Наполеон. Годы величия 1800–1814 В воспоминаниях секретаря Меневаля и камердинера Констана In memoriam Proctor Patterson Jones. (ОКОНЧАНИЕ)

Друзі не залишать!

 

Наполеон. Годы величия 1800–1814

В воспоминаниях секретаря Меневаля и камердинера Констана

In memoriam Proctor Patterson Jones.

(ОКОНЧАНИЕ)

 

Особенности путешествий Наполеона

Так как мы никогда не знали, в какой час или в каком направлении император начнет свою поездку, то гофмаршал, главный конюший и главный камергер высылали вперед полный набор обслуживания императора по всем возможным дорогам, которые, как они думали, его величество может избрать. Обслуживанием спальной комнаты занимались слуга и мальчик из гардеробной. Что касается меня, то я никогда не покидал персону его величества и моя карета всегда следовала непосредственно позади его кареты. Веши, которые перевозились для обслуживания императора в дороге, состояли из железной кровати со всеми ее аксессуарами, дорожного несессера с бельем, мундиров и т. д.

Я мало знаю о сервисе, связанном с конюшнями, но кухня была организована следующим образом: для перевозки кухонных принадлежностей был приспособлен фургон, напоминавший своей формой башенные часы с кукушкой на площади Людовика XV, с глубоким днищем и огромным кузовом. В днище фургона хранились вина для императорского стола и для стола высшего офицерского состава, обыкновенные вина покупались по дороге в местах, где мы останавливались. В кузове фургона складывались все кухонные принадлежности и портативная печка. За фургоном следовала карета со стюардом, двумя поварами, мальчиком, обслуживавшим печку. За основным фургоном и каретой ехал багажный фургон с продуктами и винами, чтобы пополнять первый фургон, когда в нем истощались припасы; и весь этот транспорт высылался вперед, опережая карету с императором на несколько часов. В обязанности гофмаршала входило назначение места, где вся кавалькада останавливалась для легкого завтрака. Иногда это происходило в резиденции архиепископа, иногда – в ратуше, иногда – в резиденции субпрефекта или даже мэра города, если в ней не находились какие‑либо другие важные персоны.

Прибыв в назначенный дом, стюард отдавал распоряжение о продуктах, печка растапливалась, а вертела приводились в движение; и если император выходил из кареты и принимал участие в подготовленной трапезе, то вместо провизии, поглощенной за завтраком, основной фургон немедленно, насколько это возможно, вновь заполнялся домашней птицей, кондитерскими изделиями и т. п.; перед отъездом все расходы оплачивались стюардом‑контролером, хозяину дома вручались подарки, а все, что было не нужно для дальнейшего обслуживания императора, раздавалось слугам хозяина дома.

Иногда случалось так, что император, решив, что за стол усаживаться слишком рано, или пожелав совершить более продолжительную поездку, отдавал приказ проезжать мимо назначенного места, и тогда все упаковывалось обратно в коробки и увозилось дальше по маршруту. Иногда бывало и так, что император, остановив карету в открытом поле, выходил из нее, усаживался под деревом и заказывал себе завтрак. Рустам и лакеи выносили еду из кареты его величества, в которой хранилась небольшая по размеру кухонная посуда с серебряными крышками, заполненная курами, куропатками и т. п. Вслед за этим другие путешественники также получали свои порции. Г‑н Пфистер обслуживал императора, а все остальные сопровождавшие его лица спешили проглотить свои кусочки еды. Быстро зажигались костры, чтобы подогреть кофе; и менее чем через полчаса все исчезало, а кареты вновь катились по дороге в установленном порядке, как и раньше.

Стюард императора и почти все повара прошли необходимое обучение при дворах короля и принцев. Это были господа Дану, Леонард, Руфф и Жерар. Всеми ими командовал г‑н Колин, ставший стюардом‑контроле‑ром после печального случая с г‑ном Пфистером, который сошел с ума во время кампании 1809 года. Все были знающими и ревностными слугами, и, как это было принято в системе обслуживающего персонала всех монархов, каждый департамент домашнего хозяйства имел своего шефа.

Мы двигались с большой скоростью до самой горы Сенис, но были вынуждены ехать медленнее, когда достигли перевала, поскольку погода там в течение нескольких дней была исключительно плохой, а дорога размыта дождем. Император прибыл в Милан в полдень 22‑го числа; и, несмотря на нашу задержку у горы Сенис, остальная часть маршрута была преодолена так быстро, что никто не ожидал императора.

Вице‑король узнал о прибытии отчима только тогда, когда император был уже в полулье от города, но тут же поспешил встретить нас, сопровождаемый небольшой группой придворных. Император приказал остановить карету и, как только открылась дверца, протянул руку принцу Евгению и ласковым тоном произнес: «Иди сюда, подсаживайся к нам, мой милый принц, мы появимся в городе вместе».

Несмотря на искреннее изумление, вызванное этим неожиданным визитом, едва мы въехали в город, как уже все здания сверкали иллюминацией, а удивительные по красоте дворцы, такие, как Литта, Казани, Мелци и многие другие, сияли тысячами огней. Император отправился во дворец, служивший резиденцией вице‑королевы. Ибо ни к одной женщине император не проявлял такого искреннего внимания и уважения, как к принцессе Августе; и в самом деле, никогда не встречал более прекрасной и более безупречной женщины. Было просто невозможно говорить о красоте и добродетели в присутствии императора без того, чтобы он не привел вице‑королеву в качестве примера. Принц Евгений был весьма достоин такой совершенной жены.

Император провел много времени с вице‑королевой, чей ум не уступал ее дружелюбию и красоте. В Милан он возвратился к обеду. Вечером я сопровождал его величество в театр «Ла Скала». Император не остался там до конца оперы, удалившись пораньше в свои апартаменты, где и проработал большую часть ночи, что, однако, не помешало нам быть на пути в Верону еще до восьми часов утра.

Его величество не делал остановок между Брешией и Вероной. Я был бы очень рад, если бы у меня было время, чтобы на маршруте ознакомиться с достопримечательностями Италии; но это непросто было сделать, находясь в свите императора, так как он останавливался в пути только ради инспектирования войск и предпочитал посещать фортификационные укрепления и руины.

Дорога в Венецию

Хотя была уже поздняя осень, я с большим удовольствием наблюдал за пейзажем, который ожидает путешественника по дороге из Вероны в Виченцу.

В конце дня, который я провел просто восхитительно среди этих плодородных полей, я приехал в Виченцу, где власти города вместе с почти всем населением ожидали императора под величественной триумфальной аркой. Мы сильно проголодались. К счастью, члены магистрата Виченцы знали это, и их речи заняли только несколько минут.

В назначенное время император сел в карету, и мы вскоре мчались со скоростью молнии по дороге в Стра, где провели ночь. Очень рано следующим утром мы отправились дальше, следуя по небольшой дамбе, воздвигнутой среди болот. Ландшафт был почти таким же, но, тем не менее, не такой красивый, как тогда, когда мы ехали из Вероны в Венецию.

Венеция

Прибыв в Фузину, император увидел, что его уже ожидали власти Венеции. В Фузине он пересел в «пеоту», так называлась лучшая гондола деревни, и на ней отплыл в Венецию. Мы же следовали за императором в маленьких черных гондолах, которые выглядели словно плавающие гробы, покрывавшие почти всю поверхность реки Бренты; и ничего не могло быть более странного, чем слушать восхитительные вокальные концерты с этих гондол, вид которых навевал такие мрачные мысли. Когда мы достигли устья реки, то были вынуждены ждать открытия шлюзов почти тридцать минут.

Миновав, наконец, реку Бренту, мы оказались в заливе и увидели вдали поднимавшийся из самого моря изумительный город Венецию. Со всех сторон появились гребные шлюпки, гондолы и судна значительных размеров, заполненные празднично одетыми богатыми венецианцами и всеми лодочниками города. Все эти плавательные средства проплывали мимо нас, возвращались обратно, пересекались друг с другом, перемещались в самых разных направлениях, совершая при этом свои маневры с удивительным искусством и скоростью.

Император стоял на корме «пеоты» и, когда какая‑нибудь гондола проплывала вблизи него, отвечал на приветственные возгласы «Да здравствует Наполеон, император и король!» одним из тех глубоких поклонов, которые отвешивал с изумительной грацией и достоинством, когда, не склонив головы, снимал шляпу и плавно опускал ее почти до колен.

Эскортируемый этой бесчисленной флотилией, в которой «пеота» города, судя по всему, была гондолой адмирала, его величество, в конце концов, достиг Большого канала, который проходил между великолепными дворцами, разукрашенными лозунгами и заполненными зрителями. Император вышел из гондолы перед дворцом прокуратов, где его встретили депутация членов Сената и представители венецианской аристократии.

Вице‑король и гофмаршал присутствовали в тот вечер в спальной комнате, когда император готовился ко сну; раздевая его, я услышал часть разговора, который сосредоточился на теме правительства Венеции до союза этой республики с Французской империей. Говорил почти только один его величество, принц Евгений и маршал Дюрок всего лишь вставляли несколько слов в разговор, словно для того, чтобы воодушевить императора на новое развитие темы, не дать ему замолчать и, таким образом, помешать ему слишком рано прекратить свои рассуждения, поскольку его величество взял на себя всю нить беседы, оставив другим возможность только изредка что‑то сказать. Так он поступал часто, но никому не приходила в голову мысль пожаловаться.

Как я только что сказал, его величество вел разговор о прежнем государстве Венеции, и из того, что он поведал по этому поводу, я узнал больше, чем смог бы узнать из самой интересной книги. Когда вице‑король отметил, что несколько патрициев сожалеют о своей прошлой свободе, император воскликнул: «Свобода, ну что за чепуха! Свобода никогда не существовала в Венеции, за исключением тех немногих аристократических семей, которые угнетали остальное население. Свобода с Советом десяти! Свобода с государственными инквизиторами! Свобода с самыми знатными людьми, выступавшими в роли доносчиков, и с венецианскими подземными тюрьмами и расстрелами!» Маршал Дюрок высказал мысль, что, в конце концов, эти жестокие условия жизни были основательно смягчены. «Да, несомненно, – ответил император. – Лев Святого Марка постарел, у него нет больше ни зубов, ни когтей! Венеция стала всего лишь тенью своего прежнего «я», и ее последний дож, оказавшись сенатором Французской империи, посчитал, что его повысили в ранге».

Его величество, обратив внимание на то, что это высказывание вызвало у вице‑короля улыбку, весьма мрачным тоном добавил: «Я не шучу, джентльмены. Римский сенатор гордился, что он значит больше, чем король; французский сенатор, по крайней мере, не уступает в своем ранге дожу. Я хочу, чтобы иностранцы привыкли выказывать самое большое уважение к конституционным властям империи и относились с подобающим вниманием даже к простому титулу гражданина Франции. Я позабочусь о том, чтобы это было обеспечено. Спокойной ночи, Евгений. Дюрок, прими все меры, чтобы завтрашний прием был таким, каким он должен быть. После церемонии мы посетим арсенал. Прощайте, господа. Констан, вернись через десять минут, чтобы потушить свет: мне хочется спать. В этих гондолах чувствуешь себя, словно младенец в люльке».

