ответ на кризис мужского образа, вызванный войной, а также профессиональной и культурной эмансипацией молодых женщин.

Фундаментально изменился после Первой мировой войны и национализм, особенно в тех странах, которые пострадали от Версальского мира. Массовый пересмотр государственных границ серьезно ущемлял национальное самосознание разных народов. Во многих странах раздавались требования возврата «потерянных» территорий, многие переживали радикализацию националистических настроений, которые принимали черты расизма.

Одновременно терялась представлявшаяся до тех пор естественной связь с монархией. Это касалось не только Германии, где бегство кайзера никоим образом не повлияло на радикальные правые силы. В Италии и позднее в Испании, а также в таких странах, как Румыния или Хорватия, на смену монархам быстро пришли харизматичные новые лидеры.

Авторитет последних основывался не на «особенном положении или традиционном достоинстве», присущих, по словам социолога Макса Вебера, монархам, а, в первую очередь, на пустой вере в их способности повести за собой нацию. Послушание лидерам при этом возводилось в ранг абсолюта. Лидер же, в свою очередь, имел право целиком и полностью распоряжаться своими подданными. Таким образом, новый национализм изначально получал своеобразное сакральное значение.

В общем и целом, постоянное употребление религиозных речевых оборотов стало признаком фашистской самоинсценировки и пропаганды. Фашисты постоянно говорили о «готовности к самопожертвованию», «мучениках», «вере», «возрождении» и «духе». Эта сакрализация политики фашистов, с одной стороны, выражала их уверенность в собственной победе, а с другой, служила предупреждением, что нельзя допускать упаднических настроений.

Новым девизом в Германии стало понятие «народное сообщество». Еще во время Первой мировой войны термин «народ» сильно изменился: под ним все реже подразумевался особый социальный слой («простой» народ в противовес дворянству, т.е. главенствующему классу), а все чаще имелось в виду именно единство нации.

Новый национализм пропагандировал эту идею (в том или ином виде присутствовавшую и в других фашистских странах) на биологическом уровне. Он взял за основу традиционную воинственность и ненависть к социалистам, присущий «старому» национализму, и еще более ужесточил его. Так «народное сообщество» превратилось в «военное сообщество». Готовность к применению насилия постоянно росла, «акции» против политических оппонентов становились все более радикальными, жестокими и кровопролитными. Классовые интересы, экономические разногласия и этнические конфликты должны были быть преодолены в войне против внутренних и внешних врагов – против либерализма, капитализма по принципу невмешательства и марксистского социализма.

Но, как ни странно, новая идеология при этом не всегда противоречила демократии, утверждает американский социолог Дилан Райли на  основании своего сравнительного анализа фашизма в Италии, Испании и Румынии. «Фашисты  отвергали либерализм, но демократию как политическую формулу они вполне принимали».

Действительно, не только итальянские фашисты, но и немецкие национал-социалисты настаивали на том, что создали новую форму «тоталитарной демократии». Так, в энциклопедии Meyers Lexikon, изданной в 1937  году, национал-социализм определялся как некая форма «непосредственной демократии»: «Противопоставление демократии авторитарному государству или диктатуре» является «либеральной подменой», потому что сама идея наличия у нации лидера (фюрера) предполагает «доверительные отношения между лидером и его подданными», а национал-социализм следует понимать как «воплощение германской демократии» - демократии, которая обходится без выборов, парламентов или компромиссов. «Сегодняшнее «тоталитарное государство» можно считать некой разновидностью демократии», писал один национал-социалист в 1939 году.

Итальянский министр воспитания Джузеппе Боттаи утверждал даже, что фашизм является еще более демократичным строем, чем давнишние либеральные демократии, потому что только он предполагает различия между элитами и народом.

Философ режима и политический педагог Джованни Джентиле соглашался с этим утверждением: в 1927  году он писал в американском журнале Foreign Affairs, что фашизм является «в основном демократическим государством». Государство и индивидуум при этом объединяются и представляют собой таким образом «истинную демократию». Пропаганда представляла фашистское «народное государство» этакой «волшебной формулой».

Но привлекательность фашизма зиждилась не только на пропаганде. Так, в самом начале развития этого движения НСДАП, к примеру, ловко пользовалась представлявшимися ей возможностями партиципации. Так, в протестантских областях она извлекала выгоду из склонности населения к объединению и попадала в местные парламенты вместо свободных объединений избирателей. Благодаря своим многочисленным связям с военизированными организациями, стрелковыми клубами, спортивными и атлетическими объединениями, музыкальными клубами и туристическими ассоциациями партия легко заполучила в свои ряды множество новых членов и стала самой крупной во всей стране. В отличие от типажа политика, готового к компромиссам, типаж харизматичного лидера-фюрера прекрасно подходил для олицетворения будущего успеха партии.

Однако внимательные и критически настроенные наблюдатели не могли не замечать теневую сторону будущего, предлагаемого НСДАП и прочими «движениями» такого  рода. Еще задолго до прихода Гитлера к власти штурмовые отряды НСДАП наглядно демонстрировали, какая судьба была уготована тем, кому не находилось места в новом народном сообществе.

