Во Второй мировой войне каждую минуту погибали 19 человек

Друзі не залишать!

Во Второй мировой войне каждую минуту погибали 19 человек

Свен Келлерхофф (Sven Felix Kellerhoff)

 

Входе Второй мировой войны погибли 55 миллионов человек. Это был конфликт с самыми большими потерями в истории. Погибали целые возрастные группы. За сухой статистикой скрывается невообразимый ужас.

Сухие цифры: в минуту умирали 1,75 немецких солдат, в час — 105, в день — почти 2,5 тысячи. Так продолжалось 2077 дней. Если итоги Второй мировой войны рассматривать чисто с математической точки зрения, они выглядят цинично. Одна и три четверти жизни в минуту стиралась с лица земли. Но солдаты вермахта и Ваффен-СС были лишь одной десятой от общего числа погибших, так что общие цифры жертв еще ужаснее: 19 погибших в минуту.

Конечно, это только игра цифр. Ужас остается непостижимым уму, когда речь идет о сотнях тысяч, миллионах погибших. Конкретны и осязаемы только отдельные судьбы, к тому же все цифры лишь приблизительные.

Во-первых, сколько солдат было в вермахте? 18,2 миллионов, по официальным документам, но так называемые зарубежные соединения, которые воевали на стороне немцев, прежде всего против Советского Союза, включены в подсчеты только частично. Кроме того, не все 18,2 миллионов уже 1 сентября 1939 года были немецкими гражданами. С 1940 года принудительно мобилизовали в общей сложности около 141 тысяч жителей Эльзаса, Лотарингии и Люксембурга, а с 1941 года — в основном прибалтов как этнических немцев. Они по-разному учитывались в разной статистике, что усложняет общую картину.

К цифрам жертв следует подходить с большой осторожностью — они основываются на данных неоднозначного качества, отчасти плохого. Однако можно сделать некоторые интересные выводы.

 

Главный эксперт — историк Рюдигер Оферманс, он опубликовал подробные исследования как количества немецких жертв, так и общего числа потерь в ходе Второй Мировой войны. За его сухими таблицами скрывается беспредельный ужас.

Что касается возраста павших немецких солдат, то почти каждый третий немец, рожденный в период с 1901 по 1930 год, погиб на Второй мировой войне, а именно — 28%. Самая высокая смертность была среди молодых мужчин 1919-1920 годов рождения. Из них до 8 мая 1945 года не дожили 39,9 и 41,1% соответственно. Из 712 тысяч родившихся в 1920 году немецких мужчин, по подсчетам Оферманса, погибли 293 тысяч.

Мужчин 1919-1920 годов рождения ждала самая тяжелая участь. Многие из них осенью 1939 года со срочной службы сразу отправлялись на войну, не считая увольнительных и периодов восстановления после ранений, до мая 1945 года они постоянно были на службе в армии, многие попали в плен. Большую часть времени они провели непосредственно на фронте, в отличие от солдат более старшего возраста.

Почти так же тяжко пришлось родившимся в 1923-1924 годах: 36,6 и 38% из них погибли. Именно они в период с 1941 по 1943 год были брошены в наступление на Советский Союз и понесли крайне высокие потери.

К почти 5,2 миллионам погибших (или пропавших без вести) немецких солдат следует прибавить еще порядка 1,2 миллиона погибших мирных жителей. В их число входят и убитые во время авианалетов союзников, и жертвы насильственных переселений 1945 года. В общей сложности в войне Гитлера погибли почти 6,4 миллиона немцев — 9,2% населения.

Эти цифры основываются на сравнительно надежных данных, потому что в такой сильно бюрократизированной стране, как Германия, никто не исчезает бесследно, даже во время Второй мировой войны. По потерям вермахта есть задокументированные свидетельства о погибших и пропавших без вести. Гражданскими лицами после 1945 года занимались поисковые службы. В какой-то момент родственникам для получения документов на наследство или обоснования притязаний на пенсию приходилось запрашивать в суде подтверждение смерти, и тем самым они документировали смерть человека, даже если его останки не были найдены.

 

Совсем иначе было в других странах. Две страны с самыми большими жертвами — СССР и Китай. Данные о СССР колеблются от 17,5 до 40 миллионов жертв. Сегодня обычно говорят об от 23 до 27 миллионов, почти половина из которых — солдаты.

Сложность подсчетов можно проследить на примере советских военнопленных. Везде вплоть до Википедии официально закрепилась цифра в 5,7 миллионов красноармейцев в плену вермахта. Из них 3,3 миллиона не пережили войну.

Однако прокурор Альфред Штрайм в 1982 году в ходе своих исследований пришел к цифре 5,34 миллиона, из которых погибли 2,54 миллиона. Индивидуально зарегистрированы были только 2,8 миллиона пленных советских солдат, как считают некоторые исследователи. По мнению других историков, речь идет о 9,6 миллионах. При таких различиях нельзя говорить о надежной базе данных.

То же самое, но в еще большем объеме касается и жертв среди советского гражданского населения. Их число в любом случае огромно, но вопрос в том, сколько именно: семь миллионов или более двадцати? Причиной этой огромной разницы стали разные методы подсчетов и несовпадающие промежутки времени. Так, например, если просто сравнивать статистику в 1930-е и 1950-е годы, к потерям Второй мировой войны можно приписать и жертв сталинизма.

 

Еще сложнее оценить число жертв в Китае. Отчасти параллельно с беспощадной завоевательной войной Японии против Китая, которая шла с 1937 года, продолжалась и гражданская война между коммунистами Мао Цзэдуна и антикоммунистическими войсками генералиссимуса Чана Кайши, которая также унесла миллионы жизней, прежде всего среди гражданского населения. Какие жертвы относятся к какому конфликту? Понять сложно, особенно что касается таких преступлений, как резня в Нанкине с количеством жертв от 200 до 300 тысяч человек. В и без того огромной стране не было бюрократически ведущегося регистра, а значит, и данных о том, сколько людей там вообще проживает.

Более-менее точно можно сказать, какая страна понесла наибольшие потери в соотношении к с общей численностью населения — Польша. Несколько десятилетий цифра 6,028 миллионов жертв считалась неоспоримой. В новых исследованиях ее перепроверили и изменили на 5,65 миллионов, то есть на 6,7% меньше. Точно известно, что среди этих людей было примерно 3 миллиона евреев с польским гражданством — около половины всех жертв Холокоста. 95% всех польских жертв были из гражданского населения.

В общей сложности перемены невелики: из-за войны Гитлера погиб каждый шестой поляк 1939 года рождения. В отличие от утверждения о 55 миллионах жертв по всему миру, эта цифра сомнений не вызывает. Но, конечно, уму она не постижима.

 

Die Welt (Германия)

Послевоенные изнасилования: американцы не лучше русских?

Друзі не залишать!

Послевоенные изнасилования: американцы не лучше русских?

 

"Der Spiegel", Клаус Вигрефе (Klaus Wiegrefe)

Широко распространено представление о том, что американские солдаты в послевоенной Германии были всеми любимы и вели себя достойно. Однако автор недавно вышедшей в свет книги утверждает, что американские солдаты изнасиловали около 190 тысяч женщин в конце Второй мировой войны. Есть ли доля истины в этом спорном утверждении?

Солдаты прибыли на место, когда уже стемнело. Они пробрались к дому и затащили двух находившихся там женщин наверх. Однако Катарине В. и ее 18-летней дочери Шарлотте удалось сбежать.

Но солдаты не намеревались так легко сдаваться. Они начали обыскивать все дома в округе и в конечном итоге где-то около полуночи нашли этих двух женщин у соседа в шкафу для одежды. Солдаты вытащили их оттуда и швырнули на две кровати. То преступление, которое в конечном итоге совершили эти шесть солдат, произошло в марте 1945 года перед окончанием Второй мировой войны. Девочка звала на помощь и кричала «Мама! Мама!» Но помощи ждать было неоткуда.

Сотни тысяч, а, возможно, даже миллионы немецких женщин испытали нечто подобное в то время. Часто в групповых изнасилованиях обвинялись советские войска в восточной части Германии. Однако этот случай был особым. Насильники были солдатами из Соединенных Штатов Америки, а само преступление было совершено в западной части страны, в Шпрендлингене, в деревне, расположенной недалеко от берегов Рейна.

В конце войны около 1,6 миллиона американских военнослужащих продвинулись вглубь территории Германии, и в конечном итоге они встретились с наступающими советскими войсками на Эльбе. В Соединенных Штатах, тех солдат, которые освободили Европу от нацистской чумы, стали называть «величайшим поколением» (greatest generation). И у немцев также сложился позитивный образ оккупантов: отличные солдаты, раздававшие жевательную резинку детям и приводившие в восторг немецких девушек с помощью джаза и нейлона.

Но какой же образ, на самом деле, соответствует действительности? Немецкий историк Мириам Гебхардт (Miriam Gebhardt), известная в Германии как автор книги о ведущей феминистке Элис Шварцер (Alice Schwarzer) и о феминистском движении в целом, недавно опубликовала свою новую работу, в которой подвергается сомнению принятая версия о роли Америки в послевоенной истории Германии.

Данные из католического архива

В этом исследовании, вышедшем в Германии в понедельник, более пристальное внимание уделяется вопросу об изнасиловании немецких женщин военнослужащими всех четырех держав-победительниц после окончания Второй мировой войны. Особое удивление, однако, вызовет представленный в книге взгляд на поведение американский солдат. Гебхардт считает, что американские военнослужащие изнасиловали 190 тысяч немецких женщин к тому моменту, когда в 1955 году Германия вновь обрела суверенитет, а наибольшее количество подобных случае произошло в течение нескольких месяцев после вторжения американских войск на территорию нацистской Германии.

Автор, в основном, подкрепляет свои утверждения теми данными, которые собирали баварские священники летом 1945 года. Архиепископ Мюнхена и Фрайзинга попросил католических священнослужителей фиксировать информацию о продвижении союзнических войск, и несколько лет назад это архиепископство опубликовало выдержки из своего архива.

Так, например, Михаэль Мерксмюллер (Michael Merxmüller), священник из деревни Рамзау, расположенной недалеко от Берхтесгадена, 20 июля 1945 года записал: «Изнасилованы восемь девушек и женщин, некоторые из них на глазах у своих родителей».

Отец Андреас Вайнганд (Andreas Weingand) из небольшой деревни Хааг-на-Ампере, находившейся к северу от того места, где сегодня расположен мюнхенский аэропорт, записал 25 июля 1945 года: «Самое печальное событие во время продвижения — три изнасилования. Его жертвами стали одна замужняя женщина, одна одинокая и одна невинная девушка в возрасте 16 с половиной лет. Эти изнасилования были совершены сильно пьяными американцами».

Отец Алоис Шимль (Alois Schiml) из Моосбурга, записал 1 августа 1945 года: «По приказу военных властей список жителей с указанием их возраста должен быть прикреплен к каждому дому. Результаты этого приказа не сложно себе представить… 17 девушек и женщин были доставлены в больницу — они были изнасилованы один или несколько раз».

Самой молодой жертвой сексуального насилия оказалась 17-летняя девушка, практически ребенок. А самой старшей оказалась женщина 69 лет.

Фантазии в стиле мачо

Эти сообщения заставили Гебхардт сравнить поведение американских военных с эксцессами подобного рода, совершенными солдатами Красной Армии в восточной половине страны, где жестокость, групповые изнасилования и мародерство являлись основными характеристиками советской оккупации в сознании людей. Однако Гебхардт утверждает, что изнасилования, совершенные в Верхней Баварии, указывают на то, что ситуация в этом отношении не сильно отличалась на юге и на западе Германии.

Она также считает, что в то время действовали и похожие мотивы. Как и военнослужащие Красной Армии, американские солдаты, по мнению Гебхардт, были поражены преступлениями, совершенными немцами, они были также ожесточены в результате бессмысленных и несущих смерть попыток со стороны немцев защищать до конца свою страну, а еще они были взбешены высокой степенью зажиточности в стране. Кроме того, пропаганда в то время распространяла идею о том, что немецкие женщины с интересом относятся к американским солдатам, что подпитывало разного рода фантазии в стиле мачо.

Идеи Гебхардт прочно укоренились в современном академическом мейнстриме страны. После скандала в тюрьме Абу-Грейб и других военных преступлений многие историки начали более критично смотреть на поведение американских военных в Германии перед окончанием Второй мировой войны и в первый послевоенный период.

Проведенные в последние годы исследования проливают свет на инциденты с участием американских солдат. Речь идет о разграблении церквей, расстреле итальянских гражданских лиц, убийстве немецких военнопленных, а также об изнасиловании женщин по мере продвижения союзнических войск по территории Франции.

Несмотря на подобные факты, американцев все еще продолжают считать относительно дисциплинированными в сравнении с солдатами Красной Армии и французским военными — и именно подобным расхожим представлениям и надеется бросить вызов Гебхардт. Вместе с тем все сообщения, собранные католической церковью в Баварии, насчитывают в общей сложности несколько сотен случаев. Более того, священнослужители часто хвалят «очень корректное и уважительное» поведение американских солдат. В результате создается впечатление, что случаи сексуального насилия были, скорее, исключением, чем правилом.

Но на основе каких данных, в таком случае, историк Гебхардт пришла к выводу о шокирующих цифрах — о 190 тысячах изнасилований?