Меневаль

Визит Люсьена к Наполеону

Император получил письмо от своего брата Люсьена. Меня послали, чтобы я привез его из гостиницы. Я проводил его в кабинет Наполеона через тайный вход, так как Люсьен сказал, что не хочет, чтобы кто‑нибудь его видел. Покидая императора, Люсьен был сильно взволнован, по его лицу текли слезы. Я отвез его в гостиницу и уже там узнал, что император твердо настаивал на том, чтобы Люсьен вернулся во Францию или принял предложение об иностранном троне, но что условия, которые император навязывал ему, наносят удар по его любви и политической самостоятельности. Люсьен просил меня попрощаться за него с императором. «Может быть, навсегда», – добавил он.

Констан

Экскурсия по Венеции

Тем не менее император не принял венецианский стиль жизни и отправлялся спать в тот же час, что и в Париже, и только тогда, когда он не проводил день за работой со своими министрами, он катался на гондоле по лагуне или осматривал основные достопримечательности и общественные здания Венеции; и в компании с императором я, таким образом, увидел собор Святого Марка и старинный Дворец дожей.

Когда мы покидали Венецию, императора провожала до берега такая же многочисленная толпа, как и во время его прибытия в город. 30 декабря мы вновь перебрались через гору Сенис и вечером 1 января 1808 года прибыли в Тюильри.

VI. Гражданские вопросы

Меневаль

Цивильный лист

Доходные статьи императорского цивильного листа, состоящие из двадцати пяти миллионов франков, ежегодно выплачиваемых общественным казначейством, и доходов от императорских владений, составляли тридцать или тридцать один миллион франков. Наиболее крупные расходы были связаны с содержанием императорских зданий и покупкой для них мебели, а также с деятельностью департаментов главного конюшего, гофмаршала, главного камергера и воинского обслуживания императорского двора. Содержание зданий поглощало три миллиона франков в год, а мебель стоила один миллион восемьсот тысяч франков. В обычный год департамент главного конюшего расходовал четыре миллиона франков, гофмаршала – три миллиона и главного камергера примерно столько же.

Воинское обслуживание императорского двора стоило восемьсот тысяч франков. Бюджет департамента главного камергера включал в себя жалованье свиты императрицы, камергеров, расходы на содержание служебных помещений, библиотек, географических карт, привратников, швейцаров, жалованье слугам и достигал почти ста двадцати тысяч франков; церковная музыка, музыка в апартаментах и театральные представления стоили чуть больше девяноста тысяч франков.

Одежда императора обходилась в двадцать тысяч франков, а расходы на гардероб императрицы и ее личный кошелек достигали шестисот тысяч франков. Ежегодные сбережения от доходных статей императорского цивильного листа составляли тринадцать‑четырнадцать миллионов франков. Таким образом, благодаря порядку и умелому управлению всеми делами, которых удалось добиться в его доме, император смог содержать свой двор, не менее великолепный, чем любой другой монарший двор, и накопить состояние в размере более ста миллионов франков, часть которого в золотых и серебряных монетах хранилась в подвалах Тюильри в сейфах, запертых тремя ключами. (Что случилось с этим сокровищем, см. дальше.)

Строгое и дотошное внимание, которое Наполеон уделял вопросу расходования денежных средств, послужило причиной для обвинения его в алчности.

Назначение генерала Кларка

Я понял, что мне необходим помощник, и сказал об этом императору. Именно тогда у него возникла идея учредить два поста секретаря кабинета и, соответственно, назначить на один из этих постов генерала Кларка. Наполеон сообщил мне, что, не желая нарушать стройность единства работы его личного кабинета, он решил возложить на генерала пост секретаря кабинета со специфическим родом занятий, а именно: поручить ему переписку с военным министерством и военно‑морским министерством, и это будет заметным сокращением моей ежедневной работы. В соответствии с этим решением генерал Кларк обосновался в личном кабинете. Но необходимость посылать за ним каждый раз, когда надо было писать его министрам, часто заставляла императора отказываться от его услуг; одним словом, пост генерала Кларка выродился в синекуру. Второй пост секретаря кабинета был также вакантным, когда проходила военная кампания 1805 года. Генерал Кларк, который сопровождал императора в этой кампании вместе со мной, был назначен губернатором Вены.

Прошел еще один год без каких‑либо изменений в системе работы кабинета. Я повторил свою просьбу. Более всего я нуждался в том, чтобы меня освободили от необходимости сортировать письма, на которые уже были даны ответы. Мои многочисленные обязанности не давали мне возможности содержать все эти бумаги в достаточно сносном порядке, чтобы по первому требованию можно было найти любой проект письма или депеши, который император мог захотеть увидеть. Наполеон продолжительное время уклонялся от того, чтобы удовлетворить мою просьбу.

Видя, что император каждый день откладывает выполнение своего обещания, я почувствовал себя обескураженным и заболел, скорее от треволнений, чем оттого, что переработал. Прослышав об этой новости, император проявил озабоченность и направил ко мне доктора Корвисара, которому поручил передать мне добрые пожелания. В ожидании моего выздоровления он вызвал к себе личного секретаря Жозефины. Г‑н Дешан был способен на более серьезную работу и, хотя он перешел границу среднего возраста, всегда был полон жизни и бодрого настроения. С самого начала Наполеон потерял надежду на то, что сможет приучить его к своему стилю работы и особенно писать под его диктовку. По очереди он пробовал использовать в этой роли генерала Дюрока, дежурного адъютанта и государственного секретаря. Я слышал, что, когда человек, которому император диктовал, не успевал записывать достаточно быстро, император обычно восклицал: «Я не могу повторять. Вы заставляете меня терять нить мыслей. Где Меневаль?» Показывая на беспорядок на письменном столе, он, бывало, кричал: «Если бы у меня здесь был Меневаль, я бы быстро разобрался со всем этим». Он также обычно повторял, что откладывает всю важную работу до моего выздоровления.

В действительности вся моя заслуга состояла в том, что я настолько был знаком с делами Наполеона, их связью между собой и направлением их развития, что, благодаря этим моим знаниям, мог предвидеть их дальнейший ход и конечный результат. Кроме того, мне помогало знание его стиля и оригинальной манеры высказывать мысли. Я не знал каких‑либо методов скорописи и поэтому был не в состоянии записывать слова императора буквально; но я обычно записывал ключевые моменты материала, который он мне диктовал, и использовал их в качестве памятной записки, а также заносил в блокнот его наиболее характерные выражения. Обычно я переписывал письма почти в тех же выражениях, которые он использовал. Когда он перечитывал письмо, прежде чем подписать его, – а это случалось только тогда, когда послание касалось деликатного вопроса или когда проблема полностью поглощала его внимание, – то он обычно отмечал, что я пишу в его собственном стиле – если мне позволительно использовать это его выражение.

Должен признаться, что мое тщеславие было удовлетворено, когда я слышал передаваемые мне оценки моей работы, и мысль о том, что император придает важное значение моей помощи и моей работе, вскоре способствовала восстановлению моих сил и моей уверенности. И когда я вновь появился в кабинете императора после четырех дней отсутствия, то могу сказать, не хвастаясь, что был встречен с большой радостью. Я почувствовал, что отношение Наполеона ко мне стало более доброжелательным, чем когда‑либо. Он поручил мне порекомендовать ему кого‑нибудь на должность моего помощника, добавив, что оставляет этот выбор полностью на мою ответственность. Было предложено имя г‑на Фэна, тут же принятое императором.

Император опубликовал декрет от 3 февраля 1806 года о новой организации работы его кабинета. В соответствии с условиями этого декрета служба императорского кабинета поручалась секретарю, имеющему ранг министра, в подчинении которого находились докладчик по ходатайствам и петициям, а также хранитель архивов. Я был назначен на должность секретаря в ранге министра и один должен был представлять на подпись все записки и письма, которые диктовал император. Один только я имел право входить в кабинет монарха. Мне было поручено хранить ключи от письменного стола императора и от его портфелей. Если в мое отсутствие император диктовал какую‑либо записку или письмо или проделывал какую‑либо часть работы, то по моему возвращению мне немедленно должны были передаваться копия или, по крайней мере, проект этой работы.

В течение первых лет документы, связанные с делами, которые, по мнению императора, не заслуживали того, чтобы отправлять их в архив, складывались в небольшой ящик из красного дерева, стоящий в кабинете. Ключ от этого ящика оставался у секретаря в ранге министра. Эта предосторожность соблюдалась два или три года, по истечении которых все документы и бумаги, за малым исключением, немедленно отправлялись в архив.

Констан

Усовершенствование гражданского строительства и связанные с ним планы

Мы прибыли в Париж 1 января 1808 года в девять часов вечера; и так как строительство театра дворца Тюильри было теперь закончено, то в ближайшее воскресенье после возвращения его величества в великолепном зале театра было дано представление «Гризельды» г‑на Паэра. Ложи их величеств были расположены перед занавесом, на противоположных друг от друга сторонах. Они представляли собой очаровательную картину с опущенными сверху шелковыми портьерами карминового цвета, образующими фон для широких подвижных зеркал, в которых, по желанию, отражались зал со зрителями или сцена. Император, все еще находившийся под впечатлением воспоминаний об итальянских театрах, беспощадно критиковал театр в Тюильри, говоря, что он неудобен, плохо спланирован и слишком большой для дворцового театра; но, несмотря на всю эту критику, когда настал день торжественного открытия и император убедился в необычно высокой изобретательности г‑на Фонтена, которая проявилась в том, что ложи так были расположены, что позволяли лицезреть наряды дам во всем их блеске, его величество казался вполне удовлетворенным и обязал герцога Фриульского, маршала Дюрока, передать г‑ну Фонтену поздравления, которые тот вполне заслужил.

Через неделю мы увидели оборотную сторону медали. В тот день на сцене были показаны «Синна» и комедия, название которой я забыл. Была такая холодная погода, что мы были вынуждены покинуть театр сразу же после трагедии, в результате чего император, не жалея сил, осыпал проклятиями зал театра, который, как он заявил, пригоден только для того, чтобы его сжечь. Был вызван г‑н Фонтен, обещавший сделать все, что в его силах, чтобы избавиться от всех выявленных неудобств; и в самом деле, с помощью новых печей, подложенных под скамейки второго яруса лож, через неделю в зале стало тепло и уютно.