Рано или поздно попытки создания гомогенного, «единого» стандартизированного общества во всех фашистских государствах выливались в «искоренение» «неправильных» элементов, иначе говоря, в насилие. Как писал французский философ Мишель Фуко о фашизме и национал-социализме, «война велась больше не от имени суверена, (…) а от имени существования всех». Расправы стали, по его определению, «витальными»: «Будучи властителями жизней, тел и рас, правители на многочисленных войнах погубили так много людей». На кону стояло «уже не юридическое существование суверенитета, а биологическое существование населения. Если геноцид является мечтой современных властителей, то не  в силу возвращения старого права на убийство, а потому, что власть реализуется на уровне жизни, биологического вида, расы и массовых феноменов населения». 

Так же, как и становление нового расистского национализма и идею народного сообщества, это типично фашистское объединение жизни и смерти, объединение веры в собственные безграничные возможности и веры в судьбу невозможно понять, не принимая во внимание ужасы Первой мировой войны. Сегодня просто невозможно даже представить себе, как политика, откровенно проповедовавшая войну на уничтожение против «врагов народа» – внутри страны и за рубежом – могла получить поддержку общества. Спустя 80 лет, уже с учетом опыта Второй мировой войны и Холокоста, кажется просто невозможным, что могут появиться партии, которые будут обещать новое начало на основание полного разрушения чего-то уже существующего. Но в период между двумя мировыми войнами успех фашизма был обусловлен тем, что он поначалу показался людям некой новой политической формой и альтернативой неприемлемым для них коммунизму и капитализму, способной к тому же вывести Европу из большого кризиса.

("Die Zeit")

 

 

Верховный жрец «бога войны»

Друзі не залишать!

Верховный жрец «бога войны»

Оригинал статьи опубликован в газете The Times 20 марта 1944 года

Этой весной украинский пейзаж выглядит так: сверкающие на солнце лужи, воронки, изрешеченные, обгоревшие танки, зловещий запах войны и незахороненных тел. На раскисших дорогах советские тягачи вытаскивают застрявшие грузовики и пушки. Красноармейцы-артиллеристы погоняют взмыленных лошадей. Кавалерия движется рысью, забрызгивая грязью усталых, потных пехотинцев, шагающих вперед — к новому сражению.

На следы побоища никто не смотрит. Это знакомая картина. Так было под Сталинградом и Курском, Киевом и Гомелем — везде, где оставила свою страшную печать советская артиллерия.

Это — работа Воронова.

Решение

Много лет назад Главный маршал артиллерии Николай Николаевич Воронов, гигант с душой великого профессионального солдата, поставил собственную репутацию и судьбу страны на один козырь — пушки. Немецкие генералы, с которыми ему тогда еще не довелось сойтись в бою, предпочитали что-нибудь не столь традиционное. Они построили свою новую армию на взаимодействии танков и авиации.

Потом в Россию пришла война. Пять месяцев немцы шли вперед с потрясающей скоростью, подавляя все своей мощью. Упрямый Воронов все цеплялся за артиллерию. Настал момент, когда машина блицкрига докатилась до ворот Ленинграда, Сталинграда, Кавказа. Воронов все твердил: артиллерию ничто не заменит.

То, что происходило на этой неделе по всей гигантской линии русского фронта, стало окончательным подтверждением — Воронов был прав. Конкретные доказательства налицо — Красная Армия, чьим острием стала беспрецедентная на любых фронтах концентрация артиллерии, побеждает. Вороновская палица выбила шпагу из рук вермахта, и другие рода советских войск втаптывают ее в грязь.

Путь артиллериста

На своем командном пункте гигант Воронов улыбается: я же говорил — пушкам замены нет! Он читает потоком поступающие донесения, изучает карты, планирует новые операции. Он доволен.

 

Двадцать шесть лет назад Воронов — широкоплечий, широкогрудый парень — вступил в Красную Армию. Ему было 18, он рвался в бой, был предан идеям большевизма со всем безрассудным пылом юности. Он сражался, голодал, получил орден.

Этого голубоглазого, светловолосого паренька взрастила богатая русская земля — он был практичен, вынослив, крепок душой и телом. У него типично русское открытое лицо, и фамилия — типично русская (от слова «ворон»). Этот мощный гигант любил мощные, прочные вещи. На полях сражений он увидел пушки в действие — и влюбился в них.

Когда гражданская война закончилась, Воронов перешел в артиллерию. Он закончил сначала артиллерийские курсы, потом Высшую артиллерийскую школу комсостава, командовал артиллерийским полком, артиллерийским училищем, получил звание комкора.

В 38 лет Воронов стал начальником артиллерии Красной Армии. Шел 1937 — год гигантской чистки в армии, тревоги, потрясений. Михаила Тухачевского «ликвидировали», после его гибели в практическом руководстве армией и военной теории образовался вакуум. Воронов ненавязчиво старался заполнить эту брешь. Он укреплял дисциплину, создавал новые артиллерийские училища, разработал новую систему подготовки солдат, открывал специальные курсы для влюбленных в артиллерию юношей.

Традиции и новые идеи

Традиция уважения к артиллерии, чьим прямым продолжателем стал Воронов, закладывалась Петром Великим, Суворовым, пронесшим российский флаг через Альпы, победителем Наполеона Кутузовым. Да, его воспитала Красная Армия, но он с гордостью считал себя наследником богатых российских военных традиций, и пытался внушить эту гордость своим подчиненным. Этот гигант, возвышавшийся над письменным столом, — рост 195 сантиметров, вес 100 килограммов — засиживался до поздней ночи, спокойно, без командирского нажима, беседуя со своими офицерами.