Достаточно ли доказательств?

Общая сумма не является результатом тщательных исследований в архивах страны. Это, скорее, экстраполяция. Гебхардт исходит из того, что 5% «детей войны», рожденных незамужними женщинами в Западной Германии и в Западной Берлине в середине 1950-х годов, были результатом изнасилований. В общей сложности получается 1900 детей от американских отцов. Гебхардт затем исходит из того, что в среднем на 100 случаев изнасилований приходится одно рождение. И в таком случае она выходит на цифру 190 тысяч жертв.

Однако такое количество представляется маловероятным. Если бы число изнасилований, на самом деле, было бы столь значительным, то, вероятнее всего, существовали бы сообщения о них в картотеках больниц или у руководителей системы здравоохранения. Возможно также, что сохранилось бы больше свидетельств очевидцев. Гебхардт не смогла представить такого рода доказательств в достаточном количестве.

Еще одну оценку сделал американский профессор криминалистики Роберт Лилли (Robert Lilly), изучивший случаи изнасилования, которые были расследованы американскими военными судами. На ноябрь 1945 года, как он считает, были совершено 11 тысяч серьезных преступление сексуального характера — отвратительная сама по себе цифра.

Однако Гебхардт права в одном отношении: слишком долго в исторических исследованиях доминирующее положение занимала идея о том, что совершение изнасилований американскими солдатами считается маловероятным, поскольку немецкие женщины сами хотели оказаться в постели с ними.

Но как в таком случае отнестись к заявлению, поданному одной хозяйкой гостиницы 31 мая 1945 года? Она сообщает о том, что американские солдаты сняли несколько комнат и что четыре женщины «бегали там совершенно голые», и «они несколько раз менялись». Происходило ли все это добровольно?

Даже если считать маловероятным то, что американцы совершили 190 тысяч сексуальных преступлений, следует признать, что в отношении послевоенных жертв изнасилований — они, несомненно, были массовым феноменом в конце Второй мировой войны — не существует «никакой культуры памяти, никакого общественного признания, не говоря уже об извинении» со стороны самих правонарушителей, подчеркивает Гебхардт. И сегодня, спустя 70 лет после окончания Второй мировой войны, к сожалению, нет оснований считать, что ситуация в этом отношении может измениться в ближайшее время.

 

Вторая мировая война: «Гигантский бордель с 40 миллионами гедонистов»

Друзі не залишать!

Вторая мировая война: «Гигантский бордель с 40 миллионами гедонистов»

 

В августе 1945 года мэр французского Гавра написал письмо-жалобу командованию американских войск в этом портовом городе, через который десятки тысяч солдат отправлялись морем на родину. По его словам, необходимо было в срочном порядке организовать бордель за пределами города, потому что денно и нощно на улицах, прямо на глазах у детей разыгрывались сцены, «противоречившие любым нормам приличия». Разврат, пьянство, аварии с участием американских военных автомобилей – это был настоящий «террористический режим бандитов в униформе», как это сформулировал чиновник в своем письме. 

Американское командование, впрочем, отклонило это требование. Не в последнюю очередь, с тем, чтобы, по словам одного солдата, своей «терпимостью к проституции» не провоцировать возмущение со стороны «американских матерей и подружек» в адрес их парней. Освободители, которых Франция радостно приветствовала в июне 1944 года, вдруг превратились в оккупантов – хотя и не таких ненавистных, как солдаты вермахта. Американцы стали навязчивыми, когда их деньги, сигареты и нейлоновые чулки перестали компенсировать те унижения, которые приходилось терпеть французам со стороны «победителей». 

Американская военная пропаганда уверяла своих солдат, что французским женщинам неведомо целомудрие. Журнал Time описывал Францию как «гигантский бордель, в котором живут 40 миллионов гедонистов». А армейская газета Stars and Stripes учила солдат французскому языку, в частности, таким выражениям, как «Ты красивая!» и «Твои родители дома?»

Отвага, проявленная американскими пехотинцами в Нормандии, должна была быть вознаграждена. Сексом – в крайнем случае, за деньги. По данным газеты Panther Tracks, цена за это удовольствие в среднем должна была составлять 150 франков. Наиболее симпатичным и «капризным» дамочкам можно было заплатить до 600 франков. Француженок американцы рассматривали как «нарезку» - живое, довольно дорогое мясо. 

 Нарушение табу, наказанное замалчиванием

То, что эта темная сторона истории освобождения Франции союзниками оказалась предана огласке, является заслугой американского историка Мэри Луизы Робертс, описавшей ее в своей новой книге «Что делали солдаты: секс и американские пехотинцы в годы Второй мировой войны во Франции» (What Soldiers Do: Sex and the American GI in World War II in France). При этом она сильно рисковала. Но странное молчание американских масс-медиа с момента опубликования книги в мае говорит о том, что автор нарушила табу, за что ее теперь наказывают замалчиванием. 

Потому что исследования Робертс, специалиста по французской истории, бросают тень на героев «величайшего поколения», сражавшихся против нацизма и японского империализма, победивших их и триумфально возвратившихся домой, в сверхдержаву США. Это поколение, последние представители которого уже преодолели 90-летний рубеж, трогать не дозволено никому. Они не только были в высшей степени бравыми ребятами, но и сейчас должны считаться безупречными, великодушными, отзывчивыми к чужой беде и т.д. 

Насколько спорными, а то и вовсе преступными казались некоторые события во время войн в Корее и во Вьетнаме, настолько же геройским считается поведение американских солдат во время Второй мировой войны – неважно, в Европе или на Тихом океане. Эта слава возводит этих парней почти что в ранг небожителей. 

«Я ставлю секс на первое место»

Робертс указывает, однако, в своей книге, на то, что эти молодые люди, большинству из которых было в то время 20 с небольшим лет, были вовсе не безгрешны. «Я ни в коем случае не хочу принизить огромные заслуги «величайшего поколения»», - говорит автор, профессор Висконсинского университета в Мэдисоне в интервью местной газете The Capital Times. Отвага американских солдат, по ее словам, была потрясающа, и я горжусь быть дочерью ветерана Второй мировой войны. И вообще, я и очень патриотична». 

Автор просто хотела представить солдат не идеальными героями, а обычными молодыми ребятами. Результаты ее исследований вовсе не противоречат образу «величайшего поколения», а просто дополняют его. Все, чего хотела Робертс, это «принимать секс серьезно. Я ставлю секс на первое место, потому что считаю, что мы должны воспринимать сексуальность как своего рода господство, доминирование одних людей над другими». 

Ни одному здравомыслящему человеку даже в голову не пришло бы сравнивать «террористический режим» в Гавре с массовыми изнасилованиями со стороны солдат наступавшей Красной армии. Но американские солдаты во Франции действительно насиловали женщин, а командование американских войск, по словам Робертс, воспринимало это зачастую просто как «баловство» своих подчиненных. Автор изучала архивы как во Франции, так и в США, где они были рассекречены только в 2005 году. Она нашла множество доказательств тому, что американцы вели себя во Франции, мягко говоря, не лучшим образом. «Мне стало понятно, что в моих руках очень «взрывоопасный» материал», говорит Робертс. 

Похожими исследованиями занимались и другие историки. В их числе Уильям Хичкок, автор книги «Горькая дорога к свободе» (The Bitter Road To Freedom), вышедшей в 2008 году. Когда изнасилование было изнасилованием, а когда просто «шалостью», определялось зачастую цветом кожи того или иного солдата. Командиры подразделяли своих починенных на «Джо» и «Джоди» - белых и темнокожих, которым была свойственна повышенная сексуальная энергия. Многих «черных» за изнасилования наказывали, причем иногда чрезмерно жестко. Расизм же, распространенный среди французов, приводил к тому, что они сами часто оправдывали белых американцев и боялись «черных». 

 Насильники и «братальщики»

Однако у Мэри Луизы Робертс есть и сторонники. К ним относится, например, Атина Гроссманн из колледжа Cooper Union, приветствующая «провокационную анти-историю», которая, наконец-то, делает секс и отношения между полами частью повествования о войне и «внешней политике». «Традиционно считается, что советские солдаты были насильниками, американские – «братальщиками», а британцы – джентльменами», - замечает Гроссманн, автор книги «Евреи, немцы и союзники: близкие знакомства в оккупированной Германии» (Jews, Germans and Allies: Close Encounters in Occupied Germany), также проводившая подробные исследования в данной области. 

Хвалит работу Робертс и Дэвид Кеннеди, автор книги «Свобода от страха» (Freedom From Fear, 2001), типичного произведения об американцах времен Великой депрессии и Второй мировой войны. Книга Робертс, по его словам, «дает нам дополнительное представление о мужчинах на войне, определяет контуры сексуальных (и расовых) традиций середины 20 века и выявляет наши зачастую отвратительные воззрения относительно других народов, наблюдавших восхождение Америки как мировой сверхдержавы». 

 "Die Welt"

 

Между мировыми войнами: триумф действия

Друзі не залишать!

Между мировыми войнами: триумф действия

Фашизм пропагандировал силу воли и решительность. В кризисные годы после Первой мировой войны он завоевал много приверженцев по всей Европе и превратился в смертельную опасность.

Сегодня воинственные настроения, которым привержены, главным образом, молодые мужчины, наблюдаются во многих странах Европы. Можно ли провести параллель между сегодняшним днем и ситуацией, сложившейся к 1933 году?

Пожалуй, нет, потому что хотя новые правые движения и подражают своим предшественникам из далекого прошлого, их выступления, по крайней мере, пока не настолько радикальны. Да и общественно-политическую ситуацию тогда и сейчас сравнивать не приходится. В 1920-е и 1930-е годы Европа еще не преодолела тяжелейшие последствия Первой мировой войны. Сегодня же страны в западной части континента могут радоваться по поводу 75 мирных лет и беспрецедентного экономического успеха. Успех этот был предопределен, кроме всего прочего, падением коммунизма в 1989-1990 годах, а также европейской интеграцией.

И тем не менее: грозят ли Европе такие же страшные последствия экономического кризиса, как и в начале 1930-х годов? Не послужила ли началом той катастрофы Великая депрессия, разразившаяся в 1929 году? Наверняка. Однако сравнивать тогдашний и нынешний экономический кризис нельзя, считает историк экономики Вернер Плумпе из Франкфурта. Так, Великая депрессия была в значительной степени спровоцирована политическим и военным разрушением мировой экономики в ходе Первой мировой войны, а также конкуренцией разных государств в области валютной политики. Так что, если бы не было «Великого взрыва» 1914-1918 годов, создавшего определенные экономические условия, то фашизм мог бы просто не возникнуть.

Еще одной предпосылкой для возникновения фашизма стало появление конкурирующего строя – коммунизма, от которого национал-социалисты, по их собственным утверждениям, собирались спасти мир. Да и многих других факторов, способствовавших развитию фашизма, больше нет. Так, давно уже дискредитировали себя евгенические идеи, так же как и идеалы национал-социализма, пропагандировавшие «совместное мышление» и товарищество. Мало кто уже придерживается мнения, что насилие и военщина являются «нормальными политическими средствами». Тогда же эта риторика была очень распространена и играла на руку фашистским движениям – национал-социалистам в Германии, «Железной гвардии» в Румынии и многочисленным фашистским группировкам во Франции и других странах.

Примером для почти всех движений этого толка была Италия, где в 1922 году пришел к власти Бенито Муссолини и в течение всего нескольких лет установил в стране диктатуру одной партии. В частности, он создал антисоциалистическую партийную милицию и, изменив законодательство, получил неограниченные полномочия как глава государства. Гражданские права населения, в том числе право на забастовки и свобода слова, были полностью или частично упразднены. С политическими оппонентами расправлялась тайная полиция OVRA. С точки зрения международного имиджа (в том числе и за пределами фашистских кругов), Муссолини стал считаться основателем некоего «третьего строя», помимо капитализма  и коммунизма, в развитии которого должны были принимать участие и экономические элиты – под руководством «дуче» и его правительства.

Однако и старым элитам (королевскому двору, военным и чиновникам) Муссолини оставил значительную власть. Итальянский фашизм, по определению историка Вольфганга Шидера из Геттингена, стал «посреднической диктатурой». Так, ему удалось задобрить католическую церковь подписанием Латеранских соглашений в феврале 1929 года.

Как и последователи всех остальных фашистских движений, Муссолини придерживался радикальных взглядов и сравнивал страны и нации с садами, в которых можно сажать и выкорчевывать те или иные растения. Он организовал кровавые военные походы в Африку, вел расистскую политику в области рождаемости и подавлял оппозиционные силы в своей стране.

Фашизм не поражал воображение своей логикой – таковой в нем вовсе не наблюдалось. В гораздо большей степени он пропагандировал радикальную решительность и силу воли вместо склонности к компромиссам, действие вместо критического осмысления, чувство вместо анализа, единство вместо общественных противоречий и «идеалы» вместо интересов. Фашизм возводил в культ единство и чистоту, а также склонялся к воинственной экспансии. Он отвергал либеральное общество и социалистические движения. Опираясь на молодых мужчин и зачастую деклассированных представителей разных слоев общества, он стал надклассовым движением – и одновременно политическим парадоксом. Представления о жестком порядке переплетались в нем с удовольствием от разрушения, а консервативное постоянство – с юношеской динамикой и мобильностью.