В течение нескольких недель после нашего возвращения в Париж император занимался исключительно вопросами строительства и его усовершенствования. Сначала внимание его величества привлекла Триумфальная арка на площади Карусель, с которой были сняты леса, чтобы позволить императорской гвардии по возвращении из Пруссии проехать под нею. Этот памятник был почти закончен, за исключением нескольких барельефов. Император критическим взглядом оглядел арку из окна дворца и заявил, при этом два или три раза нахмурив брови, что это массивное сооружение больше напоминает павильон, нежели ворота, и что он бы предпочел, чтобы арка была сооружена в стиле въездных ворот Сен‑Дени.

После тщательного осмотра различных строительных работ, начавшихся или продолжавшихся со времени его отъезда из Парижа, его величество послал за г‑ном Фонтеном и, обсудив с ним в течение продолжительной беседы все, что он считал достойным одобрения или осуждения, сообщил ему свои намерения относительно планов присоединения Тюильри к Лувру, которые ему представил архитектор. Император и г‑н Фонтен согласились, что эти здания должны быть соединены двумя крыльями, первое из которых должно быть закончено через пять лет, и с этой целью на его строительство ежегодно будет отпускаться по миллиону франков; и что второе крыло должно быть сооружено на противоположной стороне и простираться от Лувра к Тюильри, образуя таким образом идеальную площадь, в центре которой будет возведено здание оперного театра, изолированного со всех сторон, но соединенного с дворцом подземной галереей. Галерея, образующая двор перед Лувром, должна быть открыта для посещения публики в зимнее время и украшена статуями, а также кустарниковыми насаждениями, сейчас находящимися в ящиках в саду Тюильри; и в этом дворе его величество намерен был воздвигнуть арку, подобную той, что сооружалась на площади Карусель. Наконец, все эти красивые здания предполагалось использовать в качестве жилого помещения для высших офицеров императорской короны, в качестве манежа и т. д. Необходимые расходы на все это оценивались приблизительно в сорок два миллиона франков.

Император был занят мыслями о строительстве дворца искусств, нового здания для императорской библиотеки на месте, которое занимала фондовая биржа, дворца для фондовой биржи на набережной Дезэ, реставрации Сорбонны и отеля Субиз, триумфальной колонны в Нейи, фонтана на площади Людовика XV, сносе Отель‑Дье, чтобы украсить кафедральный квартал, сооружении четырех больниц в Монпарнасе, в Шайо, на Монмартре и в пригороде Сен‑Антуана и т. д. Планы были грандиозными, и, вне всякого сомнения, он бы их осуществил. Часто говорилось, что, будь он жив, Париж не имел бы себе равных во всем мире.

В то же самое время его величество вынес решение о том, как должна выглядеть триумфальная арка на площади Этуаль, о чем так долго продолжались дебаты и для строительства которой все архитекторы империи представили свои планы.

Версаль

Император был также очень заинтересован в реставрации Версальского дворца. Г‑н Фонтен представил его величеству план первого этапа восстановления дворца. В соответствии с условиями этого плана, требующего шесть миллионов франков, император и императрица должны были получить комфортабельную резиденцию. Его величество, который любил все грандиозное, красивое, величественное, но в то же время экономное, написал под этой оценкой следующее замечание, о котором г‑н Боссе таким образом сообщает в своих мемуарах:

«Планы в отношении Версаля должны быть тщательно рассмотрены. Те планы, которые представил г‑н Фонтен, являются очень разумными, реставрация дворца оценивается в шесть миллионов; но эта сумма включает в себя помещения вместе с реставрацией часовни и театра, достаточно комфортабельного только для нынешнего использования, но не такого, каким он должен стать в будущем.

В соответствии с этим планом император и императрица должны иметь свои апартаменты; но нам следует помнить, что эта сумма должна также обеспечить проживание для принцев, высших и младших по чину офицеров.

Также необходимо знать, где будет размешена оружейная фабрика, которая будет необходима в Версале, поскольку Версаль вводит серебро в обращение.

Будет необходимо из этих шести миллионов изыскать средства для того, чтобы найти шесть мест для проживания принцев, двенадцать помещений для высших офицеров и пятьдесят для младших по чину офицеров.

Только тогда мы сможем объявить Версаль нашей резиденцией и проводить там лето. Прежде чем принять эти планы, нужно, чтобы архитектор, который возьмется за их исполнение, удостоверился, что они могут быть выполнены в пределах предложенной суммы».

Визит в студию Давида

Через несколько дней после своего приезда, 4 января 1808 года, их величества, император и императрица, нанесли визит знаменитому Давиду в его студии в Сорбонне, чтобы посмотреть на великолепную картину коронации Наполеона, которая только что была закончена. Свиту их величеств составляли маршал Бессьер, адъютант императора, г‑н Лебрен, несколько придворных дам из дворца и камергеры.

Император и императрица долго и с восхищением рассматривали эту прекрасную картину, и художник чувствовал себя на вершине славы, когда слышал, как его величество называл по очереди имена всех персонажей, изображенных на картине, ибо сходство было поистине удивительным.

«Как все это грандиозно! – воскликнул император. – Как прекрасно! Как рельефно выписаны все фигуры! Как правдиво! Это не картина, на ней все фигуры просто живут! Я вижу вдали доброго месье Вьена».

Г‑н Давид ответил: «Да, сир, я хотел выразить мое восхищение своим выдающимся учителем, поместив его в этой картине, которая, принимая во внимание ее сюжет, будет наиболее знаменитой из моих работ». Затем в разговор вступила императрица, показывая императору, как удачно г‑н Давид уловил и изобразил интересный момент, когда император будет вот‑вот коронован. «Да, – согласился его величество, рассматривая этот эпизод на картине с удовольствием, которое он и не пытался скрыть, – момент действительно выбран очень хорошо, и вся сцена идеально изображена; обе фигуры выглядят прекрасно», – и говоря это, император взглянул на императрицу.

Его величество продолжал изучать картину во всех ее деталях и особенно похвалил изображение группы итальянского духовенства около алтаря, – эпизод, который был придуман художником. Он, видимо, хотел только, чтобы Папа Римский был изображен более динамично в тот момент, когда он готовился благословить императора, а также, чтобы корону императрицы нес наместник кардинала.

Визит их величеств был долгим и продолжался до тех пор, пока сгустившиеся сумерки не предупредили императора о том, что настало время возвращаться.

Г‑н Давид проводил его до дверей студии; и там, резко остановившись, император снял шляпу и весьма элегантным поклоном засвидетельствовал уважение такому выдающемуся таланту. Императрица усилила восторженное волнение, которым было переполнено, судя по всему, все существо г‑на Давида, добавив несколько очаровательных слов признательности.

Напротив картины, посвященной коронации императора, находилась картина «Сабинянки». Император, который понял сильное желание г‑на Давида выставить эту картину, дал указания, покидая студию, выяснить, нельзя ли этой картиной украсить большую галерею Тюильри.

Меневаль

Отчет академии

Декрет, датированный мартом 1802 года, потребовал от академии представить правительству в Государственном совете общий список достижений и доложить о положении дел в науке, литературе и искусстве, начиная с 1789 года и до последних дней. Этот отчет должен был быть готов в сентябре 1803 года. Чрезвычайные обстоятельства, такие, как разрыв Амьенского мира, комплектование и боевое снаряжение флотилии в Булони, а также войны с Австрией и Пруссией, помешали представлению императору этого важного документа. И только в феврале и марте 1808 года, до своего отъезда в Байонну, император смог выслушать этот отчет.

Первой им была принята депутация отделения Академии физико‑математических наук. В качестве докладчиков выступали академики Деламбр и Сувье. Император был поражен красноречием и ясностью мышления г‑на Сувье, который говорил на протяжении нескольких часов. Сделав исключение из своего правила не отрывать ученых от их исследований, Наполеон назначил г‑на Сувье докладчиком в Государственном совете и поручил ему важный пост в имперском университете. 19 февраля отделение древней истории и литературы в лице г‑на Дасье представило свой доклад. Через неделю наступила очередь отделения литературы и словесности, от которого выступал Шенье. Отделение изящных искусств завершило список отделений гуманитарных знаний академии отчетом, который представил секретарь этого отделения г‑н Лебретон. С каждой депутацией Наполеон обменялся мнениями, выразив каждому докладчику удовлетворение результатами исследований и работы.

Гарнье – потерянная картина

На выставке картин в том же году он выразил пожелание быть изображенным в полный рост в своем кабинете, а также распорядился, чтобы и я тоже появился в этой картине пишущим под его диктовку. Художник Гарнье получил заказ нарисовать эту картину. Получилось так, что я отсутствовал в Париже, когда художник работал над ней, поскольку я сопровождал императора в одной из его поездок. Художник Изабо был столь любезен, что согласился способствовать устранению этой возникшей помехи тем, что помог Гарнье по памяти сделать набросок, и, когда я вернулся в Париж, Гарнье попросил меня попозировать перед ним.

Не знаю, каким образом до ушей императора дошло, что картина в том виде, в котором она была исполнена, оставляет желать много лучшего, но он приказал генералу Дюроку написать записку по существу вопроса г‑ну Денону, генеральному директору музеев, который взял художника под защиту.

Наконец, картина была принята и вывешена в одной из галерей Тюильри. В 1814 году она была отправлена в чулан со всеми остальными картинами, чей сюжет касался истории «узурпатора», или же была возвращена автору, как и другие произведения подобного рода, отданные обратно художникам. Обнаружив ее в 1839 году у торговца картинами, сын одного из моих старых друзей, граф Лепаруа, выкупил картину на память об императоре, к которому он испытывал привязанность, и в знак дружбы, которая связывала меня с его отцом.

Наполеон. Годы величия 1800–1814 В воспоминаниях секретаря Меневаля и камердинера Констана In memoriam Proctor Patterson Jones.

Друзі не залишать!

Наполеон. Годы величия 1800–1814

В воспоминаниях секретаря Меневаля и камердинера Констана

In memoriam Proctor Patterson Jones.

(НАЧАЛО)

Мне хотелось быть справедливым и объективным.

Я не претендую на то, чтобы раскрывать только секреты: в правлении Наполеона было гораздо тайн, чем принято считать.

Однако о некоторых вещах, которых я рассказываю, известно или вообще ничего не известно…

Клод‑Франсуа де Меневаль, личный секретарь Наполеона.

Насколько это возможно, я старался быть в курсе всего, что написано о моем бывшем хозяине, его семье и его дворе.

Когда в этих книгах, многие из которых, по правде говоря, являют собой жалкий набор сумбурных фраз, я находил искаженные, ошибочные или клеветнические утверждения, мне доставляло истинное удовольствие восстанавливать истину.

Констан Вери, личный камердинер Наполеона.

 

Предисловие секретаря Наполеона

В последние дни жизни на острове Святой Елены Наполеон в своем завещании выразил пожелание, чтобы некоторые лица, в список которых он соблаговолил включить и мое имя, принимали участие в жизни и воспитании его сына. Они также должны были довести до его сведения информацию, которая могла бы представить для него особый интерес. Преждевременная кончина прямого наследника этого великого человека не помешала мне выполнить завещанную миссию в части, касающейся лично меня.