От старых белобородых профессоров военных академий он узнал, что в Первую мировую войну русская артиллерия, в отличие от других родов войск, весьма достойно проявила себя в боях против немцев. Тогда, в 1914 году, у России было 7030 орудий; для сравнения — у Германии 11258, у Франции — 4792, у Австро-Венгрии — 4138, у Британии — 1352. Сами немецкие генералы с уважением отзывались о смертоносной эффективности русской артиллерии.

Итак: если сосредоточить массу орудий на угрожаемом участке — какая сила сможет прорваться сквозь этот заслон? И если сконцентрированная артиллерия будет не только вести огонь по площадям, но и поражать одну за другой небольшие отдельные цели — какая оборона устоит перед ее мощью? Так, на основе российских традиций, из массы идей, сомнений и предположений, родилась вороновская тактика — массированное применение артиллерии и последовательное сосредоточение огня по индивидуальным целям.

Друзья

Остроумный, проницательный, начитанный Воронов легко сходился с людьми. Среди его друзей были Клим Ворошилов — невысокий шахтер, доросший до наркома обороны, и молодой, но необычайно талантливый летчик по имени Александр Новиков.

Генеральные репетиции

Одна учеба и маневры не сделают из человека искусного артиллериста — для этого нужна война. В 1938 году на границе СССР с Манчжоу-Го вороновские пушки подавили японскую артиллерию и словно бритвой срезали верхушки нескольких сопок вместе с вражескими ДОТами. В 1939 году Красная Армия вновь столкнулась с японцами на границе Внешней Монголии. Там, правда, решающее слово сказали танки Жукова. А в 1940 году Воронов участвовал в прорыве знаменитой финской «линии Маннергейма».

Своими действиями на финской войне, где СССР поначалу терпела унизительные, но поучительные неудачи, Воронов создал образец для нынешней советской тактики. Сначала его артиллеристы в тылу практиковались в стрельбе по копиям финских укреплений. Затем тяжелые орудия подтягивались вплотную к «линии Маннергейма». Стреляя прямой наводкой по отдельным ДОТам, артиллерия методично их разрушала. Затем в дело вступала пехота. За эти действия Сталин присвоил Воронову звание генерал-полковника артиллерии.

К моменту немецкого нападения — 22 июня 1941 — командиры Красной Армии были еще «зелеными». Они не умели взаимодействовать друг с другом. ВВС РККА (тогда они только перевооружались на новые машины) были слабы, тактика танковых войск страдала серьезными изъянами. Воронову в те горькие дни отступления крайне не хватало одного из видов оружия, который у врага имелся в изобилии — минометов. Однако расчеты его орудий сражались с умением, упорством и мужеством — из нескольких тысяч немецких танков, выведенных из строя в первые месяцы войны, каждый третий был на счету артиллеристов Воронова.

Первая победа

Воронов работал без отдыха, круглые сутки. Под глазами у него появились черные круги от усталости. Он утратил обычную улыбчивость. Время тоже сражалось против русских: дефекты армии надо было исправлять срочно, пока еще не поздно.

Воронов чуть ли не полностью переписал артиллерийский устав, тасовал командные кадры. Он постоянно внушал подчиненным: тщательно разведывайте цели, не жалейте сил на маскировку орудий, не бойтесь ближнего боя, не бойтесь окружения. Сталин опять ему помог: был образован специальный наркомат, ведавший производством минометов.

Час решающего испытания пришел в декабре 1941 года: его ареной стали леса к западу от Москвы. К этому времени Воронову уже удалось создать резерв: по полевым орудиям он превосходил врага на треть, по минометам — вдвое. Дорогу на Москву Гитлеру преграждали только собранные с бору по сосенке части московских рабочих-ополченцев, и вороновские пушки. Ополченцы дрались насмерть. А огонь артиллерии Воронова отбросил нацистские армии.

Новые вороновские реформы основывались на уроках этой битвы. Он выделил из каждой пехотной дивизии по артиллерийскому полку, и объединил их в Резерв главного командования. Теперь он мог маневрировать артиллерией, чтобы заткнуть дыру в обороне или нанести массированный огневой удар по врагу.

Сталинград

Все лето 1942 года Красная Армия отступала — а Воронов создавал свой артиллерийский резерв. Подобно Сталину, он сделал ставку на мужество защитников Сталинграда. Если город выстоит, сосредоточиваемые в тылу солдаты и пушки нанесут по немцам решающий удар. Сталинград выстоял.

19 октября пушки Воронова сказали свое слово. Их позиции располагались по берегам Волги и Дона — по 300-400 стволов на километр фронта. Когда артподготовка — огонь вели пять тысяч орудий — закончилась, в пробитые бреши устремились советские танки и пехота. В тот день армия поняла: Воронов был прав. Его артиллеристы выпустили 689 тысяч снарядов, уничтожили 160 батарей, 293 пулеметных гнезда, 322 опорных пункта, девять тысяч немецких солдат.

Через пятьдесят один день Воронов, наблюдая за истреблением 22 окруженных вражеских дивизий, вынес трезвый вердикт: «От такого ураганного огня спастись можно двумя способами — погибнуть или сойти с ума». Немцы гибли, сходили с ума, сдавались тысячами.

Воронов получил звание маршала артиллерии, в Кремле ему вручили платиновый орден Суворова. В переполненном Кремлевском банкетном зале Сталин лично поднял за него тост. (Один американский представитель, увидев гиганта Воронова, восхищенно прошептал: «За какую же футбольную команду он играл?»).