Фашистские государства, возникшие после Первой мировой войны, прежде всего, Италия и Германия, были расистскими, анти-социалистическими и авторитарными, но по структуре своей – зачастую поликратическими и сетевыми. Во главе стоял харизматичный лидер, а единство обеспечивала постоянно пропагандируемая мобилизация.

Особым случаем является Испания. Там в 1930-е годы также появились фашистские партии, которые ориентировались на итальянскую модель, в том числе на фаланги под руководством националиста Хосе Антонио Примо де Риверы. Но после гражданской войны 1936-1939 годов в стране с сильными консервативными и католическими традициями лидерство перехватили право-авторитарные силы во главе с генералом Франко, которые сначала тоже использовал фаланги, но постепенно исключил элементы фашизма из структуры своего режима.

Кроме того, во франкистской Испании расизм играл иную роль, чем в других фашистских движениях времен между мировыми войнами, которые, в свою очередь, тесно переплетались между собой и провозглашали основной идеей «народную чистоту». Этот расизм зачастую выливался в антисемитизм, типичный не только для национал-социализма, но и для фашистских движений в Румынии, Венгрии и Хорватии.

Итальянскому фашизму были также присущи ярко выраженные расистские черты. Он в этом смысле отличался только степенью национал-социализма. Это выражалось в жестокости колониального господства в Северной Африке, а также в оккупационной политике в Словении, Албании, Хорватии, Греции и на юге Франции, а также не в последнюю очередь в антисемитских законах, которые, впрочем, принимались не только под давлением со стороны Германии. Начиная с 1935 года, итальянский фашизм в своей расистской общественной политике все больше и больше походил на немецкий национал-социализм и был при этом намного более радикальным, чем авторитарные режимы в Венгрии, Румынии и Польше.

Подъем фашизма в Италии и Германии проходил в схожих условиях. После Первой мировой войны общественная дискуссия в обеих странах стала намного более милитаризованной. Воспоминания о результатах войны, восхваление героизма собственных солдат и готовность нации к самопожертвованию, подхлестываемая средствами массовой информации, создали климат, в котором политика воспринималась, прежде всего, на эмоциональном уровне. Постепенно возник настоящий «культ насилия», как его назвал историк Бернд Вайсброд из Берлина. Фашизм предполагал четкое и максимально радикальное определение этого нового политического хабитуса с целью использования его в собственных интересах.

Наибольшее восхищение это вызывало среди молодых мужчин, которым самим не довелось воевать, но которые слушали рассказы о войне своих отцов и старших братьев. «Фронтовой опыт», которым могли похвастаться лишь единицы из них, стал для этих молодых людей квинтэссенцией их политического самосознания. «Культу совести», присущему 19-му веку, они противопоставляли идеалы «крутой», гипертрофированно жесткой мужественности. Образ героического, решительного и склонного к применению насилия мужчины был особенно привлекательным для тех молодых людей, которые стремились отмежеваться от предположительной (мужской) слабости «трусов», рассказывавших об ужасах войны. Смелость, решительность и самоконтроль даже в самых опасных ситуациях – вот были идеалы нового поколения. Воинственная риторика НСДАП и других фашистских партий задела их за живое, равно как и культ жесткости и скорости, присущий набиравшим в те годы популярность боксу и автогонкам. Фашизм, по словам французского философа Поля Вирильо, лелеял «металлическую мечту о человеческом теле». Он требовал «сверхчеловеческих физических усилий» и героизировал таковые. Власть, насилие и скорость составляли гармоничное, органичное единство. Тот, кто был быстрее и решительнее, тот добивался успеха. Поэтому фашисты не просто воспевали чисто технический прогресс в военной области, а пропагандировали ускорение жизненного ритма в целом и провозглашали молодежь движущей силой и авангардом нации. В кризисные времена (после 1918 года) подобные идеи находили отклик среди многих молодых людей, потому что они предполагали не только поиск решений социально-экономических проблем и победу над безработицей, но и давали ответ на кризис мужского образа, вызванный войной, а также профессиональной и культурной эмансипацией молодых женщин.

Фундаментально изменился после Первой мировой войны и национализм, особенно в тех странах, которые пострадали от Версальского мира. Массовый пересмотр государственных границ серьезно ущемлял национальное самосознание разных народов. Во многих странах раздавались требования возврата «потерянных» территорий, многие переживали радикализацию националистических настроений, которые принимали черты расизма.

Одновременно терялась представлявшаяся до тех пор естественной связь с монархией. Это касалось не только Германии, где бегство кайзера никоим образом не повлияло на радикальные правые силы. В Италии и позднее в Испании, а также в таких странах, как Румыния или Хорватия, на смену монархам быстро пришли харизматичные новые лидеры.

Авторитет последних основывался не на «особенном положении или традиционном достоинстве», присущих, по словам социолога Макса Вебера, монархам, а, в первую очередь, на пустой вере в их способности повести за собой нацию. Послушание лидерам при этом возводилось в ранг абсолюта. Лидер же, в свою очередь, имел право целиком и полностью распоряжаться своими подданными. Таким образом, новый национализм изначально получал своеобразное сакральное значение.

В общем и целом, постоянное употребление религиозных речевых оборотов стало признаком фашистской самоинсценировки и пропаганды. Фашисты постоянно говорили о «готовности к самопожертвованию», «мучениках», «вере», «возрождении» и «духе». Эта сакрализация политики фашистов, с одной стороны, выражала их уверенность в собственной победе, а с другой, служила предупреждением, что нельзя допускать упаднических настроений.

Новым девизом в Германии стало понятие «народное сообщество». Еще во время Первой мировой войны термин «народ» сильно изменился: под ним все реже подразумевался особый социальный слой («простой» народ в противовес дворянству, т.е. главенствующему классу), а все чаще имелось в виду именно единство нации.

Новый национализм пропагандировал эту идею (в том или ином виде присутствовавшую и в других фашистских странах) на биологическом уровне. Он взял за основу традиционную воинственность и ненависть к социалистам, присущий «старому» национализму, и еще более ужесточил его. Так «народное сообщество» превратилось в «военное сообщество». Готовность к применению насилия постоянно росла, «акции» против политических оппонентов становились все более радикальными, жестокими и кровопролитными. Классовые интересы, экономические разногласия и этнические конфликты должны были быть преодолены в войне против внутренних и внешних врагов – против либерализма, капитализма по принципу невмешательства и марксистского социализма.

Но, как ни странно, новая идеология при этом не всегда противоречила демократии, утверждает американский социолог Дилан Райли на  основании своего сравнительного анализа фашизма в Италии, Испании и Румынии. «Фашисты  отвергали либерализм, но демократию как политическую формулу они вполне принимали».

Действительно, не только итальянские фашисты, но и немецкие национал-социалисты настаивали на том, что создали новую форму «тоталитарной демократии». Так, в энциклопедии Meyers Lexikon, изданной в 1937  году, национал-социализм определялся как некая форма «непосредственной демократии»: «Противопоставление демократии авторитарному государству или диктатуре» является «либеральной подменой», потому что сама идея наличия у нации лидера (фюрера) предполагает «доверительные отношения между лидером и его подданными», а национал-социализм следует понимать как «воплощение германской демократии» - демократии, которая обходится без выборов, парламентов или компромиссов. «Сегодняшнее «тоталитарное государство» можно считать некой разновидностью демократии», писал один национал-социалист в 1939 году.

Итальянский министр воспитания Джузеппе Боттаи утверждал даже, что фашизм является еще более демократичным строем, чем давнишние либеральные демократии, потому что только он предполагает различия между элитами и народом.

Философ режима и политический педагог Джованни Джентиле соглашался с этим утверждением: в 1927  году он писал в американском журнале Foreign Affairs, что фашизм является «в основном демократическим государством». Государство и индивидуум при этом объединяются и представляют собой таким образом «истинную демократию». Пропаганда представляла фашистское «народное государство» этакой «волшебной формулой».

Но привлекательность фашизма зиждилась не только на пропаганде. Так, в самом начале развития этого движения НСДАП, к примеру, ловко пользовалась представлявшимися ей возможностями партиципации. Так, в протестантских областях она извлекала выгоду из склонности населения к объединению и попадала в местные парламенты вместо свободных объединений избирателей. Благодаря своим многочисленным связям с военизированными организациями, стрелковыми клубами, спортивными и атлетическими объединениями, музыкальными клубами и туристическими ассоциациями партия легко заполучила в свои ряды множество новых членов и стала самой крупной во всей стране. В отличие от типажа политика, готового к компромиссам, типаж харизматичного лидера-фюрера прекрасно подходил для олицетворения будущего успеха партии.

Однако внимательные и критически настроенные наблюдатели не могли не замечать теневую сторону будущего, предлагаемого НСДАП и прочими «движениями» такого  рода. Еще задолго до прихода Гитлера к власти штурмовые отряды НСДАП наглядно демонстрировали, какая судьба была уготована тем, кому не находилось места в новом народном сообществе.

Рано или поздно попытки создания гомогенного, «единого» стандартизированного общества во всех фашистских государствах выливались в «искоренение» «неправильных» элементов, иначе говоря, в насилие. Как писал французский философ Мишель Фуко о фашизме и национал-социализме, «война велась больше не от имени суверена, (…) а от имени существования всех». Расправы стали, по его определению, «витальными»: «Будучи властителями жизней, тел и рас, правители на многочисленных войнах погубили так много людей». На кону стояло «уже не юридическое существование суверенитета, а биологическое существование населения. Если геноцид является мечтой современных властителей, то не  в силу возвращения старого права на убийство, а потому, что власть реализуется на уровне жизни, биологического вида, расы и массовых феноменов населения». 

Так же, как и становление нового расистского национализма и идею народного сообщества, это типично фашистское объединение жизни и смерти, объединение веры в собственные безграничные возможности и веры в судьбу невозможно понять, не принимая во внимание ужасы Первой мировой войны. Сегодня просто невозможно даже представить себе, как политика, откровенно проповедовавшая войну на уничтожение против «врагов народа» – внутри страны и за рубежом – могла получить поддержку общества. Спустя 75 лет, уже с учетом опыта Второй мировой войны и Холокоста, кажется просто невозможным, что могут появиться партии, которые будут обещать новое начало на основание полного разрушения чего-то уже существующего. Но в период между двумя мировыми войнами успех фашизма был обусловлен тем, что он поначалу показался людям некой новой политической формой и альтернативой неприемлемым для них коммунизму и капитализму, способной к тому же вывести Европу из большого кризиса.

("Die Zeit")

 

 

Неизвестные эпизоды войны, на полвека разделившей мир

Друзі не залишать!

Неизвестные эпизоды войны, на полвека разделившей мир

Неиссякаемый интерес. По своим масштабам, количеству вовлеченных стран, числу погибших, по каждому отдельно взятому и всем показателям вместе Второй мировой войне не было равных. Возможно, именно этим и объясняется живой интерес, который к ней проявляет общество, желающее лучше и подробнее узнать все, что связано с той эпохой. Этот интерес передается от поколения к поколению: 75 лет спустя, когда ее участников остается все меньше и меньше, Второй мировой войне по-прежнему посвящают очерки, романы и биографии. Ежегодно в мире по этой теме все еще публикуются сотни книг. Ей посвящаются художественные и документальные фильмы, телесериалы, не говоря уже о многочисленных форумах и порталах в интернете, где молодежь ведет оживленные споры по всем вопросам, связанным с войной. Война находит свое место в играх, комиксах, коллекциях моделей и электронных играх.

Но ход времени подвергает сомнению истины, казавшиеся ранее незыблемыми, выявляет предположения, направленные скорее на то, чтобы затуманить вопрос, чем его прояснить, отвергает трактовки, направленные прежде всего на осуждение, а не на понимание. Время восстанавливает историческую правду о войне, искаженную в угоду интересам послевоенного периода. Я не знаю, приблизились ли мы к истине (а в чем она заключается?), но очевидно, что нет другого способа рассказать об этой войне, осветить эти события, дать им разъяснение. Возможно, появятся новые сомнения в тех вопросах, в которых мы всегда были уверены.

Война в Азии

Начало. Первое, что надо поставить под сомнение, это сама дата. 1 сентября 1939 года началась война в Европе, но к тому времени ожесточенные бои в Азии продолжались уже два года. С 1937 года Япония и Китай находились в состоянии войны, которая только в Нанкине унесла более 100.000 человеческих жизней. На тот момент определились две стороны, на которые был разделен мир по мере того, как шла Вторая мировая война, и их влияние на ее ход оказалось решающим. Японское присутствие в районе привело к вооруженному конфликту с Советским Союзом: после того, как унизительным поражением японцев закончилась короткая, но жестокая война на Халхин-Голе, Красная Армия смогла направить свои части для захвата Польши в соответствии с советско-германским Договором. Учтя печальный опыт боевых действий против советских войск, Токио не стал поддерживать Гитлера, когда он вторгся в пределы СССР, что позволило Сталину направить сибирские дивизии для защиты Москвы. Это было первым случаем, когда наступление вермахта на Восточном фронте захлебнулось.

Война в Китае также явилась причиной того, что Вашингтон прекратил поставки сырья в Японию, в том числе и острой необходимой нефти. Следствием этого явилось нападение японцев на Перл-Харбор и прямое участие США во Второй мировой. Все говорит о том, что она началась в Азии, где и закончится девять лет спустя.