Прежде чем я приступил к выполнению поставленной передо мною задачи, меня довольно долго одолевали сомнения, поскольку вполне обоснованное отсутствие уверенности в собственных возможностях заставляло опасаться, что мне не под силу взяться за порученное дело; но возрастной фактор заставил меня поторопиться и восстановить в памяти все то, что было связано непосредственно с личностью императора.

И каким бы неискусным ни оказалось мое перо, я все же попытаюсь набросать портрет – пусть далекий от совершенства, но правдивый по существу – этого великого человека.

Я попытаюсь показать Наполеона таким, каким он был на самом деле и, поскольку по мере узнавания он будет подвергаться все большему осуждению, я не стану придавать особого значения упрекам в слепом обожании этого великого человека, которые будут адресованы мне неисправимо предубежденными личностями.

Мне хотелось быть справедливым и объективным.

Я не претендую на то, чтобы раскрывать только секреты: в правлении Наполеона было гораздо меньше тайн, чем принято считать. Однако о некоторых вещах, о которых я рассказываю, известно мало или вообще ничего не известно. Существует ряд вопросов, обсуждение которых зашло в тупик. Я старался на них дать ответ. Среди событий, о которых я поведал, есть такие, которые представляют исключительный интерес, поскольку их последствия привели к необычным решениям. Некоторые события приобретают ценность хотя бы потому, что непосредственно связаны с личностью Наполеона. Основная цель, которую я ставил перед собой, воскрешая в памяти воспоминания, – в том, что они, повторяю, возможно, окажутся полезными будущему историку Наполеона.

Клод‑Франсуа де Меневаль

Жиф‑сюр‑Иветт, 1843

Биография Клода‑Франсуа Меневаля

Клод‑Франсуа де Меневаль родился в 1778 году, в год смерти Вольтера. Его отец, умерший рано, работал таможенным агентом, отвечая за тоннажный сбор за вина и спиртные напитки. Юный Меневаль учился в школе Мазарини. Позднее он познакомился с Луи Бонапартом, будущим королем Нидерландов, который был одного возраста с Меневалем. Луи порекомендовал его своему брату Жозефу, и тот сделал Меневаля своим секретарем и доверенным лицом. Меневаль получил прекрасное литературное образование под руководством таких хорошо известных профессоров, как ученик Вольтера философ Палиссо и филолог Домерг. В сотрудничестве с Жозефом Бонапартом он написал несколько литературных произведений, одно из которых, а именно «Мойна, она же пейзанка из Мон‑Сени», было поставлено в театре.

Поскольку Меневаль бегло говорил на английском языке, что было довольно нетипично для француза того времени, он принимал активное участие в переговорах о заключении договора с Соединенными Штатами в Мортефонтене по поводу морских торговых связей между Францией и Соединенными Штатами, в переговорах о мирном соглашении с Австрией, проводимых в Люневиле, и в мирных переговорах с Англией в Амьене. После увольнения Наполеоном Бурьенна в 1802 году на Меневаля возложили обязанности личного секретаря первого консула. Он оставался в правительственном кабинете Наполеона вплоть до 1813 года, а потом стал секретарем императрицы Марии Луизы.

В правительственном кабинете Наполеона Меневаль управлял делами императорского казначейства, а также под руководством императора готовил отчеты и вел деловую переписку. В его ведении находились секретные архивы, и ему поручалась работа по уточнению и хранению государственных географических карт. Не обладая официально должностью, он практически был во главе кабинета министров монарха.

Служебные обязанности Меневаля требовали от него постоянного присутствия при Наполеоне не только в мирное время, когда Наполеон был занят управлением государства, но и во время военных кампаний, когда император присутствовал на полях сражений.

Так как Наполеон диктовал очень быстро, то Меневаль разработал свой собственный метод скорописи, тем самым став одним из изобретателей современной стенографии.

Он был постоянным участником переговоров конференций в Тильзите и Эрфурте и сопровождал императора во время русской кампании. После отступления из Москвы Меневаль, будучи больным, обратился к императору с просьбой освободить его от обязанностей. Именно тогда он стал секретарем императрицы Марии Луизы. В этой должности он последовал за ней в Вену в 1814 году, затем в период «Ста дней» он вновь был прикомандирован к императору. Наполеон предложил ему титул графа и герцога, а также ранг министра, но Меневаль все эти предложения отклонил. Он хотел последовать за императором на остров Святой Елены, но в последнюю минуту по распоряжению временного правительства были закрыты парижские заставы, и Меневаля не пустили в Мальмезон.

Он настойчиво требовал от официальных лиц английского правительства разрешения присоединиться к Наполеону в ссылке, но его усилия не увенчались успехом. Он больше не увидел Наполеона.

После крушения империи Меневаль и его семья обосновались в Жиф‑сюр‑Иветт в долине Шеврез, и именно там он написал свои мемуары. Он состоял в переписке с братьями Наполеона, особенно с Жозефом, который эмигрировал в Соединенные Штаты.

В годы отставки его ждала трудная работа. Он согласился стать одним из репетиторов беспокойного по характеру графа Леона – внебрачного сына Наполеона, рожденного в 1806 году Элеонорой Денюэль де ла Плень.

В 1808 году Меневаль женился на шестнадцатилетней Виргинии Жозефине Конт де Монверно, двоюродной сестре философа Огюста Конта. У них родились три сына и три дочери. Один из сыновей стал полковником‑ординарцем Наполеона III и позднее был назначен префектом императорского дворца. Второй сын получил пост чрезвычайного посланника и полномочного министра Франции в Баварии, после смерти жены он был посвящен в сан епископа. Третий сын Меневаля скончался, не оставив после себя потомства.

Из трех дочерей Меневаля одна вышла замуж за графа Мюрата, племянника Неаполитанского короля Иоахима Мюрата. Две другие дочери вышли замуж за офицеров императорской армии.

Меневаль скончался в 1850 году и оставил о себе память как добросовестный, добрый и скромный человек. Он был неутомимым тружеником и искусным советником. Свои мемуары он заканчивает такими словами: «Судьба благоволила мне, хотя я ничего не просил».

Барон Клод‑Наполеон де Меневаль

Версаль

Предисловие камердинера Наполеона

Прикомандированный к персоне императора Наполеона в качестве его камердинера, я по долгу службы занял положение, которое позволило мне стать свидетелем тех событий, центром которых был император. Это было также такое положение, когда в поле моего зрения оказывались все окружавшие его люди. Я видел даже больше: ибо перед моими глазами прошли все обстоятельства жизни императора, самые незначительные ее события и самые важные. Я был причастен к сокровенным секретам и к тому, что стало достоянием истории.

На протяжении пятнадцати лет я следовал за ним повсюду – и в дальних странствованиях и в военных кампаниях. Всегда был при его дворе и видел его, когда он уединялся со своей семьей. Какой бы шаг он ни делал, какой бы приказ ни отдавал, император всегда делился со мной, хотя бы невольно, своим доверием.

Какие замечательные веши случались в течение тех пятнадцати лет! Те, кто находился при императоре, жили словно в эпицентре урагана; и столь скорой была смена событий, что тот или иной приближенный к двору императора чувствовал себя просто ошеломленным. И если ему хотелось передохнуть и на мгновение ослабить внимание, то туг же, подобно новому шквалу, наступали новые события, которые увлекали беднягу за собой, не давая ему возможности опомниться и собраться с мыслями.

Насколько это возможно, я старался быть в курсе, что написано о моем бывшем хозяине, его семье и его дворе; и когда, устроившись подле камина, я слушал все эти рассказы, которые мне читали жена и сестра, долгие вечера пролетали как мгновение! Когда в этих книгах, многие из которых, по правде говоря, являют собой лишь жалкий набор сумбурных фраз, я находил искаженные, ошибочные или клеветнические утверждения, мне доставляло истинное удовольствие восстанавливать истину.

Все, что я знаю о делах личного характера, и все, что я могу раскрыть, являлось секретом или было неизвестно.

Начиная со дня отъезда первого консула на поле битвы в Маренго, куда я направился вместе с ним, и до отъезда императора из Фонтенбло, когда меня заставили расстаться с ним, я не был вместе с императором только дважды, один раз в течение трех дней и другой – в течение семи или восьми дней. За исключением этих кратких отлучек все остальное время я был неотступной тенью императора.

Я родился 2 декабря 1778 года в Перуэльце, в городке, ставшем французским в результате его аннексии от Бельгии в годы республики. Вскоре после моего рождения в водолечебнице Сент‑Амана мой отец возглавил небольшой пансионат «Маленький замок», в котором останавливались посетители местного курорта минеральных вод. Процветание пансионата превзошло надежды моего отца, поскольку услугами пансионата пользовалось большое число высокопоставленных больных. Когда я достиг одиннадцати лет, случилось так, что граф де Люр, старейшина одной из самых богатых и знатных семей в Валансьене, стал одним из жильцов «Маленького замка»; и так как этот замечательный человек проникся ко мне большой симпатией, то он попросил разрешения у моего отца отпустить меня с ним, чтобы стать компаньоном его сына, который был примерно моего возраста. Граф привез меня в одно из своих поместий вблизи Тура, где меня с необычайной сердечностью и теплотой приняли графиня и ее дети.

К сожалению, мне не удалось достаточно долго пользоваться добротой графа и теми уроками, которые мне преподали в его доме, ибо едва прошел год моей жизни в замке графа, как мы узнали об аресте короля в Варение.

Однажды утром я проснулся от страшного шума и тут же был окружен большой группой абсолютно незнакомых мне людей. Они задавали бесчисленное количество вопросов, на которые я не мог ответить. Затем я узнал, что граф и его семья эмигрировали. Я был доставлен в городскую мэрию, где мне вновь учинили допрос с теми же вопросами и с теми же результатами, ибо мне ничего не было известно о намерениях моих бывших покровителей.

Это кажется неправдоподобным, но в создавшейся ситуации на меня смотрели, как на «подозрительную личность», и от меня требовали, чтобы каждый день я представал перед очами городских властей во имя большей безопасности республики. В конце концов власти города Тура пришли к выводу, что ребенок двенадцати лет не в состоянии свергнуть республику, и они выдали мне паспорт с предписанием покинуть город в течение двадцати четырех часов.

Наконец я добрался до окрестностей Сент‑Амана, который, как я выяснил, был в руках австрийцев. Пройти в город я не мог, так как он был окружен французами. В отчаянии я присел на край канавы и принялся громко реветь, пока меня не заметил Мишо, командир эскадрона. Мишо с большим интересом стал расспрашивать меня и заставил рассказать о всех моих печальных злоключениях. Он не стал скрывать, что не может отправить меня обратно в город к моей семье: он только что получил отпуск, который собирался провести вместе со своей семьей в Шиноне, и предложил присоединиться к нему.