Простые люди впервые узнали, как выглядит маршал Воронов. На одном из опубликованных снимков он получал награду из рук маленького бородатого Председателя Верховного Совета Михаила Калинина, улыбаясь радостно и застенчиво, как подросток, впервые надевший длинные брюки. На другом снимке он, в пустой комнате под Сталинградом, допрашивал побежденного фельдмаршала Фридриха Паулюса. Предприимчивое руководство картинной галереи на московском Кузнецком мосту выставило его портрет маслом — голубые глаза, крупный нос, дружеская улыбка, мощный подбородок.

Тактика

За Сталинградом последовали новые триумфы. Прошлым летом под Курском Гитлер предпринял последнюю, отчаянную попытку переломить ход войны в России. Вороновские пушки искромсали многие сотни гигантских, мощно бронированных «Тигров» (60-тонных танков Т-VI) и «Фердинандов» (70-тонных самоходок). А два месяца назад возле Ленинграда его артиллеристы перемешали с землей одну из сильнейших оборонительных линий вермахта.

Воронов участвовал в составлении плана каждого из этих сражений — ведь теперь он стал одним из семи членов Ставки Верховного главнокомандования. В каждом из этих замыслов вороновской артиллерии отводилось почетное место. Но он был уже не только артиллеристом, а превосходным «универсальным» военачальником.

Он освоил тонкости применения всех родов войск, он знал: победа добывается коллективными усилиями. И все члены этого коллектива были его близкими друзьями — молодой Новиков, ставший теперь Главным маршалом авиации, Жуков, Семен Тимошенко.

Оружие победы

Воронов побеждал и побеждает за счет массированного сосредоточения орудий, а не какого-то их непревзойденного качества. Он требовал от конструкторов: пушки должны быть простыми в обращении, надежными, чтобы выдержать любой рельеф местности и капризы погоды, эффективными в борьбе с танками. И те не подвели Воронова. О результате свидетельствует один пример: немцы активно использовали захваченные русские орудия, отправляя их в Северную Африку.

Становым хребтом вороновской артиллерии служат 76,2-миллиметровая (трехдюймовая) полевая пушка, 45-миллиметровая (1,8-дюймовая) универсальная пушка, 122-миилиметровая (пятидюймовая) и 152-милимметровая (шестидюймовая) гаубицы-пушки — мы расставили их в порядке распространенности. Стандартная противотанковая пушка имеет калибр 37 миллиметров, и дальность действия в 4,5 мили. Калибр стандартного зенитного орудия — 105 миллиметров, дальность по высоте — 42 тысячи футов.

Особенно Воронов гордится секретной «Катюшей» (уменьшительное от «Катерина»), о которой русские говорят: «Куда „Катюша“ ударит, там никто не выживет». По отрывочным сведениям журналисты догадались: речь идет о ракетной установке — направляющие расположены плод углом в 45°, залп производится по электропроводам. На прошлой неделе американские кинозрители увидели залпы «Катюш» в хронике о взятии Гомеля: они ошеломленно наблюдали, как ракеты, словно молнии, вылетают из облака густого дыма.

Для Воронова, как и для любого русского солдата, сухой свист реактивных снарядов «Катюши» и грохот тяжелых орудий — самая приятная музыка. И под эту музыку Красная Армия на этой неделе шла к новым победам.

Наступление

Две недели назад вдоль пятисотмильной линии фронта на Украине царило относительное спокойствие. Но затишье было обманчивым. По ночам советские разведчики уходили на ничейную землю. В штабных блиндажах офицеры наносили на карты позиции каждой немецкой батареи, каждый ДЗОТ и противотанковый ров.

Опять же по ночам пехота и танки двигались к линии фронта, зарывались в землю. Раскисшую землю еще покрывал тонкий слой снега, и к тягачам цепляли волокуши с орудиями и боеприпасами.

В назначенный час началась трехдневная артподготовка. Никогда раньше столько орудий не вели огонь одновременно; и редко его результаты бывали так сокрушительны. В огромные бреши, образовавшиеся во вражеских оборонительных линиях, устремились танки и пехота. Вместе с ними двигалась «артиллерия поддержки» — легкие полевые орудия и минометы; их задачей было уничтожать то, что уцелело после артподготовки. За спиной атакующих грохотали тяжелые пушки.

За неделю немцы потеряли 65 тысяч убитыми и 9 тысяч пленными. Сдающиеся, шатаясь, выбирались из полуразрушенных блиндажей, повторяя: «Kanonen . . . Kanonen . . . wir können nicht mehr. . . .» (Пушки. . . Пушки. . . Это невыносимо).

 

Вторая мировая — всегда с нами

Друзі не залишать!

Вторая мировая — всегда с нами

Статья опубликована 27 августа 1979 года в журнале «Time».

Джонатан Свифт называл войну «безумной игрой, которую так любит наш мир». Сейчас, когда она стала еще безумнее из-за угрозы ядерной катастрофы, мир научился удовлетворять этот завороженный интерес человека к войне тем же способом, что с таким успехом использовался в «Илиаде» и Библии: вновь и вновь «переигрывая» крупные конфликты на безопасной временной дистанции. И сегодня, спустя 40 лет после начала Второй мировой войны и 34 года после ее окончания, — капитуляции Японии — этот величайший конфликт в истории по-прежнему занимает умы и воображение американцев.