Польша. Еще один вопрос, требующий пересмотра. В учебниках истории говорится о том, что Лондон и Париж объявили войну Третьему Рейху ради сохранения территориальной целостности Польши. Однако, призвав ее к твердости и пообещав поддержку, союзники ограничились лишь тем, что разместили свои силы за линией Мажино, а поляки тем временем напрасно ждали франко-британского наступления, которое облегчило бы их положение. Но наступление так никогда и не началось, поскольку Польша была не причиной, а предлогом для начала боевых действий. В действительности Великобритания и Франция хотели остановить Гитлера после систематического невыполненных обязательств, которые взял на себя Берлин в соответствии с Версальским договором. Если бы эти две страны действительно так беспокоились о Польше, то они должны были бы объявить войну и СССР, когда двумя неделями спустя части Красной Армии вторглись в восточную Польшу, чтобы таким образом завершить то, что вермахт осуществлял в западной части страны. По завершении войны, чье начало обосновывалось защитой Польши и обеспечением ее территориальной целостности, у страны отобрали почти треть ее территории (лишь частично компенсировав это присоединением немецких земель) и подчинением Варшавы иностранному диктату.

Виши. В 1940 году, после поражения Франции наступило перемирие, к власти пришел режим Виши. Споры вокруг данного вопроса можно вести до бесконечности, в особенности об истинной роли Движения Сопротивления в течение тех четырех лет (причем не только в последние месяцы, когда поражение немцев стало уже очевидным). Или о неоднозначной личности Петена, который, воплотив в себе твердость французского народа во время обороны Вердена от немцев в 1916 году, затем стал символом капитулянтства и сотрудничества с врагом. Но не только он один. После освобождения по Франции прокатилась волна жестоких репрессий, затронувшая десятки тысяч людей, в результате чего США и Великобритания потребовали от Де Голля прекратить преследования. Около 80.000 французов были посажены в тюрьмы и не менее 10.000 были казнены. А еще тысячи лишились работы, должностей и почестей, причем это распространялось и на умерших.

Лондонский блиц. Победив Францию, Германия хотела было заключить мирный договор с Великобританией, но, добившись своей цели, подвергла ее массированным бомбардировкам, чтобы сломить волю британцев к сопротивлению. Систематическим бомбардировкам подвергались сначала военные объекты и военно-воздушные базы, а затем города и гражданское население. Никто не сомневается в том, что это стало поворотным моментом в войне. Англия была единственной страной, которая оказывала сопротивление гитлеровцам, и ее поражение означало бы конец войны и закрепление всех немецких завоеваний, то есть, окончательную победу Гитлера. Но британским истребители все же удавалось сдерживать натиск Люфтваффе в течение почти десяти месяцев до тех пор, пока Геринг не отказался от своей идеи и распорядился прекратить бомбежки. «Никогда так много людей не находились в таком долгу у столь немногих», — лаконично и блестяще скажет впоследствии Черчилль, воздавая дань благодарности пилотам. Хотя, возможно, он хотел подчеркнуть еще что-то, поскольку многие из этих «немногих», хотя и управляли самолетами Королевских ВВС, были выходцами из других стран.

В битве за Францию Англия потеряла не менее 300 самолетов и, что самое ужасное, их летчиков. И хотя заводы работали на полный ход, чтобы построить новые самолеты взамен уничтоженных, восполнить человеческие потери было гораздо сложнее, особенно, если учесть, что первые удары немецкая авиация нанесла по авиабазам. И тогда за штурвалы многих самолетов сели польские, французские и чешские летчики, оказавшиеся за пределами своей родины, чтобы защитить небо Англии, а также добровольцы из Канады и США, вступившие в войну до того, как это сделали правительства их стран.

Монтгомери. Из-за стремления Муссолини к легким победам открылись новые фронты, и война распространилась на разные регионы и страны, вынудив Германию распылять свои силы. Наиболее знаковым местом этих сражений стали пустыни Северной Африки. Там итальянцы при поддержке пары немецких дивизий вели весьма своеобразную войну, в ходе которой каждая из враждующих сторон попеременно отступала или наступала на тысячи километров. Героем этой кампании считается Роммель, однако победителем стал Монтгомери, придерживавшийся плана своего предшественника Клода Окинлека. План был достаточно простым: его суть заключалась в том, чтобы начинать наступление только в случае подавляющего превосходства над противником, как в живой силе, так и в технике. Благодаря такому превосходству он и одержал победу в битве при Эль-Аламейне. Но в вытеснении германо-итальянских сил скорее сыграли решающую роль американские части, высадившиеся в Марокко и Алжире, чем его стратегический талант.

Окруженный ореолом мифов и легенд (создававшимися прежде всего им самим), Монтгомери впоследствии не отличился особо выдающимися успехами. После того, как его войска застряли в Сицилии, он с яростью наблюдал, как Паттон вырвался вперед и дошел до Мессины, конечной цели всей военной кампании. В Нормандии он на несколько недель увяз в Кане, пока американцы, уже находившиеся в предместьях Парижа, не пришли к нему на помощь (и снова Паттон). В Антверпене, игравшем жизненно важную роль в обеспечении союзников, порт бездействовал ввиду медлительности, с которой проводились операции на прилегающих островах. И наконец, операция «Маркет Гарден», предполагавшая форсирование Рейна и вступление на территорию Германии через Рур с севера Голландии, которая могла бы стать его звездным часом, стала одним из самых громких провалов за всю войну. Тем не менее, Монтгомери продолжает считаться одним из выдающихся полководцев Второй мировой. Наверное, потому, что всем странам нужны свои герои в каждой войне.

Перл-Харбор. Нападение на американские суда на Гавайских островах — еще один из распространенных мифов. Помимо различных толкований, в том числе и со стороны высокопоставленных лиц ВМС США, согласно которым Вашингтон спровоцировал японцев на нанесение удара, что позволило Рузвельту официально объявить войну, в которой он фактически уже участвовал, операция сама по себе, сколь бы вероломной она ни была, не стала чем-то из ряда вон выходящим. Но до Перл-Харбора, без предупреждения или предварительного объявления войны, немецкие войска вторглись в Польшу, Данию, Норвегию, Голландию, Бельгию, Люксембург, Югославию и СССР с той разницей, что на своей военно-морской базе американцы потеряли убитыми менее сотни гражданских лиц, в то время как в Варшаве, Роттердаме и Белграде количество жертв исчислялось десятками тысяч. Несомненно, это было вероломное нападение, как и многие другие, но не такое уж из ряда вон выходящее, каким его представляют. Это был «День позора» в войне, которая была позором от начала до конца.

План «Барбаросса». Решение Гитлера напасть на СССР, помимо того, что оказалось исторически ошибочным, исходило из ложной предположения, что СССР намеревался развязать войну с Германией. В действительности, все было совершенно наоборот. Москва в полном объеме выполняла Договор, подписанный Молотовым и Риббентропом летом 1939 года. Дело даже дошло до того, что западные державы, и в первую очередь их общественные круги, считали Сталина ближайшим союзником Гитлера. Достаточно посмотреть на карикатуры, публиковавшиеся в газетах тех лет. И еще один интересный эпизод. Люфтваффе была создана и подготовлена на одной из советских военно-воздушных баз, предоставленных руководством СССР ввиду ограничений, наложенных на Германию Версальским договором.

Во время советско-финской войны зимой 1940 года Франция и Великобритания рассматривали вопрос об отправке экспедиционного корпуса, который должен был бы сражаться против частей Красной армии. Отправка этого корпуса, которая окончательно сплотила бы СССР со странами Оси, не состоялась лишь по причине того, что зимняя война закончилась до того, как союзные войска были готовы к отправке. Сталин верил Гитлеру так же, как Гитлер не доверял Сталину. Именно поэтому не прислушивался к многочисленным предупреждениям и сообщениям о точной дате нападения на СССР. Даже за несколько минут до вторжения гитлеровских войск советскую границу пересек товарный состав, доставлявший грузы для нужд немецкой армии.

Крупнейшая высадка десанта

День Д. Высадка в Нормандии, несомненно, стала одной из ключевых операций Второй мировой. Это был самый крупный десант за всю историю. Хотя высадка и не решила изначально поставленных задач, ее значение огромно. Что действительно можно поставить под вопрос, так это ее влияние на исход всей войны, ведь Берлин был взят с восточного направления. В то время как в Нормандии высаживались несколько сот тысяч человек, Красная армия, насчитывавшая шесть миллионов солдат и офицеров, вела целый ряд наступательных операций от Балтийского до Черного моря, завершившихся операцией под кодовым названием «Багратион». В результате нее Румыния, Финляндия и Болгария перестали быть союзницами Германии, а немецким войскам пришлось покинуть Сербию, Грецию и Албанию, а также усилить давление на Венгрию и Словакию с тем, чтобы эти страны тоже не отмежевались от Германии. Операция «Оверлорд» (таково было кодовое название высадки) даже не вынудила вермахт перебросить хотя бы одну дивизию с Восточного фронта на Западный. С другой стороны, в долгосрочной перспективе высадка англо-американских войск в Западной Европе сыграла решающую роль, поскольку в противном случае советские танки не остановились бы весной 1945 года в Берлине, и под пятой Москвы оказалась бы вся Европа.

Атомная бомба. Япония была повержена и отдавала себе в этом полный отчет, пытаясь через посредников начать мирные переговоры. Ее единственное условие заключалось в том, чтобы к императору было проявлено должное уважение. Однако союзники не согласились на какие-либо условия. Конец войны уже был неизбежным, а разногласия среди членов японского правительства еще больше приближали его. СССР, единственная держава, не находившаяся в состоянии войны с Японией, готовилась вступить в нее, как только перебросит свои основные силы в Азию, поскольку не хотела упустить столь лакомые куски, как Владивосток, Сахалин и Курильские острова (так в оригинале. В действительности, по итогам Второй мировой войны к СССР отошли лишь южная часть о-ва. Сахалин и острова Курильской гряды), обеспечивавшие Москве прямой выход к Тихому океану. В подобных обстоятельствах президент Трумэн, который, в отличие от Рузвельта, имел весьма нелестное мнение о Сталине и не испытывал особых симпатий к советскому народу, отдал приказ о ядерной бомбардировке японских городов. Тем самым ускорил и без того неизбежную капитуляцию Японии, но прежде всего послал сигнал Москве о том, США не только имеют в своем распоряжении атомное оружие, но и готовы его применить. Это было и недвусмысленное предупреждение всему послевоенному миру. Начиналась атомная эра, и на горизонте уже просматривались очертания холодной войны.

("ABC.es", Испания)

 

Соколов Борис Николаевич В плену

Друзі не залишать!

Соколов Борис Николаевич

 

В плену

 

 

Была и такая Россия...

 

Эту книгу надо обязательно прочитать. Прочитать каждому, кто хотел бы узнать правду о нашей стране, о том, что пережил советский народ в годы Великой Отечественной войны.

Эти мемуары очень не похожи на все то, что нам доводилось читать о той войне. Это не означает, что все написанное прежде было неправдой. Но в мемуарах Б. Н. Соколова неожиданно для читателя обнаруживаются новые грани боевых событий 1941-1945 годов.

Вольно или невольно в сознании нескольких поколений россиян уже сложился устойчивый стереотип представления о воине Красной Армии, воевавшем против германского фашизма. Сознание рисует честного и стойкого, переносящего все тяготы войны солдата, который негромко, но беззаветно любит свою страну и готов в любую минуту отдать за нее жизнь. Думаю, что это во многом верное, но очень уж схематичное представление о фронтовике тех лет. Десятилетия год за годом деформировали наше представление о правде той войны. Так морские волны столетиями сглаживают острые углы на камнях, превращая их в гладко отшлифованные и приятные глазу и сердцу произведения природы.

На войне против фашистов сражались очень разные люди. Было бы глубоким заблуждением видеть в них некий монолит, некую однородную массу. Одинаковыми их делала только смерть, независимо от того, была ли она геройской или предательской. Да и природа геройства и предательства по своей сути, по своей глубинной структуре настолько сложна, что требует не огульного порицания или легковесного возвеличивания. Обо всем этом надо серьезно думать. Все это следует глубоко изучать.

Мемуары Б. Н. Соколова дают нам удивительную возможность окунуться в сложный водоворот человеческих переживаний. Возможно, впервые в отечественной литературе перед нами обнажается совершенно незнакомый пласт человеческих мироощущений. Это мироощущение честного и образованного человека, попавшего в эпицентр страшных событий начала Великой Отечественной войны.

Нет и никогда не будет объективных мемуаров. Все они освещают те или иные события с позиций воспитания, характера, темперамента, социального статуса их автора. Воспоминания Б. Н. Соколова – не исключение. Особенностью является, может быть, лишь то, что их автор – не полководец, не политик, не кавалер высоких правительственных наград. Автор воспоминаний и не обычный боец Красной армии, каких были миллионы. Он – довольно редкое явление. Это человек, выросший уже при советской власти, воспитанный на идеях социализма, ставший одним из тех, кто являл собой первое поколение советских интеллигентов. Его отличительные черты – это исключительная честность перед самим собой, отсутствие даже малого стремления к приукрашиванию или, наоборот, к очернению происходивших событий. У него великолепная память, ясный ум и прекрасное умение излагать как происходившие события, так и собственные мысли.