У меня нет слов, чтобы рассказать о доброте и внимании, оказанных мне в его доме в течение трех или четырех месяцев, которые я провел с его семьей. В конце этого срока он забрал меня в Париж, где меня вскоре устроили в доме богатого купца господина Гобера.

По прошествии нескольких лет я познакомился с неким человеком по имени Карра, который находился на службе у госпожи Бонапарт.

Карра рассказал мне, что сын госпожи Бонапарт Евгений де Богарне подыскивает молодого человека, который смог бы заменить его слугу. Карра рекомендовал меня на это место. Я был представлен Евгению Богарне, который выразил удовлетворение по поводу моей кандидатуры.

Констан Вери, более известный просто как Констан Бретей‑сюр‑Итон

События, предшествовавшие годам верховной власти Наполеона

За штурмом Бастилии 14 июля 1789 года и падением этой цитадели в самом сердце Парижа, символизировавшей многовековую феодальную систему, сначала последовал отказ короля Людовика XVI от своего священного права быть владыкой Франции, а затем принятие им конституции (14 сентября 1790 г.) – Не все граждане нации, как впредь стали называться бывшие подданные его величества, согласились с реформами, принятыми депутатами. Многие представители дворянского сословия, расставшись со своими привилегиями, потеряв состояния и опасаясь за собственную жизнь, эмигрировали и уже за границей сформировали армию, чтобы с ее помощью восстановить ушедшие в прошлое порядки.

В июне 1791 года король, королева и их дети, надеясь соединиться с эмигрантами, бежали из Парижа, но были перехвачены и насильно отправлены обратно в Тюильри, свою резиденцию в Париже. Эта бесплодная попытка бегства явилась ключевым моментом революции. Немецкий император, брат французской королевы, и король Пруссии заявили о своем намерении вмешаться и фактически направили свои войска через французскую границу. Людовик XVI, будучи не в состоянии противостоять давлению внутри страны, был вынужден объявить войну тем, кто хотел ему помочь (20 апреля 1792 г.).

Несколько месяцев спустя король Франции и его семья были брошены в тюрьму, а всю страну охватила волна насилий. Французские вооруженные силы, поддерживаемые бесчисленными добровольцами, полными энтузиазма, одержали убедительную победу в сражении близ Вальми (20 сентября 1792 г.), вызвав отступление пруссаков. Преследуя их, французская армия вторглась на территорию Бельгии, Люксембурга и Нидерландов, распространяя вне границ Франции пламенные лозунги, призывающие к свободе и равенству.

Король Людовик XVI был приговорен к смертной казни и 21 января 1793 года обезглавлен. Вскоре после этого Франция объявила войну Англии и Нидерландам и аннексировала Бельгию. На западе страны восстание роялистов переросло в гражданскую войну, которой суждено было продолжаться несколько лет и вызвать смерть тысяч людей. Вся нация оказалась в тисках террора. Много невинных людей было брошено под нож гильотины даже безо всякой видимости суда. Среди них была и королева Мария Антуанетта.

Франция одна противостояла всей Европе – Испания и Италия примкнули к рядам ее врагов. Англичане захватили важнейший порт на Средиземном море – Тулон. Однако успешный маневр французов заставил англичан сдать Тулон (13 декабря 1793 г.). Заслуга в этом подвиге принадлежала капитану Наполеоне Буонапарте, молодому артиллерийскому офицеру, который за это получил повышение, став майором.

Как ясно указывает его имя, он был корсиканского происхождения, родившись на этом острове в 1769 году. Вскоре после рождения Наполеона остров стал частью королевства Франции. Отец Наполеона, адвокат по профессии, отпрыск благородного дворянского рода, вывез Наполеона на материк вместе с его старшим на год братом Жозефом, желая дать детям хорошее французское образование. Жозефу предстояло пойти по стопам своего отца; Наполеоне был определен в военную школу. Со скудным знанием французского языка, почти полностью оторванный от своей семьи, этот смышленый и энергичный девятилетний мальчик часто чувствовал себя несчастным и одиноким. Но он умел справляться с трудностями, а его исключительные способности к математике способствовали тому, что он закончил школу в возрасте шестнадцати лет, став одним из самых молодых офицеров.

Тем временем Корсика была разделена между теми, кто хотел добиться независимости для острова, и теми, кто, подобно Буонапарте, признавал власть Франции. Вспыхнувшая Французская революция вызвала на Корсике новый взрыв страстей.

Наполеон, честолюбивый молодой человек, следуя примеру своего брата Жозефа, взял отпуск, отправился на Корсику и там проявил себя пылким сторонником идеи независимости острова. Но это увлечение продолжалось недолго, и, вернувшись во Францию, он 5 февраля 1792 года восстановился в рядах французской армии в чине капитана. Однако дальнейшее развитие событий в стране заставило его в июне 1793 года вернуться на Корсику и забрать оттуда свою семью. Хотя осада Тулона принесла Наполеоне известность, его семья, для которой он был главным кормильцем, продолжала бедствовать.

Тем временем террор не переставал взимать свою страшную дань в Париже и во всей Франции. Политическая власть принадлежала группе жестоких и напористых деятелей во главе с не менее жестоким и неуравновешенным Максимилианом де Робеспьером. Когда в июле 1974 года он был свергнут и обезглавлен, Франция словно очнулась от кошмарного сна.

Смятение в обществе, последовавшее за смертью тирана, породило Первую Республику (27 сентября 1795 г.) – странный политический феномен с пятью главами государства, именовавшимися директорами, с верхней и нижней палатами, а также с неким подобием кабинета министров.

Война, начавшаяся в 1792 году, все еще продолжалась, хотя некоторые страны вышли из антифранцузской коалиции. Был подписан мирный договор с Испанией, но Англия продолжала сражаться, и сопротивление роялистов на западе Франции давало о себе знать подобно кровоточащей язве. Роялисты попытались совершить в Париже переворот. Баррас – один из пяти директоров, руководивший вооруженными силами страны, поставил во главу войск малоизвестного генерала, который обивал пороги домов вершителей власти в Париже, чтобы получить назначение. Генерал Буонапарте совершил то, что от него и ждали, а именно – самым энергичным образом поставил заслон попытке роялистов захватить власть.

Благодаря этому Буонапарте завоевал доверие Барраса, который ввел его в узкий круг своих ближайших друзей, среди которых была Роза Богарне, миловидная вдова, родившаяся на острове Мартиника, чей муж завершил свою жизнь на гильотине. Неотесанного корсиканского генерала буквально ошеломили очарование этой леди, ее изысканные манеры и очевидное богатство. Однако она была любовницей Барраса. К счастью для них двоих, к этому моменту она стала уже надоедать директору. В то время как Баррас искал другие приключения на стороне, Наполеоне не преминул воспользоваться представившейся возможностью.

Когда он и Роза приняли решение стать супругами, Наполеоне заявил своей будущей жене: «Мне не нравится твое имя, отныне я буду называть тебя Жозефиной».

Баррас сделал им великолепный свадебный подарок. Он назначил Буонапарте командующим армией в Италии.

Генерал Буонапарте покинул Париж через три дня после свадьбы, прибыв в свой штаб в Ницце 26 марта 17 % года.

Город был завоеван в 1792 году у герцога Савойи, он же принц Пьемонта и король Сардинии, бывшего одним из самых ревностных членов антифранцузской коалиции. Его дочери были замужем за двумя братьями Людовика XVI, а сын женат на сестре французского короля. Его войскам, противостоящим французским захватчикам, помогали несколько австрийских дивизий.

Итальянская армия Буонапарте насчитывала немногим более тридцати тысяч плохо экипированных солдат, которые к тому же уже давно не получали жалованье. Но они были молоды и жаждали активных действий. Буонапарте, хорошо знавший местный регион, поскольку ранее служил там, принял решение атаковать немедля. Он занял немного денег, вручил каждому из подчиненных ему генералов по четыре луидора, а солдатам распорядился выдать аванс. После этого он повел свою плохо экипированную армию далее на восток.

Генералы Массена, Ожеро, Серюрье и Лагарп возглавляли четыре дивизии. Генерал Стенгель командовал кавалерией, а генерал Бертье был компетентным начальником штаба армии. Им противостояли двадцать тысяч сардинцев, пользовавшихся поддержкой сорока тысяч австрийцев. Сардинцы защищали гористую местность к северу от побережья, австрийские войска растянулись вдоль самого морского побережья.

Буонапарте временами проявлял безрассудную храбрость, а временами действовал осторожно, подобно хитроумному лису. После воодушевляющего провозглашения о начале кампании он приступил к ее реализации, направив свою армию в восточном направлении вдоль побережья. Австрийцы, опасаясь за судьбу Генуи, всю мощь своей военной группировки бросили на защиту этого города. Но французы неожиданно изменили направление движения: они повернули на север, тем самым застав врасплох сардинцев, которые оказались отрезанными от своих союзников. Менее чем через неделю армия сардинцев была разгромлена, и перед взором французов, сумевших пересечь Апеннины, открылась панорама великой долины реки По. Король Сардинии 23 апреля 1796 года обратился с просьбой о перемирии, которое было подписано через четыре дня в Кераско, после чего графство Ницца и герцогство Савойя были отданы во владение Франции.

Австрийские войска надеялись обрести убежище за рекой По, но французы, следуя за ними по пятам, смогли переправиться через широкую реку в самом неожиданном месте и нанести австрийцам сокрушительное поражение у городка Лоди, открыв себе дорогу на Милан, где Буонапарте был встречен как освободитель.

Ломбардия, отвергнув австрийское правление, провозгласила независимость и стала Цизальпийской республикой. Колоссальные трофеи дали возможность французской армии улучшить свое снаряжение, а солдаты получили новые мундиры вместо прежних лохмотьев. Выгодные мирные договоры, подписанные с второстепенными членами коалиции, такими, как герцоги Пармы и Модены, а также с Ватиканом, позволили Буонапарте выслать в Париж миллионы деньгами и множеством драгоценных произведений искусства.

Буонапарте попросил жену, чтобы она присоединилась к нему в Италии. Когда она прибыла туда в июле, с ней стали обращаться как с принцессой. За генералом и Жозефиной во дворце Сербеллони в Милане ухаживали тридцать слуг, а персонал, насчитывавший сотню человек, трудился в кухнях дворца. Так, Наполеон стал познавать роскошь, красивые дворцы, картины великих мастеров, начал слушать оперы с участием самых лучших певцов того времени. Будучи способным учеником, на лету все схватывая, Наполеон вошел во вкус нового образа жизни, которым он теперь наслаждался, особенно в присутствии Жозефины.