Она становится темой все новых серьезных исследований, и неизменно вызывает безграничный интерес у широкой публики. Вторая мировая стала настоящим «рогом изобилия» для индустрии развлечений, поставляя сюжеты для произведений любых жанров, от туповатой комедии до высокой трагедии, «ужасов», триллеров и даже фантастики, для нескончаемого потока популярных исторических трудов, романов, фильмов и телепередач. Более того, по словам экспертов, отслеживающих тенденции в этой области, Вторая мировая война, хотя и не породила до сих пор своих «Унесенных ветром», уже заменяет войну между Севером и Югом в качестве того конфликта, который наша страна наиболее пристально изучает, анализирует, и — не станем кривить душой — смакует.

Конечно в США всегда существовал живой интерес ко Второй мировой войне, но в последние годы аппетит наших соотечественников ко всему, что с ней связано, приобретает уже попросту гомерические масштабы, а насыщают его так, как будто он вовсе неутолим. К примеру, только одно издательство Bantam Books за последние полтора года выпустило 31 научную и научно-популярную книгу о войне, причем 15 из них были выброшены на рынок одним «залпом», в марте прошлого года; похоже книгоиздатели поставили перед собой цель — постоянно заваливать полки магазинов новыми названиями и переизданиями ранее вышедших трудов об этом конфликте. Ту же тенденцию на рынке отражает и другой факт: количество подписчиков на серийное издание TIME-LIFE Books о Второй мировой войне в 20 томах перевалило за 780 тысяч, и подписка продолжается. А ведь один перечень уже вышедших книг об этом конфликте занимает в Books in Print 12 страниц, отпечатанных мелким шрифтом. В свете сказанного не стоит удивляться, что последний роман Германа Вука (Herman Wouk) «Война и память» (War and Remembrance) 44 недели продержался в списке бестселлеров, а сюжет самой популярной книги этого года — «Выбора Софи» (Sophie’s Choice) Уильяма Стайрона (William Styron) навеян Холокостом.

Впрочем, книжный мир — лишь одна из сфер, где проявляется обострившийся интерес к войне. Такие романы, как «Ребята из Бразилии» (The Boys from Brazil), «Орел приземлился» (The Eagle Has Landed) и «Солдаты королевы» (Soldier of Orange), уже экранизированы, а сейчас идут съемки фильма по роману Кена Фоллета (Ken Follett) «Игольное ушко» (Eye of the Needle) — автор между тем работает над новой эпопеей о Второй мировой войне. Хотя фильмов об этом конфликте, естественно, выходит меньше, чем книг, эти кинопроекты — с тех пор как в 1970 году по экранам страны триумфально прошел «Паттон» (Patton) с Джорджем Скоттом (George C. Scott) в главной роли — отличаются все большей зрелищностью и амбициозностью. Сетка телевещания буквально забита документальными и художественными фильмами о Второй мировой войне — от недавно показанной шестичасовой биографической ленты о деятельности Эйзенхауэра в годы войны до ежегодно повторяемых «Командующих» (The Commanders). Документальная книга о разведчиках «Человек, которого называли бесстрашным» (A Man Called Intrepid) — лишь одна из многих, экранизированных для телевидения. В сентябре прошлого года 80 телестанций по всей стране начали трансляцию 25-серийного фильма «Дневник солдата: хроника скромного героизма» (G.I. Diary, a journal of obscure heroism). Впрочем, самой яркой из телепередач о Второй мировой войне стал документальный блокбастер «Холокост» (Holocaust) продолжительностью в 9,5 часов, показанный в 1978 году. Теперь, по словам Директора CBS по спецпроектам Мэй Холмс (Mae Helms), все телеканалы «пытаются сделать собственный “Холокост”».

Тот факт, что страну захлестнул такой поток материалов о войне, не может не удивлять. Конечно, отчасти интерес людей к этому периоду в объяснениях не нуждается. В конечном итоге, американцы старше 34 лет были либо очевидцами, либо участниками Второй мировой: она стала частью их собственной биографии. Есть, однако, и иные, более конкретные причины сегодняшнего повышенного внимания к этому конфликту.

Отчасти оно связано с тем, что в последние годы, в связи с рассекречиванием архивных документов, в научный оборот был введен огромный массив новой информации. Британия сняла гриф «секретно» с материалов по этому периоду в 1972 году, в США аналогичная работа происходило поэтапно, и была закончена к 1975 году. Естественно, ученые и писатели ринулись на поиски новых, неизвестных доселе фактов. Одним из результатов стала изданная в прошлом месяце книга с рекордно длинным названием: «Операция “Ультра”: первый рассказ о величайшей тайне Второй мировой войны, основанный на официальных документах» (Ultra Goes to War: The First Account of World War II’s Greatest Secret Based on Official Documents). В чем состоит «величайшая тайна»? В том, как союзники использовали — или не использовали — данные, полученные за счет перехвата немецких шифровок.