В июне 1941 года в Красной Армии было не так уж много добровольцев, имевших за плечами не только высшее учебное заведение, но и богатый опыт руководящей работы на производстве. Тридцатилетний младший лейтенант Б. Н. Соколов был именно таким. Прежде чем уйти добровольцем на фронт, он долгое время проработал инженером, главным технологом одного из ленинградских заводов. На протяжении 30-х годов он едва ли не ежегодно по 2-3 месяца проходил военные сборы, так что с обязанностями командира артиллерийского взвода (помощника командира батареи) мог справляться вполне успешно. Это был не кадровый военный, но в то же время тертый жизнью человек, испытавший на себе, что такое ответственность за порученное дело. Все в своей жизни он привык делать основательно, на совесть.

Он сам отвечает на вопрос, почему ушел добровольцем на фронт, и его мотивация несколько обескураживает. Вместо ожидаемого чувства ненависти к фашизму, негодования по поводу прихода иноземцев на родную землю он выдвигает совершенно другие причины. Толчком к уходу добровольцем на фронт он считает свое внутреннее законопослушание, незнание жизни "вне привычного круга", отсутствие навыков самостоятельного мышления. То есть на фронт его позвали не столько патриотические чувства, сколько сила инерции, сложившийся стереотип взглядов и поступков. Для читателя это может показаться странным, но не верить этому трудно.

Летние дни 1941 года застали Б. Н. Соколова под Ленинградом, в районе Гатчины. Обстановка, которую он рисует как очевидец, одновременно знакома и незнакома. Автор воспоминаний не делает акцента на творившемся вокруг хаосе, как это стало привычным видеть в произведениях последних лет о войне. Не было паники. Скорее было какое-то странное сочетание растерянности и детского любопытства: а кто же такие фашисты, а как это они оказались здесь? Все прожитое Б. Н. Соколовым в те дни не покрыто поволокой страха перед смертью. Он пишет, что парализующего страха не было, но не потому, что все были героями. Скорее это напоминало срабатывание каких-то защитных функций организма, а порой было и простым непониманием опасности того, что происходило вокруг.

Многое из того, что описывает автор, кажется совершенно странным. Например, его утверждение о том, что на войне все начальники кричат и грозят подчиненным расстрелом. Но и в этом случае, и во многих других читатель хочет непременно верить ему. А верить хочется потому, что ни в одной своей строчке Б. Н. Соколов не злобствует, не лицемерит, не охаивает огульно свою страну, ее руководителей и обычных жителей. Точно так же он относится и к врагу.

Ему довелось убить противника – молодого немецкого парня с автоматом, но было это словно в тумане, без высоких мыслей о безопасности Родины. Как это похоже на сюжеты, описанные Ремарком в романе "На Западном фронте без перемен"! Но когда он сам был ранен и его взял в плен немецкий солдат, все происходившее было обыденным и словно увиденным со стороны в замедленном кино. Немецкие солдаты не били, не истязали раненного красноармейца, а относились к нему скорее безразлично, как к траве на поляне в лесу, где грелись у костра.

Немного удивленно, но без раболепства и низкопоклонства Б. Н. Соколов описывает, как немецкий врач оказывал ему и другим советским раненым медицинскую помощь в деревне Кипени; как четко и грамотно действовали немецкие санитары. Все эти события не были проникнуты привычным для нас по книгам и кинофильмам духом взаимной ненависти. Скорее это походило на некий производственный процесс, где вместо металлических деталей были люди.

Одним из наиболее ярких эпизодов мемуаров стало описание той морально-психологической обстановки, которая царила среди военнопленных, когда их везли в товарном вагоне в Псков: думали не о высоком и вечном. Устраивали свой быт, покупали (у кого были деньги) воду у спекулянта из числа своих же. Но когда Б. Н. Соколов вдруг заявил во всеуслышание, что фашисты никогда не смогут захватить Ленинград, на него обрушился поток ругани и угроз, и только счастливая случайность уберегла его от самосуда. Как это не вяжется с нашим представлением о советском патриотизме! Но как это похоже на правду. Это еще одно подтверждение тому, что не все так просто на войне, что на войне воюют люди разные и очень часто друг на друга непохожие.

Автор подробно описывает свое многолетнее пребывание в плену. Оно не походило на череду однообразно бредущих друг за другом дней. Было много ужасов, к которым военнопленные как-то притирались. Ценность всего описанного Б. Н. Соколовым не только в изложении фактов, мелких деталей быта военнопленных, но и в правдивой передаче атмосферы той жизни. И главная ее правда состоит в том, что жизнь военнопленных была очень разной. Это разнообразие зависело от места в лагерной иерархии, от национальной принадлежности, жизненного опыта, твердости духа. Мы узнаем о том, что военнопленные в первую очередь умирали не от жестокого содержания, плохого питания и других бытовых тягот, а оттого, что "тосковали", то есть от душевного надлома.

Б. Н. Соколов честно описывал, как фашисты устраивали массовые расстрелы евреев. Но на фоне этой маниакальной жестокости, свойственной в первую очередь тем, кто служил в тылу, он рисовал и образы совершенно разных, очень непохожих друг на друга других германских солдат и офицеров. Он пишет об удивительной доверчивости немцев, о том, что они всегда сдерживали данное кому бы то ни было - даже военнопленному - слово. Он отмечает, что русский человек никогда не упустит шанса обмануть иностранца. И все эти парадоксы сплетаются воедино, создавая сложную, но очень правдивую картину о войне.

Многие мысли, высказанные Б. Н. Соколовым, вызывают внутренний протест. Им не хочется верить. Например, он отмечал, что во власовскую армию чаще обычного вступали кадровые военнослужащие, что латыши никогда не симпатизировали русским... А о том, что военнопленные часто после ужина пели русские, украинские народные песни, причем пели "хорошо и много", почему-то читать очень страшно.

Крупномасштабные события Второй мировой войны мемуарист рассматривает на основе своего жизненного опыта. В этом есть свой резон. Но в этом одновременно проявляются и самые, на мой взгляд, слабые фрагменты книги. В частности, оригинальна, но далека от действительности точка зрения Б. Н. Соколова на причины поставок Советскому Союзу оружия и боевой техники по ленд-лизу. Он считает, что толчком к этому послужило массовое уничтожение гитлеровцами евреев. После этого, дескать, еврейский капитал, игравший заметную роль в экономике США, повлиял на развитие дальнейшего хода событий. С этим можно было бы согласиться, если бы автор не видел в этом факте главного и единственного мотива в действиях руководства Соединенных Штатов.

В работе немало и фактических ошибок, неточностей. Автор, например, рассуждает о 200-летии российского анархизма, хотя тот едва перешагнул 150-летний рубеж. Пишет о том, что Н. С. Хрущев командовал войсками под Харьковом, хотя тот на протяжении всего своего участия в боевых действиях никогда не командовал ни одним соединением, поскольку был членом Военного совета формирований разного уровня. Пишет, что И. В. Сталин в мае 1945 года был генералиссимусом, тогда как это звание ему было присвоено лишь в сентябре.

Но подобные огрехи не могут повлиять на то сильное впечатление, которое производит книга. Ее правдивость и честность, компетентность автора, прошедшего через кошмар войны, не вызывают сомнения.

Особая ценность этих мемуаров состоит в том, что они написаны не в привычном для читателя ключе "героя-победителя". Их писал "чернорабочий" той войны. Их писал человек, разделивший со своей страной не столько славу победителя, сколько боль страданий и утрат.

 

С. Н. Полторак,

доктор исторических наук, профессор,

академик Академии гуманитарных наук

и Академии военно-исторических наук

 

 

Предисловие автора

 

Эту повесть я писал о себе и для себя, но так как в те трудные годы я жил вместе с народом, вместе с ним ел, пил, спал, делил невзгоды и радости, то привык жить его интересами и смотреть его глазами. Поэтому повесть эта отчасти и о русском народе. Одновременно я касаюсь и некоторых происходивших тогда крупнейших мировых событий, стремясь разглядеть их истинные цели и причины. И хотя многие из них были скрыты туманом секретности и лжи, но, видно, таков уж закон жизни - тайное всегда становится явным.

В этой повести для себя я старался держаться истины. Поэтому как о народе, так и о себе я говорю не только хорошее. Это не так просто. Насколько мне известно, так обычно не пишут. В оценке исторических событий я из-за недостаточности информации, может быть, кое-где ошибался.

 

Глава 1.

Гатчина

 

"Время войне и время миру".

Екклезиаст

 

В литературе, написанной о прошлой войне, она изображается деятельной, романтической, радостной успехами и победой и всегда осмысленной. Это не так. Война - она серенькая. И деятельного в ней, то есть чистой войны, для каждого, прошедшего ее всю, ничтожно мало. Сегодня ты подстрелил немца, завтра он подстрелил тебя. Разменялись шахматными пешками. Все. А прошедших с боями от Бреста до Сталинграда и от Сталинграда до Берлина не было. Это область фантазии военных писателей.

Остальные 99% времени - это формирования, переезды, жизнь на спокойных участках фронтов, лагеря, лазареты и прочие будни войны. В общем, серое существование, и для большинства еще более бедное, чем обычная наша жизнь. Но все же бесцветными все эти годы назвать нельзя. И именно поэтому о них и сохранилась память.

Я - младший лейтенант запаса, помкомбат, а попросту - взводный, так как командую огневым взводом трехдюймовой батареи народного ополчения г. Ленинграда.

Мне тридцать лет. Инженер, главный технолог завода. На войну пошел, можно сказать, добровольно, то есть не уклонился и не отказался, как поступали многие, твердо знавшие, что на войну лучше не ходить. В этом сказался и законопослушный характер, и незнание жизни вне привычного круга, и просто непривычка думать. Как понял потом, большинство армии и состояло из таких "добровольцев", то есть людей неинициативных, слабохарактерных, равнодушных, не умеющих думать и управлять своей судьбой. Люди с твердым знанием своих интересов и умением их отстоять на войну не шли, и государство ничего не могло с ними поделать.

Не касаясь здесь поступления в народное ополчение и всяких сумбурных перебросок в начале войны, начну с прибытия в августе 1941 года на фронт, то есть на ту последнюю линию, дальше которой идти нельзя - там немцы. Это четвертый километр шоссе Гатчина - Луга. Я командую огневым взводом полубатареи. У меня две трехдюймовые пушки, изготовленные, как написано на медной табличке, на "Казенных Путиловских заводах" в 1902 году. К ним 16 снарядов - по 8 снарядов на орудие. На боку у меня планшет с картой и какими-то бумажками и пистолет ТТ, но без патронов, выдать их мне никто не удосужился. Для обслуживания этих пушек в моем распоряжении человек тридцать солдат, главным образом, студентов первого курса Механического института. Только ездовые, так как батарея на конной тяге - это пожилые солдаты-мужички. Их прислали по моей настойчивой просьбе, так как студенты не только запрягать и править не умели, но боялись крупных жеребцов не меньше, чем немцев. Студенты совсем мальчики и ничему военному не обучены. Правда, перед отправкой их учили маршировке, отданию чести и другим премудростям гарнизонной службы.

Я считаюсь старым воякой, хотя опыта у меня нет. Военные знания, пожалуй, есть, но как их применить, я не знаю. Лет десять меня почти ежегодно на два-три месяца призывали на военные сборы. На этих сборах с завидным постоянством всегда учили одному и тому же, а именно, стрельбе с закрытых позиций, так называемой пятой задаче. Задача состояла в том, что с наблюдательного пункта, сделав тригонометрические вычисления и глядя в бинокль или в стереотрубу, я корректирую огонь батареи, сообщая данные по телефону. Но сейчас у меня нет бинокля, нет телефона, нет ни с кем связи, нет обученных солдат, а главное, там, куда я должен стрелять, - в деревне Пижма - одновременно появляется множество разрывов. Совсем не как на полигоне, где, кроме разрыва от моего выстрела, нет ничего. Да к тому же я не знаю, кто в ту деревню стреляет: мы или немцы.

В один из тихих дней появляется начальство: майор Лещенко - командир дивизиона, крикун и ругатель, а также низенький худощавый политрук батареи Смирнов. Последний побывал на недавно закончившейся финской войне и набрался там опыта. Кстати, с прибытием начальства подвезли и немного снарядов. Походили, посмотрели. Майор для порядка покричал, погрозился и пообещал меня расстрелять. Как я вообще заметил, на войне все кричат, ругаются и грозятся, вероятно, считая, что в этом и состоят организованность и порядок, а может быть, иногда и пряча таким образом свой страх. Политрук, воспользовавшись тем, что майор чем-то отвлекся, тихо сказал:

- У тебя порядок еще ничего. У других хуже. Только ты брось технику лелеять - на войне технику не берегут.

В этот день я как раз проводил чистку орудий, то есть делал то, чему меня учили.

Сказал он это мимоходом, но попал в точку. Меня как осенило, что поистине я нелепо выгляжу с заботами о чистоте и красоте пушек. В мирное время ежедневное протирание и смазывание оружия - самоцель. Как и многое из того, что делается в армии, когда она не воюет, нужно лишь для того, чтобы занять людей, оторванных от нужного дела. Цель армии - война, а миллионные армии в мирное время - это одна из самых уродливых нелепостей, порожденных цивилизацией. Для поддержания и укрепления этой нелепости в армии строжайше смотрят, чтобы солдат не имел ни минуты свободного времени.