Между тем потерпевшие поражение австрийцы сумели создать новую армию и направить шестьдесят тысяч человек в Италию под командованием опытного маршала Вурмзера. Буонапарте, подготовившийся к этому удару, дважды нанес Вурмзеру поражение под Кастильоне и Бассано, собрав огромные трофеи. Вурмзер укрылся в Мантуе, где был блокирован французскими войсками.

Австрийская армия во главе с маршалом Альвинци вышла на помощь Мантуи, заставив французов отойти от города. Но решительная победа французов при Риволи 14 января 1797 года привела к полной капитуляции засевших в Мантуе австрийцев. Буонапарте теперь нацелился на Вену, надеясь на помощь Гоша и Моро, командующих французскими армиями на севере.

Эрцгерцог Карл, брат австрийского императора, пытался остановить Буонапарте, но безуспешно. Через две недели французская армия, усиленная двумя свежими дивизиями, взяла в плен двадцать тысяч австрийцев и оказалась в непосредственной близости от австрийской столицы. Поскольку ни Моро, ни Гош уже ничем не могли ни помочь, ни помешать Буонапарте, он сам принял условия перемирия, результатом которых стал мирный договор, подписанный 17 октября 1797 года в небольшом селении Кампо‑Формио. В соответствии с договором Австрия передала Франции весь левый берег Рейна и признала Цизальпийскую республику.

Буонапарте вернулся в Париж 5 декабря 1797 года. Он стал кумиром парижской толпы, но весьма холодно был встречен директорами. Они поручили ему провести инспекцию армии, дислоцированной на побережье страны и предназначенной для вторжения на территорию Англии. Объезд западного побережья страны убедил Буонапарте в том, что состояние морских сил Франции исключает возможность подобного вторжения.

Чья же это была идея, которая предусматривала нанесение удара по Англии не с помощью вторжения сухопутных войск на территорию острова, а за счет перекрытия жизненно важного морского пути, проложенного по Средиземному морю и обеспечивавшего важнейшие торговые операции Англии с Дальним Востоком, со сказочной Индией и ее огромными богатствами? Со всей определенностью об этом никому не известно, но изначальные стратегические планы, вероятно, обдумывались еще во время правления короля Людовика XV. Бонапарту (как теперь его называли) и Талейрану, министру иностранных дел, эта идея понравилась, и они ее поддержали. Когда о ней доложили директорам, они с энтузиазмом одобрили ее и, тщательно засекретив проект, не пожалели затрат, чтобы обеспечить Бонапарта мощными средствами, необходимыми ему для победоносной реализации идеи.

Никто, за исключением самого ограниченного круга лиц, не знал о конечном порте назначения огромного флота. Бонапарт пригласил сотню художников, ученых и лингвистов – некоторые из них были весьма знаменитыми, – чтобы они сопровождали его. Только когда они были уже далеко в море, выйдя из Тулона 19 мая 1798 года, им сообщили о месте назначения: Александрия, громадная гавань в устье Нила. На своем пути флот ненадолго остановился у острова Мальта, чтобы обеспечить его безопасность. Но на самом деле французский флот в первую очередь был озабочен тем, чтобы избежать встречи с кораблями адмирала Нельсона.

Французы высадились, как и планировалось, под Александрией, сражались и одержали победу во время великого сражения вблизи пирамид 21 июля 1798 года, захватили Каир и оккупировали весь Египет, который в то время был провинцией Турецкой империи. Но адмирал Нельсон обнаружил французскую эскадру в Абукире, в устье Нила, напал на нее и уничтожил полностью, тем самым обрекая на провал французские мечты о колонизации Египта. Вследствие этого Бонапарт решил двинуть свою армию на восток и атаковать турок в самом сердце их империи. Он дошел до самой крепости Акр, но попытка овладеть этой крепостью завершилась неудачей. Потеряв три тысячи человек, французская армия, к тому же ослабленная вспышкой чумы, повернула обратно в Египет. Наполеон прибыл в Александрию именно в тот момент, когда рядом в Абукире высадилась турецкая армия. Наполеон напал на турок и нанес им сокрушительное поражение. Передав верховное командование армией генералу Клеберу, Наполеон на двух фрегатах вместе с ближайшими друзьями отбыл обратно во Францию, куда он благополучно прибыл 9 апреля 1799 года.

В отсутствие Бонапарта Франция переживала трудные времена. Антифранцузская коалиция, усиленная русской армией, чуть было не достигла успеха в попытке вторгнуться на территорию страны, но генерал Массена смог противостоять натиску Суворова и Корсакова, заставив русских поспешно отступить. Страна оказалась в ужасном финансовом положении, и ее директора, полностью потерявшие доверие в глазах своего народа, понимали, что близок конец их обанкротившегося правления. Когда 16 октября 1799 года Бонапарт прибыл в Париж, все почувствовали, что прибыл спаситель Франции.

Вопрос состоял не в том, будет ли он действовать и брать власть в свои руки, а в том, когда и как он это сделает.

Шарль‑Отто Зиесенисс

Вице‑президент, Наполеоновский фонд, Париж

I. Консулат

Констан

18 брюмера/9 ноября 1799 года

За несколько дней до 18 брюмера Евгений Богарне распорядился, чтобы я сделал все необходимые приготовления для завтрака, на который он в этот день хотел пригласить своих друзей‑военных.

Когда завтрак закончился, Евгений отправился на службу к генералу Бонапарту, чьим адъютантом он был, а его друзья отбыли в различные военные подразделения, к которым они принадлежали.

Я покинул дом немедленно вслед за ними; ибо из‑за отдельных слов, произнесенных в кабинете моего молодого хозяина, у меня возникло подозрение, что должно случиться что‑то очень важное и интересное. Г‑н Евгений назначил свидание своим товарищам у моста Турнан; я тоже направился к этому месту, где обнаружил большое число собравшихся там офицеров в мундирах и на лошадях, готовых эскортировать генерала Бонапарта в Сен‑Клу.

Генерал Бонапарт попросил командиров всех подразделений армии дать завтрак для своих офицеров, что они и сделали, подобно моему молодому хозяину.

Я был в Сен‑Клу в течение двух дней, 18 и 19 брюмера (9 и 10 ноября). Я видел генерала Бонапарта, беседующего с солдатами и читающего им декрет о его назначении главнокомандующим всех войск в Париже и всей семнадцатой военной дивизии. Я видел, как он в сильном возбуждении выходил на улицу после встречи с представителями Совета старейшин, а потом после беседы с представителями Совета пятисот. Я видел Люсьена Бонапарта, брата Наполеона, выходящего из зала, в котором заседал Совет пятисот. Люсьен Бонапарт выходил в сопровождении нескольких гренадеров, специально посланных к нему, чтобы защитить его от ярости его же коллег по Совету пятисот. С побледневшим лицом, разъяренный до предела, он стремительно вскочил на коня и галопом помчался в расположение войск, чтобы выступить перед солдатами. Когда он кончиком шпаги коснулся груди своего брата, воскликнув, что он будет первым, кто убьет Бонапарта, если тот посмеет посягнуть на свободу, то со всех сторон прогремел шквал криков: «Да здравствует Бонапарт! Долой законников!» – и солдаты, ведомые генералом Мюратом, ворвались в зал заседаний Совета пятисот.

Генерал, теперь уже первый консул, расположился в Люксембургском дворце, хотя в это же время он также часто бывал в Мальмезоне. Но ему и Жозефине приходилось разрываться между двумя резиденциями, ибо их поездки в Париж были очень частыми не только из‑за государственных дел, требовавших чуть ли не постоянного присутствия первого консула, но и из‑за увлечения генерала Бонапарта театром и итальянской оперой.

Мальмезон. Семья Бонапарта и Жозефина

Я провел месяц очень приятной жизни в услужении у Евгения, когда Лефевр, его камердинер, которого он оставил больным в Каире, вернулся с восстановившимся здоровьем и попросился на свое прежнее место службы. Евгений предложил ему пойти в услужение к его матери, пояснив, что на новом месте у него будет более легкая работа, но Лефевр, который был чрезвычайно привязан к своему молодому хозяину, обратился к госпоже Бонапарт и откровенно поведал ей, что он очень огорчен подобным решением.

Жозефина утешила его, заверив, что предложит своему сыну, чтобы Лефевр вернулся на свое прежнее место работы, а меня возьмет к себе. Как она пообещала, так все и было сделано: в одно прекрасное утро Евгений объявил мне, причем в очень лестной для меня форме, об изменении места моей службы.

Можно не сомневаться, что я тут же поспешил, не теряя ни минуты, представиться госпоже Бонапарт. Зная, что она находится в Мальмезоне, я сразу же поехал туда. Она приняла меня с такой теплотой, что чувство благодарности буквально переполнило меня. Тогда я еще не знал, что она демонстрировала подобную любезность ко всем людям – это было в ее характере. Вообще же обворожительность и изящество были неотделимы от нее. Обязанности, возложенные на меня, были очень простыми. У меня оставалось много свободного времени, и я часто посещал Париж. Жизнь, которую я вел в то время, очень нравилась мне. Я не мог предвидеть, что скоро окажусь в состоянии полнейшего рабства.

Мальмезон в тот период, о котором я рассказываю, был приятным местом, и все, кто приезжал туда, выражали чувство искреннего удовлетворения по поводу положения дел во дворце; повсюду я слышал одни лишь слова благодарности и пожелания благополучия и счастья в адрес первого консула и госпожи Бонапарт. В Мальмезоне не было даже тени того строгого этикета, следовать которому позднее было так необходимо в Сен‑Клу, в Тюильри и во всех дворцах, в которых император держал свой двор. Консульский двор тогда еще отличался простой элегантностью, равно отдаленный от республиканской грубости и от роскошного образа жизни периода империи.

В то время г‑н Талейран очень часто навещал Мальмезон. Иногда он обедал там, но обычно прибывал в Мальмезон вечером между восемью и девятью часами, а уезжал в час, два, а иногда и в три утра. Госпожа Бонапарт принимала всех на основе полного равенства, что было весьма приятно. Во дворец безо всяких церемоний приезжали Мюрат, Дюрок, Бертье и все те, кто впоследствии занял самое высокое положение, а некоторые стали даже монархами.

Семья генерала Бонапарта усердно выказывала свое внимание госпоже Бонапарт; но мы, лица обслуживающего персонала, знали, что семья генерала не любит госпожу Бонапарт, и у меня было много доказательств, что это именно так.

Мадемуазель Гортензия никогда не покидала свою мать, и они до самозабвения были преданы друг другу. Они часто совершали конные прогулки в окрестностях дворца. Однажды, когда конная кавалькада возвращалась во внутренний двор замка Мальмезон, лошадь, на которой восседала Гортензия, неожиданно чего‑то испугалась и понеслась. Гортензия была искусной и очень энергичной наездницей, поэтому в создавшейся ситуации она попыталась спрыгнуть с лошади на придорожную траву; но тесьма, которая скрепляла под ее ногой низ юбки для верховой езды, помешала ей быстро освободиться от лошади. В результате лошадь сбросила ее и протащила несколько метров. К счастью, мужчины, участники кавалькады, увидели, как Гортензия свалилась, и спрыгнули со своих коней как раз вовремя, чтобы спасти ее; благодаря исключительно счастливому случаю она не получила даже царапин и первой стала смеяться по поводу случившегося.