Кроме того, переход США от конфронтации с России к нынешней политике разрядки побуждает многих ученых к попыткам по-новому взглянуть на историю «холодной войны», которая, как известно, стала побочным результатом Второй мировой. Многие из причин, обусловивших ее начало, связаны с решениями, принимавшимися еще в ходе борьбы с нацистами. Так, решение союзного командования остановить танки генерала Паттона, рвавшегося на Берлин, привел к изоляции германской столицы и превратил ее в одну из главных «горячих точек» конфронтации послевоенных лет. Роберт Даллек (Robert Dallek), профессор истории из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, отмечает в этой связи: «Нам надо оглянуться назад. Ситуация, в которой мы оказались сейчас — прямой результат событий тех лет». Даллек с немалым удивлением рассказывает: его новая книга «Франклин Рузвельт и американская внешняя политика, 1932-45 годов» (F.D.R. and American Foreign Policy, 1932-45) вышла в свет три месяца назад. Ожидалось, что она заинтересует только специалистов, но к сегодняшнему дню продано не несколько сотен, а целых 10 тысяч экземпляров книги. Автору остается лишь констатировать: «Популярная, оказывается, тема».

Популярна она еще и потому, что некоторое время назад нашими соотечественниками овладело довольно специфическое настроение. Речь идет о смутном раздражении и беспокойстве, которое часто приписывается травме, нанесенной стране Вьетнамской войной, тревоге, вызванной разбродом и аморфно-равнодушным морального состояния общества, явным отсутствием в сегодняшней Америке какого-либо объединяющего и вдохновляющего начала. В этой атмосфере у старшего поколения проявляется ностальгия, а у молодежи любопытство по отношению к легендарной эпохе солидарности и единения ради общей цели. Чтобы осознать величие и героизм тех лет, достаточно перечислить имена титанов — тогдашних лидеров и военачальников: Рузвельта, Черчилля, Сталина, Жукова, де Голля, Маршалла, Эйзенхауэра, Монтгомери, Брэдли, Паттона, Макартура, Нимица. Такие же чувства навевает перечень важнейших лозунгов и вех войны: требование о безоговорочной капитуляции агрессоров, высадка в Нормандии, битва в Арденнах, высадка в Анцио, бои за Гуадалканал, Хиросима, капитуляция Японии. Сегодня очень многие отправляются в «паломничество» к тем безвозвратно ушедшим временам; среди тех, кто обратил на это внимание — Роберт Кейн (Robert Kane), выпускник Вест-Пойнта, создавший в 1974 году в Сан-Франциско издательство Presidio Press, специализирующееся по военной литературе. Вот что он думает по этому поводу: «Первая мировая война никого не интересует. А Вторая мировая была последней войной за Отечество. На нас напали. У нас были все основания, чтобы в нее вступить. Эта была абсолютно справедливая война».

Таким образом, многие американцы просто черпают вдохновение и энергию, оглядываясь на эпоху, когда, как выразился Эрик Сиварейд (Eric Sevareid), «было понятно, где хорошие, а где плохие». А поскольку сейчас большинство ветеранов Второй мировой достигло того рубежа между зрелостью и старостью, когда размышления о прошлом становятся настоятельной необходимостью, момент для такого ретроспективного взгляда настал самый подходящий. Кроме того, их дети уже достаточно повзрослели, чтобы всерьез заинтересоваться эпохой борьбы и самопожертвования, пролитой крови и победной славы, о которой с гордостью рассказывают их «старики».

В результате многие миллионы людей пытаются понять, по словам историка Фрэнка Кулинга (Frank Cooling) из Института военной истории при Сухопутных войсках США, что расположен в «казармах Карлайл» (Пенсильвания), не только «что я делал на войне», но и «что папа делал на войне». Для Кулинга эти вещи не в новинку. Институт, где он работает, тратит столько времени, собирая информацию обо всех организациях историков-любителей, изучающих войну, что у его руководства возникает опасение — не сорвется ли график систематизации материалов времен второй мировой, сохранением которых это учреждение и призвано заниматься.

Трудно перечислить все возможные мотивы, побуждающие американцев окунаться в историю Второй мировой войны. Читатели, которых сам этот конфликт не волнует, могут заинтересоваться, к примеру, чудовищной фигурой Гитлера — в нашу эпоху помешательства на психологии подобная личность, вероятно, вызывала бы любопытство, даже если бы речь шла не о реальном человеке, а о выдуманном персонаже. А бесконечное число людей, интересующихся Холокостом, должно быть влечет к нему вопрос, в котором сплавились воедино ужас и отвращение, любопытство и удивление — как люди могут делать такое с другими людьми? Нелегко, а то и невозможно, определить даже гамму побуждений, движущих обычными потребителями всей этой неисчислимой «военной продукции». Ясно, что люди, включающие телевизор, чтобы в десятый раз посмотреть непритязательный комедийный сериал «Герои Хогана» (Hogan ’s Heroes), отличаются от тех, кто сметает с полок книжных магазинов «Майн Кампф» или «Взлет и падение Третьего Рейха» (The Rise and Fall of the Third Reich) Уильяма Ширера (William Shirer).

Уже простого стремления отвлечься и развлечься достаточно, чтобы окунуться в гигантский поток самой разнообразной художественной или документальной продукции о Второй мировой войне. Так каждый найдет себе что-нибудь по вкусу: сражения на суше и на море, приключения в воздухе и в подполье, жизнь людей в тылу, тактику, стратегию, дипломатию, идеологию. А с выходом «Отпрыска фюрера» (The Führer Seed) — нового политического триллера Гаса Вайля (Gus Weill) — даже генетическая тематика заняла свое место в этом ряду. Излюбленной темой, естественно, остаются шпионские истории, но «путевку в бессмертие» получает и военная техника: так, недавно вышла подробная «биография» танка «Шерман», где за 45 долларов вы найдете все, вплоть до технических характеристик. Нет недостатка и в «военных историях», которые военный аналитик Дрю Миддлтон (Drew Middleton) саркастически обозначает одной фразой: «Фифи Дюпон как раз стирала своим панталоны, когда в город вошли американские танки».