На прощание майор дал наставление в том же крикливом и ругательном тоне:

- Людей распустил. Людей жалеешь. Не смей людей беречь. В морду бей. Здесь тебе не мирное ученье, а война. Еще раз такое увижу, самого расстреляю. А немцы твои вот в этом узком секторе - отсюда и досюда, а что они по сторонам делают - не твое дело.

С тем и уехал.

На следующий день слева от нас атакует пехота. Люди в полный рост идут по несжатому овсяному полю. Идут неуверенно, и цепь изгибается. Впереди полная тишина. Немцы молчат и не стреляют. Это усиливает напряженность картины. Задаю себе вопрос: что я должен делать? Стрелять? Накануне приходил кто-то из пехотных и просил поддержать их атаку артиллерией, но мои начальники им отказали. Пока я размышлял, пехота побежала вперед, хотя до немцев, пожалуй, еще далековато. Доносится слабое: а-а-а. Немцы молчат. Бегут дальше, потом опять переходят на шаг, видно, запыхались. Немцы по-прежнему молчат. Какая-то жуткая звенящая тишина, только непрерывно слышится слабое: а-а-а.

Тишину вдруг разрывает трест пулеметов, но тоже негромкий - далеко. Где находятся немцы - как следует не видно, порох-то бездымный. Пулеметные и автоматные очереди слышны в течение нескольких минут, а затем все смолкает и опять тихо. Опять то же овсяное несжатое поле и никого на нем нет, как и не было.

Ночью к нам на батарею пришли двое из той расстрелянной пехоты: помкомвзвода Иванов и с ним солдатик. По словам Иванова, немцы подпустили их совсем близко, а затем открыли ураганный огонь из десятков автоматов и пулеметов. Как он считает, их рота уничтожена полностью. Они двое пролежали целый день в небольшом углублении так близко от немцев, что разговор в окопах был хорошо слышен. Ночью выползли и наткнулись на нас. Они очень просили оставить их на батарее. Хотя, как мне говорили, этого делать нельзя, но я их оставил. Впоследствии Иванов оказался толковым человеком и ценным помощником. Вообще на войне судьба оставшихся в живых людей из разбитых соединений незавидна. Она сразу же по возвращении берутся под подозрение, а иногда и подвергаются репрессиям. Считается, что люди, посланные в мясорубку войны, возвращаться могут только в составе части и только по приказу. Но таких приказов никто не давал, а поэтому... Так, по крайней мере, было в начале войны.

Обед, паек и почту нам привозят раз в день, когда темнеет, так как дорога из Гатчины простреливается. Обед варится из продуктов, полученных путем самозаготовок. Добывается свинья, вскрывается склад, копается картофель. Планового снабжения больше не существует, так как немцы уже стоят под Ленинградом, а Гатчина у них в тылу. Но этого мы пока не знаем. Вместе с обедом раздается и паек: хлеб, рыбные консервы, махорка и водка. Водка - в невиданных ранее бутылках, емкостью по 450 г, по одной бутылке на троих. Отдельно мне, как офицеру, большой кусок масла, конфеты и папиросы. Я плохой офицер, так как тут же разделил этот особый паек с другими, что не только запрещено, но этого никто и не делает.

Ночью нас неожиданно поднимают и отводят в Гатчину. Там, соединившись с остальной батареей, занимаем позицию на кладбище. Пока переезжали, занимали позицию, рыли окопы, ночь почти прошла и спать не пришлось. Однако все рады, что попали в город из надоевшей позиции нос к носу с немцами. Гатчина - прекрасный небольшой городок - сейчас производит странное впечатление. Она совершенно пуста. Можно войти в любой дом, в любую квартиру; все стоит на местах. Даже хрюкают свиньи и гогочут гуси, а людей нет. В домах стоит посуда, застланы постели, лежат ковры. Куда делись люди? Это я узнал позже.

Кладбище, где мы стоим, довольно сильно разрушено бомбами. Так как и мы ночью нарыли окопов, то естественно, что везде валяются надгробия с историческими именами: княгиня Волконская, генерал Драгомиров и другие. Как-то не вяжется обитель вечного покоя с солдатами, пушками, лошадьми.

Начинается стрельба. Стреляет командир батареи с наблюдательного пункта. Сейчас на батарее порядок, как на учебном полигоне. Пользуюсь спокойными условиями для обучения артиллерийских расчетов. Студенты понемногу оправляются от первоначального шока и превращаются в солдат.

Ночью опять переезжаем на прежнюю позицию. Для маскировки передвижение ночью - хорошо, но очень трудно для людей. Человек - не ночное животное и ночью чувствует себя плохо. Самые обычные предметы - кусты, копны, пригорки - по ночам принимают какие-то причудливые фантастические очертания. Идти трудно. Вся дорога в ямах и выбоинах, а местами приходится делать объезды. Вблизи не видно ни зги, только слышно, как фыркают лошади, шлепают и чавкают ноги, увязающие в грязи, да где-то ухают взрывы. Впереди и с боков небо временами прочерчивается параболами желтых, голубых и красных трассирующих пуль. И кажется, что все они направлены именно в тебя. Холодно, знобко, сыро и от мокрых ног и шинели при непрерывно моросящем мелком дожде, и оттого, что не спим не первую ночь. Кое-кто из пеших засыпает на ходу, а верховые давно уже спят в седлах. Случается, что шлепаются в ямы и лужи. С кряхтеньем и тихой руганью (громкая запрещается) поднимаются и идут дальше. Так, чего доброго, можно наткнуться на немцев или на своих, которые, прежде чем разберутся, начнут стрелять.

Наконец к рассвету неутомимый Иванов довел до позиции. Поставили пушки, зарядные ящики, отпрягли лошадей и повалились спать - кто где стоял. Даже караулы забыли поставить, а может быть, и поставили, да те тоже заснули.

Проходит никак не более часа. Будит какой-то капитан:

- Кто такие? Почему спите и караулов нет? - Отвечаю.

Говорит: "Поступаете в мое распоряжение. Сейчас же снимайтесь с места и следуйте за мной." Поясняю, что имею приказ находиться на этой позиции. Обычный крик: "Молчать. Расстреляю, - и прочее. - Здесь порядки военные, возражать и спорить нельзя. - Поднимаем солдат, запрягаем и едем. К счастью, недалеко, с полкилометра вдоль фронта.

На полянке уже поставлена легкая четырехпушечная батарея, к которой капитан и приказывает присоединить наши два орудия такого же калибра. Впереди нас только жиденький кустарник, а дальше - поле и немцы. Вижу, что наше положение не очень хорошее, мы почти на виду у немцев. Срочно велю своим окапываться, хотя на батарее этого не делает никто. Капитан, подозвав своих лейтенантов и меня, ставит задачу. Стрелять будем по деревне Сализи в двенадцати километрах отсюда, где предполагается скопление немцев.

Вот так сюрприз. Стрелять из легких пушек под самым носом у немцев, и не в них, а куда-то далеко. Да это просто самоубийство. Но сейчас я об этом не думаю. Это очень удобно - не думать. В армии нужно без возражений выполнять приказ. Для большинства людей это много легче, чем думать самому.

Спросив, все ли готово, и получив удовлетворительные ответы, капитан подает команду, но не по уставному. Как могу, при передаче команды своим орудиям соблюдаю порядок устава, к чему мне своих удалось уже приучить. Стволы задираются вверх, такая дистанция почти предел для наших легких пушек. Мельком замечаю, что у соседей стволы пушек глядят немного вразнобой, но этих ошибок никто не поправляет. Выслушав рапортички, что заданные установки поставлены, капитан с выходом выкрикивает:

- Залпом - огонь!

Совсем как на параде, без всякой пристрелки и наблюдения. Пожалуй, при такой стрельбе в цель не попадешь.

Все шесть орудий грохнули почти одновременно. Опять команда:

- Залпом - огонь!

Еще один залп дали, следующий не успели. Немцы накрыли батарею сильным огнем минометов, которые, судя по ухающему звуку выстрела, очень близко. Начался ад. Мои попрыгали в окопчики, я повалился в неглубокую канаву. Капитанским деваться некуда - окопы у них не вырыты. Мины рвутся везде. Гром, треск, свист осколков, крики. От удушающего черного дыма тротила тошнит. Все мысли только об одном: как бы еще вдавиться в землю, хоть на сантиметр. После я видел носы и щеки с вдавленными комочками земли. Может быть, и мой нос был не лучше. Еще напасть: совсем близко от меня горка унитарных патронов, то есть снарядов с зарядом в медной гильзе к нашим пушкам. Горячие осколки мин пробили гильзы и оттуда во все стороны свищут голубые шпаги горящего пороха. Вот-вот сейчас раскалятся у этого костра снаряды и начнут рваться. Здесь уже спасения не будет - разнесет в клочья. Проходит, вероятно, десять - пятнадцать минут, а может быть и меньше, и сразу становится тихо. Только со свистом догорает порох в гильзах. Как костер, заливаем снаряды водой - шипят, но не взрываются. Спасибо и за это.

Вся поляна покрыта черными лучистыми пятнами. Такие следы остаются от мин; едва поцеловав землю, они разбрызгивают вокруг осколки, срывая траву. Много раненых, некоторые лежат неподвижно, другие корчатся и стонут. Одна (не моя) пушка с разбитым колесом лежит на боку. Однако мои люди все целы. Стреляли больше в середину батареи, а главное - выручили наспех вырытые неглубокие окопы. Вот теперь поймут, а прежде, когда заставлял рыть, ворчали.

Капитан неподвижно лежит на спине. Рядом валяются карта и планшет. Фуражки нет. Сначала даже неясно, что с ним. Кто-то показывает на маленькую ранку на лбу. А когда повернули, оказалось, что нет затылка. И крови под головой мало. Осколок, по-видимому, вошел в лоб и вырвал затылок. Беру себе бинокль убитого - мертвому все равно не нужно.

На поляну верхом влетает адъютант штаба:

- Почему прекратили огонь? Кто старший?

- Старший вот лежит. Куда стрелять, не знаем. Он командовал.

Немцы, увидев на батарее движение или услышав команды, повторяют налет. Адъютанта как ветром сдувает. Слава Богу, налет короткий, бросили десяток - полтора мин и успокоились. Опять тихо. Младший политрук ходит между убитыми и собирает футлярчики с формулярами. Потом почта разнесет похоронные с холодно официальными словами: "Погиб смертью героя..."

Полно, так ли это? За что погиб этот злосчастный капитан? Ведь погиб зря, неумно, без пользы для своих и без ущерба для немцев. Просто подставил себя и своих солдат под немецкие мины, да бросил дюжину снарядов в какое-то болото. Думаю, что даже несведущему человеку понятно, что стрелять в крупные и дальние цели, да еще без наблюдения и пристрелки, из легких пушек - бессмыслица. Для этого существуют дальнобойные орудия и авиация. Но, увы, в 1941 году то и другое было у нас только на бумаге да в речах пропагандистов. И сколько же было вот таких напрасных потерь?

В воздухе безраздельно господствует немецкая авиация, прогоняя или тут же сбивая редко-редко появляющиеся одиночные советские пузатенькие "ястребки" - истребители. Тяжелой артиллерии я тоже почти не встречал. Зато перед войной бессчетное число раз повторялся хвастливый лозунг "Мы будем воевать только на чужой территории, малой кровью и ворошиловскими килограммами". Позднее все это забудется, покрытое победой, больше похожей, выражаясь языком шахматистов, на то, что "не я выиграл партию, а он проиграл ее мне".

Опять мы на прежней позиции. Пушки стоят в ровиках, выкопанных по уставной схеме, и смотрят вдоль шоссе Гатчина - Луга на деревню Пижма. Перед Пижмой множество различных укреплений - дотов, эскарпов, противотанковых рвов. Все это было выкопано и выстроено нами, но теперь захвачено немцами, которые удобно там устроились. На нашей позиции стоят два огромных высоких танка KB, что означает Клим Ворошилов. Стоят они в сцепе задом к немцам. Передний сгоревший, а из заднего взрывом через люк выдуло всю начинку. Видимо, один хотел вытащить другого, но потом сгорел сам. У обоих сзади аккуратные маленькие дырочки, как раз как мои карманные часы "Кировец". Через них и вошла к ним смерть. Но как это было, я не знаю, так как танки стояли здесь еще до нас. Позади пушек по моему настоянию для всего расчета вырыты индивидуальные окопы. Однако солдаты явно предпочитают подкопы под танками, сделанные ими по собственной инициативе. Там они и спят. А моя спальня - в окопе, покрытом от дождя низким соломенным навесом.

К нам прибыл корректировщик 105-миллиметровой батареи лейтенант Цицарев и с ним два телефониста. Цицарев - только что окончивший военное училище славный, краснощекий, красивый парень, весельчак и певун. С ним на батарее стало оживленнее и веселее. Цицареву здесь все в новинку. Его очень интересуют немцы, но не как противники, а что они делают, как живут, как расположились в доте, в котором у них, по-видимому, командный пункт. Он часто смотрит на них в бинокль и сообщает мне свои немного наивные домыслы и предположения. Однажды, уже под вечер, он заметил у них какое-то оживление. Действительно, немцев как будто прибавилось и они стали довольно открыто ходить. Цицареву не терпится. Подтолкнув меня локтем, говорит:

- Послушай, давай пальнем в них.