В самом начале моей службы в Мальмезоне первый консул всегда спал вместе со своей женой, как обычный парижанин среднего класса, и в замке я не слышал сплетен по поводу каких‑либо интриг. Люди, представлявшие это общество, в большинстве своем были молодыми, и они постоянно затевали спортивные игры, которые напоминали им дни, проведенные в колледже. Но все же самым любимым развлечением обитателей Мальмезона была игра в так называемый «лагерь для пленных». Обычно после обеда гости замка и семья Бонапарта разбивались на два лагеря, в которые надо было брать пленных, а потом обмениваться ими. Эта игра, видимо, напоминала первому консулу ту великую игру, к которой он в своей жизни был так привязан. Наибольшую прыть в этой игре проявляли Евгений, Изабель и Гортензия. Что касается генерала Бонапарта, то во время бега он часто падал, но тут же с громким хохотом вставал.

Генерал Бонапарт и его семья, казалось, испытывали беспримерное счастье особенно тогда, когда находились в Мальмезоне. Поместье замка и само здание сильно отличались от того, чем они стали позднее. Все поместье включало сам замок, состояние которого Бонапарт по возвращении из Египта нашел очень плохим, парк, уже более или менее приведенный в порядок, и, наконец, ферму, доход от которой не превышал двенадцати тысяч франков в год. Жозефина лично руководила всеми работами по улучшению поместья, и, надо признаться, мало кто из женщин мог проявить при этом лучший вкус.

С самого начала пребывания в замке Мельмезон семья Бонапарта устраивала любительские театральные представления, которые служили для первого консула хорошим отдыхом и от которых он получал большое удовольствие, хотя и выступал в них только в роли зрителя. Эти представления посещали все, кто проживал в замке. И я должен признаться, что мы, слуги, получали от них удовольствие более, чем кто‑либо иной, поскольку видели на сцене пародии на тех лиц, в услужении которых находились.

Труппа замка Мальмезон, если мне позволительно обозначить так группу актеров, занимавших в обществе столь высокое положение, состояла в основном из Евгения, Жерома, Лористона, де Бурьенна, Изабель, де Лерой, Дидло, мадемуазель Гортензии, госпожи Каролин Мюрат и двух мадемуазель Огюе, одна из которых впоследствии вышла замуж за маршала Нея, а другая за г‑на де Брока. Все четверо были очень молодыми и очаровательными, и немногие театры в Париже могли похвастаться такими привлекательными актрисами. Они были столь же естественны на сцене, как и в светском салоне, в котором держались с исключительным изяществом и изысканностью. Поначалу репертуар труппы состоял из небольших концертных водевилей, хотя следует отметить, что сами водевили обычно тщательно отбирались. Во время представления, на котором я присутствовал, был сыгран «Севильский цирюльник», в котором Изабель изображала мадам Блан, Гортензия была хороша, как никогда, в роли пожилой женщины, Евгений играл Нуара, а Лористон – шарлатана. Первый консул, как я уже говорил, ограничился ролью зрителя, но, судя по всему, он получал огромное удовольствие от пьесы, сыгранной в домашних условиях, часто смеялся и аплодировал от всей души, хотя иногда и не отказывался от критики в адрес исполнителей.

Госпожу Бонапарт также очень развлекали подобные домашние представления; и даже если она не всегда могла похвастаться удачной игрой своих детей, «ведущих актеров труппы», то удовлетворялась тем, что эти представления дают ее мужу возможность приятно отдохнуть; для нее это было важно, поскольку ее постоянная забота заключалась в том, чтобы составить счастье великому человеку, который соединил ее судьбу со своей собственной.

Если на определенный день назначалось представление пьесы, то оно никогда не переносилось, хотя состав актеров менялся, но не в связи с недомоганием или хандрой актрисы (как это часто бывало в театрах Парижа), а вследствие более серьезных причин. Иногда случалось так, что г‑н Етьелетт получал приказ явиться в расположение своего полка, или графу Альмавиве поручалась важная миссия, хотя Фигаро и Розина всегда оставались на своих местах. Желание угодить первому консулу было настолько великим и всеобщим, что вновь назначенные исполнители буквально лезли из кожи, чтобы поддержать спектакль на должном уровне, и поэтому постановка пьесы никогда не терпела неудачу из‑за отсутствия того или иного актера.

Ко всему можно добавить, что известные личности, занимавшие высокие посты в правительстве или в армии, приводили с собой в замок также и других людей, не менее известных, благодаря их персональным достоинствам или высокому положению. Это была истинно блистательная панорама, когда перед нашими глазами проходили такие люди.

Как только я оказался в услужении у госпожи Бонапарт, я познакомился с Шарве, консьержем замка Мальмезон. День ото дня знакомство с этим почтенным господином принимало более интимный характер, пока, наконец, он не согласился выдать замуж за меня одну из своих дочерей. Я с большим интересом слушал его рассказы о госпоже Бонапарт и первом консуле того времени, когда я еще не служил в замке Мальмезон.

Генерал Бонапарт по возвращении из Египта как‑то заметил своей жене, что ему бы хотелось иметь загородное поместье, и он обязал своего брата заняться этим делом, которое Жозеф, однако, полностью провалил. Госпожа Бонапарт, напротив, всегда была в поисках того, что могло понравиться ее мужу, и она поручила нескольким людям провести разведку в окрестностях Парижа, чтобы выяснить, можно ли купить там удобное поместье. Поколебавшись довольно долго в выборе между поместьем Ри и замком Мельмезон, она решила в пользу последнего, купив замок у г‑на Лекульте‑Дюмолей за, как я думаю, четыреста тысяч франков. Таковы были детали, о которых Шарве любезно сообщил мне, когда я стал служить у госпожи Бонапарт. Все в замке любили говорить о ней и, конечно, говорили не со злом, ибо ни одну женщину так не любили все те, кто окружал ее, и никто не заслуживал этого больше, чем она.

Вопросы безопасности

После возвращения первого консула из Египта на его жизнь было совершено несколько покушений; полиция неоднократно предупреждала его о том, чтобы он был настороже и не подвергал себя риску, прогуливаясь в одиночку в Мальмезоне. До последнего времени первый консул вел себя весьма беззаботно в этом отношении; но западни, подстерегавшие его даже в уединенной обстановке семейного круга, вынудили его принять меры предосторожности и стать более благоразумным. Теперь утверждается, что все эти заговоры были всего лишь сфабрикованы полицией, которая хотела казаться более необходимой, или что сам первый консул организовывал все это, чтобы усилить интерес к собственной персоне. Абсурдность всех попыток покушения на его жизнь якобы только подтверждает подобные догадки.

Пусть будет, что будет, но я поведаю о том, чему я был сам свидетель во время первого месяца моего пребывания в Мальмезоне. Ни один человек там, во всяком случае в моем присутствии, не выказывал сомнений в отношении реальности всех этих попыток.

Для того чтобы избавиться от первого консула, его враги считали, что все средства хороши; они просчитывали все до мелочей, не забывали даже его рассеянность. Следующее происшествие является доказательством этого.

В комнатах первого консула в Мальмезоне проводились ремонт и работа по украшению каминов. Подрядчик, ответственный за эту работу, прислал в замок резчиков по мрамору, в число которых, судя по всему, втерлось несколько жалких негодяев, нанятых конспираторами. Охрана первого консула была постоянно начеку и проявляла высочайшую наблюдательность: среди рабочих были замечены люди, которые только делали вид, что работают, но их внешность, манера поведения, профессионализм резко отличались от других рабочих. Эти подозрения, к сожалению, остались всего лишь подозрениями, но когда апартаменты были уже готовы для приема первого консула и он вот‑вот должен был занять их, кто‑то, проводя окончательный осмотр помещений, нашел на письменном столе табакерку с нюхательным табаком, во всех отношениях похожую на те, которыми пользовался Бонапарт. Сначала было решено, что эта табакерка действительно принадлежит ему и что она была положена и забыта на столе его камердинером; но сомнения, вызванные подозрительным поведением некоторых резчиков по мрамору, привели к дальнейшему расследованию. Состав табака был изучен и качество его подвергнуто тщательному анализу. Выяснилось, что табак был отравлен.

Авторы этого вероломного поступка, как утверждалось, находились в контакте с другими заговорщиками, которые готовились отделаться от первого консула. Они обещали организовать нападение на охрану замка Мальмезон и силой похитить из замка первого консула. Для этого они обзавелись точно такими мундирами, которыми пользовалась консульская охрана, день и ночь стоявшая на страже замка и следовавшая за Бонапартом в конном строю во время его поездок. В этих мундирах, используя специальные сигналы, они вместе со своими сообщниками (мнимыми резчиками по мрамору), находившимися внутри замка, могли легко смешаться в толпе настоящих охранников, которые столовались в замке и были там расквартированы. Они даже могли вплотную подойти к первому консулу и похитить его. Однако весь этот первоначальный план покушения был забракован ввиду сомнительности его исполнения, и заговорщики льстили себя надеждой, что добьются успеха в своем предприятии более верным путем и с меньшим риском для себя. Зная о частых поездках первого консула в Париж и используя маскировочные мундиры, они планировали равномерно рассредоточиться вдоль дороги среди регулировщиков эскорта первого консула и затем зверски убить их. Сборным пунктом заговорщики определили карьер у Нантерра, но их заговор провалился и во второй раз. В парке в Мальмезоне был один глубокий карьер; существовали опасения, что карьер можно использовать для того, чтобы скрыться там и потом напасть на первого консула во время его прогулок в одиночку. В связи с этим было решено перекрыть вход в карьер железной дверью.

Консьерж Мальмезона, пользовавшийся полнейшим доверием, специально натренировал для охраны замка несколько больших собак, среди которых были два громадных ньюфаундленда. Работа по усовершенствованию поместья Мальмезон шла постоянно, и большое число рабочих оставались там на ночь. Их предупредили, чтобы они не выходили по ночам в одиночку; но однажды ночью, когда смотрители с собаками были в гостях у рабочих и позволили им поласкать собак, очевидное послушание и покорность последних подтолкнула одного из рабочих к опрометчивому шагу – выйти погулять наружу. Считая, что верный путь избежать снаружи опасности – заручиться покровительством одного из этих сильных животных, он взял одну из собак с собой, и оба с самым дружеским настроем вышли из дома; но лишь только они оказались вне дома, как собака прыгнула на своего незадачливого друга и повалила его на землю. Крики несчастного рабочего привлекли внимание охранника, который тут же прибежал на помощь. И как раз вовремя: собака, прижав рабочего к земле, вцепилась ему в горло. Рабочий был спасен, но сильно поранен. Госпожа Бонапарт, узнав о происшествии, дала указание вылечить рабочего до полного выздоровления и, передав ему солидное денежное вознаграждение, порекомендовала быть более осторожным в будущем.