Нынешняя волна «военной» продукции, должно быть, во многом напоминает старшему поколению американцев период 1939-45 годов. Тогда война вошла в американскую культуру — литературу, кино, драматургию, музыку — задолго до того, как страна в нее вступила. К 1945 году, жаловался критик Бернс Мэнтл (Burns Mantle), посетители бродвейских театров уже «подустали от пьес о войне»; кинозрители должно быть испытывали такое же чувство. Сразу после Пирл-Харбора Голливуд — об этом пишет Ричард Лингман (Richard Lingeman) в своей книге «Вы что не знаете — война идет?» (Don’t You Know There’s a War On?) — бросился патентовать названия планируемых фильмов о войне. Сегодня лишь немногие из тогдашних лент — таких как «Инженерные батальоны в бою» (The Fighting Seabees), «Флот вступает в действие» (The Fleet’s In), «Остров Уэйк» (Wake Island) — заинтересуют кого-либо, кроме киноведов, но одна картина настолько любима зрителями и сейчас, что ее уже никто не воспринимает как фильм о Второй мировой войне’ – я говорю о «Касабланке» (Casablanca).

Лишь спустя годы после окончания войны начали появляться произведения такого уровня, как «Лучшие годы нашей жизни» (The Best Years of Our Lives) или «Нагие и мертвые» (The Naked and the Dead). Пока она шла, такой фильм, как «Мост через реку Квай» (The Bridge Over the River Kwai), проникнутый ощущением бессмысленности происходящего, никогда не был бы снят, а циничный экзистенциалистский гротескный роман вроде «Уловки-22» (Catch-22) ни за что бы не напечатали. Отстраненность достигается на расстоянии, и еще больший временной отрезок нужен, чтобы появились самые лучшие произведения о войне — такие, например, как исторические труды покойного Корнелиуса Райана (Cornelius Ryan), неизменно пользовавшиеся широкой популярностью у американской аудитории. Можно сказать, что именно мастерские произведения Райана, — и сами книги, и их экранизации — «Самый длинный день» (The Longest Day), «Последняя битва» (The Final Battle) и «Далекая переправа» (A Bridge Too Far) — создали основу для нынешнего повышенного интереса к Второй мировой, и прочно вошли в нашу «общенациональную память» о том времени.

Пристальное внимание американцев ко Второй мировой войне — не большая и не меньшая загадка, чем вековечная завороженность человечества войнами вообще. Этот феномен и понятен, и противоестественно загадочен — как сама человеческая природа. Казалось бы, любой разумный человек должен стремиться как можно скорее забыть кровавый лик войны. Тем не менее, людей всегда тянуло к войне, они вспоминают ее, возвышают, ищут в ней вечные истины. В конце концов, ничто так не обнажает суть вещей, как война — она выявляет, обостряет и усиливает любые чувства и стремления — как хорошие, так и дурные.

Оскар Уайльд говорил: интерес к войне связан с тем, что в ней находят обаяние порочности. Его гипотеза: «Когда ее сочтут пошлой, она утратит свою популярность». Очевидно, пока пошлость войны не пересилила ее порочного обаяния, или присущего ей элемента «авантюрности», пусть и переживаемого вами опосредованно, на чужом опыте. Но даже если оставить это за скобками, Вторая мировая еще долго будет оставаться в Америке популярной темой — хотя бы потому, что миллионы людей по-прежнему считают ее «звездным часом» истории нашей страны.

 

Танковая дуэль рядом с Кельнским собором

Друзі не залишать!

Танковая дуэль рядом с Кельнским собором

Изображение дуэли между немецким танком «Пантера» и американским «Першингом», произошедшей 6 мая 1945 года, некоторые люди считают фальшивкой. Однако подобные подозрения необоснованны, считает независимый ученый Дирк Люрбке (Dierk Luerbke).

Руины и развалины. Центр Кельна, рейнской метрополии, когда-то гордившейся своей красотой, 6 марта 1945 года состоял лишь из остатков зданий, пострадавших в результате обстрелов, сгоревших и обрушившихся. Были повреждены и две башни Кельнского собора. Но в самих развалинах таилась опасность: они предоставляли вражеским солдатам великолепную защиту. Именно поэтому американские солдаты роты «F» 32-го танкового полка при продвижении вперед в центре города вели себя осторожно — два танка «Шерман» прикрывали их путь по улице Komoedienstrasse в сторону Рейна.

Американские мотопехотинцы медленно продвигались вперед. Вскоре после 14.00 большие горы обломков преградили путь обоим танкам. Они остановились и стали ждать прибытия на место подразделений инженерных войск с тяжелой техникой.

Но в этот момент в правый «Шерман» попали два снаряда, и он сразу же загорелся. Трое человек из состава его экипажа погибли сразу или через короткое время после попадания снарядов. В тот момент из развалин главного вокзала Кельна вел огонь немецкий танк «Пантера».