В тон ему отвечаю:

- У тебя пушки потяжелее - ты и стреляй.

Цицарев, очень довольный, звонит на свою батарею. Телефон долго молчит, затем отвечают:

- Стрелять не будем, над нами все время висит воздушный корректировщик. Позови помкомбата, свяжем его с командиром дивизиона.

Расспросив в чем дело, майор говорит:

- Разрешаю четыре снаряда. Потом доложишь.

Командую: "К бою". Даю один пристрелочный выстрел. Снаряд ложится дальше и немного в сторону, но разрыв какой-то слабый. Поправляю установки и командую сразу обоим орудиям:

- Два снаряда - беглым огнем!

Теперь снаряды ложатся близко, а один, кажется, попал в дот. Яркая вспышка - и дот закрыло дымом и пылью. Цицарев в восторге скачет:

- Попали, попали. Ура! - Потом ко мне:

- Слушай, давай еще. Разнесем их.

Я его охлаждаю:

- Ты, видно, все забыл, чему тебя учили? На такой дот нужно не меньше сотни тяжелых снарядов, а наших - легких, наверное, миллион.

Немцы почему-то молчат, не отвечают. Однако открыто ходить перестали. Беру телефон и докладываю майору. Подумав, он говорит:

- Пощупали их, это хорошо. Но смотри в оба. Они что-то затевают.

В сумерках постреляли с Цицаревым из пистолетов в цель - консервную банку, благо патронов у Цицарева достаточно. На этом день и закончился.

Раннее ясное сентябрьское утро. Немного свежо от росы. Чудесное, бодрое настроение. На свежем воздухе все хорошо выспались. Как и полагается доблестному войску: "Беспечно спали средь дубравы". Мы, правда, не соратники Ермака, и вместо дубравы - дрянной ольшаник, но существа дела это не меняет.

Вдруг Иванов встревоженно обращается ко мне:

- Посмотрите, что это?

Смотрю. Впереди тянется высокий бруствер желтой земли, которого еще вчера не было. За ночь немцы перекопали дорогу и нарыли окопов. Теперь они гораздо ближе к нам. А мы ничего не видели и не слышали. Как-то за эти дни мы привыкли к ним и перестали обращать на них внимание. Однако все тихо. Ну что же. Немцы немцами, а позавтракать тоже не мешает. Позади солдаты греют ведро воды, у танков режут хлеб, открывают консервы

Цицарев, какой-то веселый, сияющий, оборудовал для нас столик из перевернутого снарядного ящика, накрыл платком, открыл рыбные консервы и нарезал хлеб. Сидим на краю окопа. Он смеется, шутит. Я намазал кусок хлеба, ткнул ножиком в кусочек рыбы и открыл рот...

Как-то особенно звонко, совсем рядом ударил взрыв. Тут же второй, третий. Влетаю, именно влетаю, а не влезаю, в подкоп под танком. Лежу на солдатах, и как мне кажется, мы лежим в три слоя. По броне непрерывно стучит град то крупных, то мелких осколков, сливаясь в общий звон. То совсем рядом, то подальше грохочут взрывы. Вздрагивает земля, и впечатление такое, что дрожащий и звенящий танк вот-вот завалится или куда-то поедет. Вонючий тротиловый дым заползает в подкоп. Кого-то, лежащего подо мной, рвет. Его конвульсии подбрасывают меня, и от тротиловой вони и рвоты начинает мутить. Проходят минуты, но сколько - пять, десять, пятнадцать не знаю. Вдруг - тишина. Какая-то громкая тишина. Мгновение еще лежим неподвижно. Затем вся эта задыхающаяся живая куча разом вываливается наружу. Командир первого орудия Жилин на высокой ноте кричит:

- Немцы!

Впереди из-за желтого бруствера появляются темные фигуры и, где цепью, где порознь, по дороге и по полю идут к нам. Кричу:

- К орудиям!

Никого подгонять не надо, все по местам, все делают быстро. Командую:

- Шрапнелью - огонь!

Мелькает мысль "Надо бы поставить дистанционную трубку", но нет ключей, которые нашему воентехнику вот-вот обещали выдать. А так получается стрельба картечью. Впереди все закрывается пылью, картечь метет поле и дорогу, но до немцев, видно, не достает. Они идут. Командую:

- Гранатой!

Выстрел, а разрыва не вижу. В чем дело? Узнал потом: на снарядах колпачки для камуфлетных взрывов, то есть для взрывов под землей. Черт возьми! Столько лет учили какой-то теоретической стрельбе с поправками на ветер, на влажность воздуха, на вес заряда, но никто никогда не догадался сказать, что колпачки нужно свинчивать.

Немцы все ближе. Из-за бруствера выходит еще цепь. Подскакивает Иванов, кричит:

- Сколько ставить?

Он быстро и толково соорудил не то из гвоздя, не то из какой-то проволоки подобие ключа для дистанционных трубок. Кричу (сейчас кричат все):

- Шрапнелью, прицел... трубка ... беглым огнем!

Ого! Теперь хорошо. Облачко разрыва закрывает цепь у дороги. Некоторые падают. Хорошо видно, что у немцев смятение. Офицер, размахивая пистолетом, понукает остановившихся. У нас общее оживление. На лицах улыбки. Делается как-то спокойнее и в то же время появляется удаль. И я, размахивая пистолетом, кричу:

- Так вас, мать, мать, мать...

Еще выстрел, еще. Немцы ложатся.

Опять взрыв, другой, третий. Кто успевает, опять бросается под танк. Теперь, кроме мин, нас обстреливают чем-то более тяжелым. Вдруг мгновенно оглушает - снаряд угодил в танк. Танк подпрыгивает и оседает. Ничего не слышу и задыхаюсь от дыма и пыли. Что теперь с нами? При первом налете пострадали только двое ездовых: одному раздробило ногу, а второму осколок попал в низ живота. Понемногу слух возвращается. Обстрел кончился, а по откинутому люку танка стучит пулеметная очередь. Однако и она смолкает. Вылезаем. Все мы черные, землистые, оглушенные, некоторых качает.

Наше положение стало хуже. Вся позиция изрыта воронками. Первое орудие сиротливо наклонилось набок - разбито левое колесо. Несколько оставшихся патронов смяты и разбросаны. Есть потери в людях.

Подскакивает Иванов:

- Стрелять нечем. Что будем делать? Отходить?

Времени для размышлений нет:

- Пробирайтесь в Гатчину. Я сейчас догоню.

Сам бросаюсь в свой уцелевший окопчик, вытряхиваю из планшета карту и какие-то бумаги и рву их. Как будто у немцев нет карты получше моей. Однако об этом сейчас не думаю - действую автоматически. Выскакиваю из окопа.

В двадцати пяти - тридцати шагах от меня в канаве лежит несколько человек в прежде вблизи невиданных мною касках и в мундирах синевато-мышиного цвета. Слева двое, стоя на коленях, устанавливают пулемет. Все нацелено на Гатчину, туда, куда лежит мой путь. Так что же, я у них в тылу? Но времени для размышлений опять нет.

Из-за танка выскакивает раскрасневшийся, с капельками пота на лице молодой парень и в такой же, как у тех, каске, сдвинутой на затылок. Руки его лежат на автомате, висящем у него на шее. Парень налетает на меня. От неожиданности его глаза округляются и немного приоткрывается рот. В то же время его руки вскидывают автомат.

Машинально, не думая, тычу правой рукой, в которой все время держу пистолет, в потное лицо. Точь в точь как в школьной драке - кулаком в красную рожу мальчишки. Выстрела не слышу, а лишь ощущаю в руке прыжок пистолета. Парень откидывается назад и, конвульсивно вздрагивая и всплеснув руками, падает.

Снова судьба не оставляет мне времени подумать. Пулеметчик, круглолицый, уже немолодой человек, резко поворачивается и, как мне кажется, злым взглядом смотрит на меня. Мое появление сзади для него тоже неожиданность. Направляю пистолет и стреляю. Пулеметчик ложится, как по команде. Остальные тоже прижимаются к земле. Все лежат ко мне задом и ни один не смеет повернуться. Стреляю в другого. Ага, боятся, жмутся к земле. Душу заливает радостное чувство питекантропа, в обычной жизни глубоко спрятанное в нас: стрелять, убивать, побеждать, давить лежащего. Сейчас я господин, я по-настоящему свободен, я больше ничего не боюсь - я преступил запретную черту На мгновение приходит спокойная уверенность. Как бы видя себя со стороны, замечаю, что стою в правильной позиции, как учили стрелять, то есть убивать - одна нога немного вперед, левая рука за спиной.

Стреляю в третьего, четвертого. Ах, как хорошо. Совсем как на ученье.

Вдруг пистолет перестает вздрагивать. Дергаю, дергаю - ничего. Голову пронзает мысль: кончились заряды. В недоумении гляжу на пистолет. Но что это? Я вижу ствол пистолета. Значит, я стрелял выше и ни в кого не попал, а просто их напугал? Может быть, когда я застрелил автоматчика, от удара в его лицо пистолет задрался вверх, или это случилось потом, когда кончились заряды, а я в отчаянии его не то что дергал, а рвал? Этого я не знаю.

Опять нет времени. Отскакиваю за танк и перепрыгиваю через яму, в которой сидели телефонисты Цицарева. Сейчас взгляд очень острый и суженный: не видя общей картины, замечаю отдельные детали. В яме мясо, перемешанное с землей и с какими-то тряпками. Смотреть и размышлять некогда. Перескакиваю шоссе и, согнувшись пополам, бегу через поле к пригорку, где редкий ольшаник, а вернее, куда ноги несут. Воздух гудит и звенит от громкого жужжания свинцовых шмелей и потому кажется густым и плотным.

Стреляют теперь отовсюду, а я - совсем на открытом юру.

Вдруг меня догоняет Цицарев и с ним несколько солдат. Бегут они плотной кучей и жмутся ко мне. Хочется крикнуть:

- Что вы, дураки, бегите же россыпью!

Валится один, другой. Вдруг ойкнул Цицарев и упал.

- Что с тобой?

- Ой, колено, колено!

- Беги как-нибудь!

- Не могу!

Мелькает мысль: "Надо бы поднять". Но как это сделать? И ему не поможешь, и самого срежут. Ноги несут сами. Влетаем в какие-то кусты и с разбега бросаемся в яму. Хоть немного отдышаться. Дышим тяжело, с хрипом. Грудь, кажется, готова разорваться. Глаза заливает пот. По кустам бьет пулеметная очередь, сбивая на нас листья и ветки. Добежали только трое, и то один с простреленным локтем. Жалко Цицарева, но что будешь делать в такой ситуации. Только в кино и в других побасенках раненых вытаскивают. А в действительной суровой жизни - нет!

Понемногу в ложбинке за ямой нас собирается человек пять - шесть. Командир орудия Жилин - серьезный, немногословный студент в очках, веселый, круглолицый мальчик Ваня Петрушков, молодой еврей Деркач, Свиридов, тяжело раненный в руку, и еще кто-то. Один политбоец без винтовки истерически кричит: "Что нам делать?" Политбойцов, пять или шесть человек, недавно прислали на батарею; вероятно, для контроля. Только они и имели оружие новейшие десятизарядные винтовки.

Сидим в ложбинке, отдыхаем и осторожно, негромко скликаем потерявшихся. Подходят еще двое. Говорю:

- Немного передохнем и будем пробираться в Гатчину.

Потом спрашиваю:

- Где вы были, когда я в немцев стрелял? Не видели, что ли?

Отвечает Жилин и еще кто-то:

- Как не видели? Видели, как Вы одного немца у танка свалили и как по их отделению стреляли. Мы кто под танками лежали, а кто - где. Когда Вы разрешили отступать, то немцы сразу нас отсекли.

- А что же не помогли, если были там?

- А чем помогать? Оружия-то нет ни у кого.

- А что Цицарев не стрелял?

Пауза. Затем кто-то, отворотясь, выдавливает:

- У него спросите...

Вдруг вспоминаю, что у меня осталась еще одна обойма, которую я не использовал. Но, пожалуй, я и не мог зарядить пистолет, стоя, как певец на эстраде, перед немецкими зрителями.

Пробираемся в Гатчину. Где продираемся сквозь кусты, где - ползком, где перебежками. Судя по выстрелам, автоматным очередям и разрывам, раздающимся спереди и по сторонам, похоже, что немцы нас опередили. Но где они - не знаем. Держимся подальше от шоссе. Теперь здесь находятся мирные поля и фермы совхоза "Новый свет". Трудно даже себе представить их грозное и кровавое прошлое. Так, сидя днем в полупустом трамвае, только по нескольким оторванным пуговицам и поймешь, что тут творилось несколько часов тому назад.

Наконец впереди показалась насыпь объездной железной дороги. Залегли и напряженно глядим: кто там за насыпью?

Рядом со мной лежит Свиридов. Он громко охает и кряхтит. Чувствуется, что ему очень больно. Руку раздуло, и когда он ее не держит, она крутится в локте и болтается во все стороны. Однако сейчас эти громкие охи и кряканья могут нас выдать. Поэтому сую ему под нос пистолет и грозно шепчу:

- Молчи, а то застрелю.