Каждый раз, когда первому консулу удавалось урвать минуту от государственных дел, он спешил в Мальмезон. Вечер каждого последнего дня десятидневной недели был временем надежд и радости в замке. Госпожа Бонапарт посылала домашних в конном порядке и пешком, чтобы те встретили ее мужа. Очень часто на встречу с ним она отправлялась сама, в сопровождении дочери и друзей. Когда я был свободен от своих обязанностей, то выходил в одиночку, чтобы встретить его; ибо у всех нас было к первому консулу одно и то же чувство большой привязанности и мы тревожились и беспокоились за него. И столь велики были неприязнь и дерзость его врагов, что дорога, хотя и короткая, между Парижем и Мальмезоном просто кишела опасностями и ловушками. Мы знали, что много раз его враги планировали похитить его на этой дороге и что подобные попытки могли быть возобновлены. Наиболее опасным местом был карьер у Нантерра, о котором я уже рассказывал; поэтому то место было тщательно изучено и охранялось каждый раз, когда первому консулу приходилось проезжать мимо него. Наконец, впадины у карьера были засыпаны землей и дорога исправлена.

Первый консул был благодарен нам за нашу привязанность, хотя он сам, казалось, никогда не испытывал чувства страха или тревоги. Очень часто он в мягкой форме подсмеивался над нашим беспокойством и с серьезным видом рассказывал Жозефине о том, как ему с большим трудом удалось спастись по дороге домой, как зловещие личности множество раз попадались ему на пути, а один был столь дерзок, что даже стал целиться в него и т. д. И когда он видел Жозефину действительно испуганной, то разражался смехом, ласково трепал ее по щеке или целовал в щеку и шею, говоря при этом: «Не бойся, маленький гусенок, они не посмеют мне что‑либо сделать».

В эти дни «отпуска», по его выражению, он больше занимался личными делами, чем государственными; но он никогда не оставался бездеятельным – он был просто не в состоянии ничего не делать. Он всех держал в напряжении, заставлял что‑то воздвигать, строить, увеличивать, расставлять, подрезать изгородь, в общем, постоянно что‑то делать в замке и в парке, а сам при этом изучал статьи расходов, счета, давал указания по ведению хозяйства. За всеми этими занятиями время проходило быстро, и вскоре наступал момент, когда необходимо было возвращаться и, по его выражению, вновь «впрягаться в ярмо мучений».

Тюильри

19 февраля 1800 года в час дня первый консул в возбужденном состоянии, но торжественно, направился в Тюильри, который тогда назывался правительственным дворцом, чтобы обосноваться там со своей семьей. С ним были его двое коллег, один из которых, третий консул, должен был занять ту же резиденцию, но разместиться в павильоне Флора. Примечательным знаком в этой формальной смене резиденций было то обстоятельство, что приветственные возгласы и энтузиазм толпы и высокопоставленных лиц, собравшихся у окон на улице Тионвиль и на набережной Вольтера, были адресованы только первому консулу и молодым воинам, лица которых еще были покрыты бронзовым загаром от солнечных лучей в стране пирамид и в Италии. Во главе их гарцевали генералы Ланн и Мюрат; первого можно было легко узнать по уверенной манере держаться и по солдатской выправке, второго, обладавшего теми же качествами, отличала также удивительная элегантность мундира и снаряжения.

Персонал двора первого консула

По прибытии в Тюильри первый консул сразу же занял апартаменты, которые ранее были частью королевских. Они состояли из спальной комнаты, ванной, кабинета, салона, в котором он давал аудиенции в предполуденное время, второго салона, в котором помещались его дежурные адъютанты и который он использовал в качестве столовой комнаты, а также очень большой прихожей. У госпожи Бонапарт были собственные отдельные апартаменты в цокольном этаже, те же самые, которые она позднее занимала, став императрицей. Под комнатами, занятыми первым консулом, находилась комната Бурьенна, его личного секретаря, которая сообщалась с апартаментами первого консула потайной лестницей.

Хотя в этот период уже были придворные, однако двора как такового еще не было и этикет был чрезвычайно прост.

Обслуживающий персонал первого консула состоял только из г‑на Пфистера, дворецкого, Венара, главного повара, Гальо и Доже, главных слуг, Колина, буфетчика. Рипо был библиотекарем; Вигонь, пожилой человек, заведовал конюшнями. В личном услужении у первого консула находились Гамбар, главный камердинер, Эбер, просто камердинер, и Рустам, мамелюк первого консула. Помимо всех перечисленных, было также еще пятнадцать человек, нанятых для выполнения обычных обязанностей в резиденции. Г‑н де Бурьенн руководил всеми и регулировал расходы.

Первый дипломатический прием

Через несколько дней после обустройства во дворце был дан прием для дипломатического корпуса. Судя по деталям, о которых я расскажу, можно представить, каким простым в то время был этикет того, что уже называлось «двором».

В восемь часов вечера апартаменты госпожи Бонапарт, занимавшие цокольный этаж, примыкавший к саду, переполнились народом. Бросалось в глаза потрясающее богатство плюмажей, блеск бриллиантов и ослепительные наряды официальной одежды. Гостей было так много, что пришлось распахнуть двери спальни госпожи Бонапарт, так как в двух салонах, предназначенных для приема, невозможно было двигаться.

Когда после грандиозного замешательства и неудобств с размещением в салонах все кое‑как обрели свои места, была объявлена госпожа Бонапарт, которая вошла, облокотись на руку Талейрана. На ней было платье из белого муслина с короткими рукавами и жемчужное ожерелье. Она вышла к гостям с непокрытой головой; прекрасные косы, приведенные в порядок с очаровательной небрежностью, держались на голове с помощью черепахового гребешка. Приглушенный шум голосов, встретивший с нескрываемым одобрением ее появление в зале, самым ободряющим образом подействовал на госпожу Бонапарт, и никогда, думается мне, она не излучала всей фигурой подобного изящества и такого величия.

Талейран, протянув руку госпоже Бонапарт, имел честь представить ее одному за другим членам дипломатического корпуса. Затем он прошел с ней по двум залам, и когда пара уже заканчивала обход второго зала, без всякого объявления на приеме появился первый консул. На нем был самый простой мундир с трехцветным шелковым шарфом вокруг пояса. Панталоны из белого кашемира тесно облегали его фигуру, а высокие сапоги и шляпа в руке дополняли портрет. Эта простая одежда среди украшенных вышивкой и перенасыщенных орденскими лентами и орденами мундиров, которые были на послах и иностранных сановниках, представляла такой же резкий контраст, как и вид госпожи Бонапарт по сравнению с присутствовавшими на приеме дамами.

Прежде чем начать рассказывать о том, как я перешел от службы госпоже Бонапарт к службе главе государства во время второй военной кампании в Италии, думаю, я должен напомнить об инциденте, случившемся в то время, когда я еще был в услужении у госпожи Бонапарт. Она любила засиживаться поздно и, когда уже почти все в доме укладывались спать, имела привычку играть в бильярд или, еще чаше, в триктрак. Однажды случилось так, что, отправив всех спать и мучаясь бессонницей, она спросила меня, умею ли я играть в бильярд, и, получив утвердительный ответ, с очаровательным изяществом попросила сыграть с ней; и уже в другие вечера я имел честь играть с ней в эту игру. Хотя у меня имелся некоторый опыт в этом занятии и я был достаточно искусен в бильярде, но мне всегда удавалось дать ей возможность обыграть меня, что страшно ей нравилось. Если с моей стороны это была лесть, то я должен в этом признаться, но я бы повел себя так же с любой другой женщиной, независимо от ее ранга или отношений со мной, если бы она была хотя бы наполовину такой же очаровательной, какой была госпожа Бонапарт.

Наполеон отправляется в Италию

В конце марта 1800 года, пять или шесть месяцев спустя после начала моей службы у госпожи Бонапарт, во время обеда первый консул стал внимательно меня рассматривать и, тщательно изучив мою внешность и обмерив взглядом с головы до ног, спросил: «Молодой человек, не хотели бы вы отправиться со мной в военную кампанию?» Я, весьма возбужденный, ответил, что ничего лучшего и не желал бы. «Очень хорошо, тогда вы отправитесь со мной!» Встав из‑за стола, он дал указание Пфистеру, дворецкому, включить мое имя в список лиц из домашней обслуги, которые будут его сопровождать. Моя подготовка не потребовала много времени, поскольку я был вне себя от радости при мысли, что буду прикомандирован к личной службе такого великого человека. В своем воображении я уже видел себя где‑то там, за Альпами.

Но первый консул отправился в кампанию без меня. Пфистер по забывчивости, а может быть специально, не включил мое имя в список. Я был в отчаянии и отправился рассказать о своих злоключениях моей очаровательной хозяйке, которая была столь добра, что старалась утешить меня. «Ладно, Констан, ничего не потеряно; ты останешься со мной. Ты можешь поохотиться в парке, чтобы убить время; и, возможно, первый консул может еще послать за тобой». Однако госпожа Бонапарт на самом деле не верила в это, поскольку она думала, так же, как и я, что первый консул изменил свое решение и, не нуждаясь более в моих услугах во время кампании, отдал об этом соответствующий приказ.

Однако вскоре я получил доказательство противоположного рода. Проезжая через Дижон на пути к горе Сен‑Бернар, первый консул спросил обо мне и, узнав, что про меня забыли, выразил свое неудовольствие и поручил Бурьенну немедленно написать госпоже Бонапарт.

Госпожа Бонапарт послала за мной и сказала, держа в руке письмо Бурьенна: «Первый консул послал за тобой. Ступай в офис г‑на Маре и выясни, не направил ли он еще курьера. Ты будешь сопровождать его». Без промедления я поспешил к г‑ну Маре.

«Готовься немедленно, – посоветовал мне тот. – Курьер отправится сегодня вечером или завтра утром». Я поспешил вернуться в Мальмезон, где объявил госпоже Бонапарт о моем немедленном отъезде. Она сразу же дала указание, чтобы для меня снарядили хороший дилижанс, а Тибо (так звали курьера, которого я должен был сопровождать) было приказано, чтобы он обеспечивал нас лошадьми на всем протяжении маршрута. Г‑н Маре вручил мне восемь тысяч франков на расходы на все время моей поездки. Такая большая сумма вызвала у меня восторг, поскольку никогда ранее я не был так богат. Я надеялся догнать первого консула в Мартиньи; но он продвигался с армией так быстро, что я смог достичь его только в монастыре на горе Сен‑Бернар.