Несколько военных корреспондентов сопровождали американских солдат по мере их продвижения к центру Кельна: Майк Левин (Mike Levin) из новостного агентства Overseas News Service, Эрик Шваб (Eric Schwab) из французского новостного агентства AFP, Алан Джексон (Alan Jackson) из агентства International News Service, фотограф Фред Рэмедж (Fred Ramage), а также несколько операторов, в том числе Джим Бейтс (Jim Bates).

Поскольку на месте боя присутствовало так много репортеров, то обстрел танка «Шерман» был подробно задокументирован, как и все последующие события. Из-за необычно большого количества фотографий произошедший вслед за обстрелом бой стал известен во всем мире, и его стали называть «танковая дуэль в Кельне». Но имел ли место этот бой на самом деле? Или речь в данном случае идет об инсценировке?

Именно такой точки зрения уже в течение многих лет придерживается кельнский журналист Герман Рейндорф (Hermann Rheindorf). В 2008 году его действия вызвали немало шума в местных средствах массовой информации — с помощью нескольких видеоматериалов и DVD он тогда попытался подтвердить свое мнение.

Тезисы Рейндорфа не произвели особого впечатления на 52-летнего юриста Дирка Люрбке. «Снимки танковой дуэли у Кельнского собора всегда были особенно интересными для меня», — сказал он в беседе с корреспондентом газеты Welt. Вот уже почти десять лет этот историк-любитель проводит исследования, а затем публикует результаты тщательно проведенной работы на своем веб-сайте, содержащем огромное количество информации и имеющем еще десятки подстраниц.

«Как раз по той причине, что эти снимки всегда ставились под сомнение и считались американской пропагандой, мне захотелось выяснить, что предшествовало этому смертельному противостоянию у Кельнского собора», — так объясняет Люрбке свой интерес.

В результате можно констатировать: данная танковая дуэль действительно имела место 6 марта 1945 года, и все происходило именно так, как это показано на фотографиях и кинопленке. Заснятый бой является не инсценировкой, а вполне реальным событием.

После смертельного попадания в танк «Шерман» оставшиеся в живых солдаты роты «F» немного отошли назад. Затем в дело вступила «Пантера» — по сумме своих характеристик это был, вероятно, лучший боевой танк Второй мировой войны, вызывавший уважение у противника и представлявший для него большую опасность.

В тот момент по улицам Gereonstrasse и An den Dominikanern, проходящим почти параллельно по отношению к улице Komoedienstrasse, продвигались солдаты роды «E» 32-го танкового полка. Впереди шел один из немногих имевшихся в распоряжении американцев новых танков «Першинг». По своим размерам он почти не уступал «Пантере», а его 90-миллиметровая пушка была мощнее, хотя и работала несколько медленнее. Однако в ходе уличных боев большой роли подобные особенности уже не играли.

Командир танка «Першинг» Роберт Эрли (Robert Early) понимал, что он должен как можно быстрее открыть огонь по немецкому танку. Мосты через Рейн были разрушены, и поэтому отступление для экипажа танка «Пантера» было уже невозможным. Они будут сражаться, пока не израсходуют свои снаряды, и из этого должны были в любом случае исходить американские солдаты.

Эрли вылез из боевой машины, чтобы оценить ситуацию, а оператор Джим Бейтс его сопровождал. Вскоре они нашли для себя отличный наблюдательный пункт — он располагался в помещении бывшей национал-социалистической организации «Немецкий трудовой фронт» (Deutsche Arbeitsfront), на пересечении с улицей Marzellenstrasse.

Именно там и установил свою камеру Бейтс. Примерно в 120 метрах, за большой грудой обломков, заняла позицию «Пантера», и ее экипаж был готов к тому, чтобы подбить другие американские бронемашины, продвигавшиеся по улице Komoedienstrasse.

Этого не хотел допустить Роберт Эрли — он дал указание своему «Першингу» продолжить движение. Через некоторое время американский тяжелый танк появился на перекрестке. Немецкие противники, судя по всему, поняли, что справа от них что-то происходит — в любом случае они развернули башню своего танка.

Только тот имеет шанс выжить, кто откроет огонь первым. Однако командир «Пантеры» старший лейтенант Вильгельм Бартельборт (Wilhelm Bartelborth) медлил — второй танк не был похож на «Шерман». Может быть, это была немецкая бронемашина?

Капрал Кларенс Смойер (Clarence Smoyer), наводчик танка «Першинг», ждать не стал. Еще во время продвижения танка он сделал первый выстрел. Точное пропадание: «Пантера» была выведена из строя. Сразу после этого Смойер сделал второй выстрел, после которого немецкий танк загорелся.

Двое находившихся в нем солдат были разорваны на части. Другие члены экипажа получили ранения, но смогли выбраться из танка, однако один из них позднее умер в госпитале. Вильгельм Бартельборт и еще один член экипажа по фамилии Кениг (Koenig) остались живы, и для них после этой дуэли Вторая мировая война закончилась. Разрушенный танк «Пантера» стал, вероятно, наиболее часто фотографируемым объектом в Кельне, и вместе с историей о драматичном поединке он вошел в коллективную память города.

Благодаря детальному исследованию Дирка Люрбке теперь, невзирая на существовавшие ранее сомнения, можно констатировать: те изображения, которые часто появляются в документальных фильмах и книгах, не следует считать какими-то постановочными кадрами. Все это реальные события, которые произошли 6 марта 1945 года среди развалин и руин, в которые превратился в то время город Кельн.