Свиридов отползает от меня подальше, но охать не перестает.

Слава Богу, вскоре положение проясняется. Долго наши себя не обнаружить не могут. Одним броском добегаем до насыпи, перемахиваем через нее и попадаем как раз в расположение своего дивизиона.

Это большая удача. Здесь меня знают, и я многих знаю. Во время расспросов один офицер пытается вытащить из моего пистолета запасную, оставшуюся у меня обойму, так как патроны очень дефицитны. Здесь я спохватился, но потом эту обойму у меня все-таки вытащили.

Иду докладывать командиру дивизиона Лещенко. Сейчас, когда напряжение снято и организм расслабился, охватывает какое-то противное чувство: дрожу и непроизвольно стучу зубами. И одновременно наползает каменный сон, глаза закрываются сами и засыпаю стоя. Такое же состояние я заметил и у некоторых своих солдат. Лещенко понимающе смотрит и, толкнув рукой, показывает:

- Иди в землянку и отдохни. Расскажешь потом.

В сознании почему-то застревает мысль, что в армии не говорят "спать". "Спать" - слово ругательное. В армии говорят "отдыхать".

Едва добравшись до землянки, мгновенно засыпаю. Сквозь сон слышу близкую орудийную стрельбу и сотрясающие землю сильные взрывы, подбрасывающие меня на топчане. Похоже на бомбардировку с воздуха. Однако не просыпаюсь.

Сколько проспал - не знаю. Часа два-три, не меньше. Очнулся от этого каменного сна и сразу не понимаю: где я и что со мною. Постепенно сознание возвращается. Теперь чувствую себя бодро. Выбираюсь из землянки и пригнувшись иду по ходам сообщения разыскивать майора. Вся позиция временами обстреливается. Отсюда отвечают по крайней мере две батареи. Нахожу майора на наблюдательном пункте. За те несколько дней, что я его не видел, Лещенко сильно похудел и выглядит смертельно уставшим человеком. И даже тон его речей стал как-то мягче и неувереннее. Немного послушав, Лещенко меня прерывает:

- Слышал уже. Мне докладывали. По-моему, ты поступил правильно и держался хорошо. Даже немца свалил. Но как в штабе посмотрят, не знаю. Донесение я написал. Собери своих и ночью отправляйся. Сейчас не пройдешь: видишь, что делается. Впрочем, не знаю, продержимся ли до ночи.

Опять залезаю в какую-то землянку. На мгновение засыпаю и тут же просыпаюсь. Назойливо лезут в уши и в голову выстрелы и взрывы. Хочется крикнуть:

- Довольно стрелять, хватит. Хочу тишины, только тишины.

Однако молот не перестает бить и грохотать. Кажется, что этот грохот идет отовсюду: спереди, сзади, сверху, снизу. Но постепенно к вечеру стихает. Становится как-то спокойно. Лежу и думаю. Вот я и сделал шаг за порог смерти, а страха не было. На войне страха нет, есть предельное физическое и нравственное напряжение, есть инстинктивные, неосознанные поступки. А страха нет. Инстинкт, как автопилот, берет на себя управление, когда сознание уже не может или не успевает справляться. В то же время я не могу сказать, что я не подвержен страху. Я как сейчас помню детский страх, овладевавший мною, когда злобные, черствые и душевно ленивые школьные учителя, не умея и не желая воздействовать на детей, вмешивались в жизнь семьи, вечно вызывая родителей в школу. Испытывал я страх и перед клеветниками, против которых у нас защиты нет. Боялся шумного соседа, годами лишавшего меня и мою семью покоя, и против которого нет управы. Все это гораздо страшнее даже смерти на войне, на войне смерть суматошная, а такая смерть не страшна.

Были уже густые сумерки, когда я со всем тем, что осталось от полубатареи - несколькими солдатами, - тронулся в путь. Идти нужно через всю Гатчину и где-то за ней искать штаб полка, а где именно - этого толком никто мне сказать не мог. А также никто понятия не имеет о том, где сейчас немцы. Деревня Большая Загвоздка перед Гатчиной сожжена дотла. Дорога вся в ямах, местами перекопана и изрыта большими и малыми воронками. По дороге никого не встречаем. Местами совсем темно, так что идти приходится чуть не ощупью. Местами светлее от тлеющих пожарищ и дальних пожаров. Вдали грохочет артиллерия и рвутся крупные авиабомбы. Как всегда теперь, ночное небо повсюду прочерчивается параболами трассирующих пуль. В самой Гатчине разрушений и пожарищ немного, хотя воронки попадаются.

Посреди площади горит собор. Думается, чему там гореть? А вот, горит же. Может быть, там был склад? Пожар какой-то вялый, в багрово-дымных тонах. Слабо светятся окна, словно там теплятся свечи и идет заупокойная служба. Только из одного окна вылезает красный язык и лижет стену. Но зато ярким золотом пылает факел над подкупольным барабаном. Хотя купола уже нет, временами пламя принимает форму той луковицы, которая венчает православные церкви. Должно быть, такую пламенеющую луковицу и увидел древний византийский зодчий и увековечил ее в золоте. Ограда собора искорежена и смята большим деревом, вырванным с корнями крупной авиабомбой и переброшенным с края площади к собору. В освещенном круге вокруг собора в каких-то неудобных позах лежат трупы. Все босые, а некоторые и раздеты. Видно, кому-то пришлось помаяться, стягивая сапоги с закаменевших ног и срывая шинели и гимнастерки.

Все это как-то неестественно и жутковато. Глядя на своих спутников, вижу, что и на них все это производит гнетущее впечатление. Пытаясь их подбодрить, говорю:

- Ну, что тут особенного. Пожар, как пожар. Сейчас пожаров много.

Однако чувствую, что вся картина - эти багровые окна, этот пламенеющий купол на фоне абсолютно черного неба, это дерево, как будто само бросившееся к собору, и наконец эти босые, словно корчащиеся трупы, ложится на душу чем-то пророчески недобрым. К тому же зловещие образы усиливаются в сознании ночным ознобом и страшной усталостью.

Дальше, пройдя мимо дворца, после долгих блужданий, так как спрашивать некого, уже перед рассветом натыкаемся на штаб своего полка. В одной из землянок сквозь прореху в занавеске из шинели чуть светит коптилка. В землянке, сидя, дремлют, а, вернее, спят дежурные. Наше неожиданное вторжение сначала их пугает. Командир полка только что лег отдохнуть, и с докладом придется подождать. Здесь, по-видимому, путного ничего не знают, так как связи почти нет. Расспрашивают меня о дивизионе Лещенко, о моей батарее. Узнаю о смерти моего школьного товарища Осипова, бывшего при штабе и погибшего от бомбы.

Появляется заспанный комиссар, грузный пожилой человек, одетый не по форме, а под комиссара времен гражданской войны - в кожаной тужурке и такой же фуражке. На ремне кобура с наганом и полевая сумка. Выслушав доклад дежурного и прочитав донесение майора, отзывает меня в сторону от землянки. Сам садится на край канавы, а меня, оставив стоять, долго молча исподлобья разглядывает. Потом со слабо выраженным эстонским акцентом спрашивает:

- Говори, как воевал?

Немного путанно, но по возможности подробно рассказываю Опять длинная пауза. Затем, похлопывая по кобуре и исподлобья глядя, цедит:

- Сейчас я тебя расстреляю!

Хотя я уже попривык, что здесь с этого начинается обращение старшего к младшему - все начинают с этого, но каждый раз такое обращение не то что пугает, а коробит. Да, впрочем, что говорить. Я и сам унизился до угрозы пистолетом тяжело раненому и страдающему солдату.

- Ты мало немцев убил - только одного. За две пушки этого мало. Должен был сто пятьдесят убить!

Вот странное число. Почему сто пятьдесят? Меня это озадачивает, и в то же время, несмотря на неподобающую обстановку, смешит. Снова повторяю обстоятельства дела:

- Ведь когда стреляли из орудий по немецкой цепи шрапнелью, было видно, что они падали.

- Нет! В донесении написано, что ты застрелил только одного.

Потом, немного смягчаясь, говорит:

- Сколько их шрапнелью задело - этого мы не знаем, это только им самим известно. Этого я в сводку помещать не могу. Да и ты сам не можешь быть уверен. Может быть, они сами залегли, а потом и обошли тебя лесом?

На том разговор и закончился. Подав на прощание руку, сказал:

- Иди, ищи своего батарейного, он где-то там.

Где это "там", предстояло решать мне самому.

В штабе получаю вскрытую посылку от Марии. Посылка, видно, давно там валяется. В посылке белье, полотенца, одеколон, плитка шоколада. Похоже, что было еще что-то, так как ящик не полон и все смято. Содержимое посылки меня сердит: зачем мне белье - в армии дают, зачем полотенца - мы не умываемся, зачем одеколон и шоколад? Что это за дикие представления о войне, как о какой-то даче. Шоколад тут же разламываю и оделяю стоящих поблизости. Прекрасное новое льняное, в голубую полоску, полотенце раздираю пополам и наматываю на ноги вместо вконец сопревших портянок.

Описывать поиски своей батареи - это все равно, что описывать хаотические броски и зигзаги молекулы в броуновском движении. Никто ничего не знает, но всем везде чудятся немецкие лазутчики и диверсанты, хотя весь вред идет от собственного беспорядка. Но так уж нас воспитали в тридцатые годы и приучили взваливать вину за все негативные явления на вредителей и диверсантов.

Во время блужданий то и дело видим листки сероватой, очень плохой бумаги, нередко попадавшиеся и ранее. Это немецкие листовки, разбрасываемые с самолетов. Хотя брать их строжайше запрещено, солдаты тайком их подбирают для сворачивания цигарок, так как никакой другой бумаги у них нет. Разумеется, при этом их читают. Содержание листовок, наряду с информацией о положении на фронтах, представляет собой грубые и, на мой взгляд, неумные, но очень хлестко поданые призывы и лозунги. Часто они зарифмованы или даны как частушки. Это как бы орет и ругается подвыпивший мужик, у которого что-то было на уме, а теперь вылезло на язык; как я замечал, сначала по очень слабым признакам, а потом все яснее и яснее, эти призывы находят своего адресата и доходят до сердца. Видно, их составитель хорошо понимал душу русского мужика и умел с ним говорить как свой со своим.

Вообще убедить человека, особенно русского, что-нибудь не делать, не исполнять, не слушаться - не трудно. В этом, кстати сказать, основа основ всех революций, независимо даже, от кого этот призыв исходит. А уж если он напечатан на бумаге, то его сила по меньшей мере удваивается. Таков уж культ печатного слова в психологии современника. У многих эти призывы оставляли след в душе. И там, где прямое неподчинение было невозможно, люди начинали действовать как бы в полсилы. Были еще листовки с длинным мелким текстом, очень подробно и обстоятельно составленные каким-то, видимо, педантичным чиновником. Но те, как мне кажется, были менее результативны их не читали.

К вечеру, наконец, нашли свою батарею. Здесь и командир батареи, и политрук Смирнов, и взвод управления, и две пушки, которые сейчас же отдаются под мое командование. Здесь все время было тихо и стрелять никому не приходилось. Как при всякой встрече, а при таких обстоятельствах в особенности, идут расспросы, рассказы. Больше всего интересуются тем немцем, которого я застрелил на глазах свидетелей, как гладиатор в древнем Колизее. Правда, командир батареи, как и комиссар полка, тоже упрекнул, что одного мало. Ну что же, - остальных пусть достреливает сам.

На ужин старшина сварил свежие щи со свининой, добытой, разумеется, методом самоснабжения. Другого снабжения теперь нет. Вероятно, или комбинация жирной свинины со свежей капустой неудачна, или сказалось неумение повара и отсутствие всяких приправ, но щи получились неважные. Да к тому же они так провоняли всю огромную землянку, что, несмотря на усталость, плохо спалось.

Холодное туманное утро. Сегодня тишины нет. Кругом стрельба, и во всем ощущается какая-то напряженность. Наш военный совет - капитан - командир батареи, человек бесцветный и трусоватый, хитрющий, но симпатичный политрук Смирнов, дипломатичный лейтенант - командир взвода управления и я - решаем, что делать. Где немцы и что они делают, мы не знаем, связи нет ни с кем. Лейтенант предлагает какую-то нелепицу, на что Смирнов только усмехается и качает головой. Наконец капитан находит выход и, обращаясь ко мне, говорит:

- Ты теперь у нас самый опытный. Забирай пушки и поезжай туда. Что там делать, сообразишь сам и доложишь по телефону.

Направление "туда" показывается неопределенным жестом. Вытягиваюсь, рапортую: "Слушаюсь" и отправляюсь. Никого из них я больше никогда не видел.

Едем с пушками то по полянам, то продираясь сквозь кусты. По пути какой-то солдат сует мне ржаной сухарь с кусочком сала. Механически беру и пихаю в карман, но потом досадую: "Зачем мне этот сухарь, когда скоро привезут завтрак?" К своей величайшей досаде обнаруживаю, что ночью у меня исчезла запасная обойма к моему пистолету. Пистолет на месте, а обоймы с патронами нет. Позаимствовать не у кого - патроны дефицитны. Теперь я фактически безоружен. Кто взял - не знаю.

Наконец, впереди просвет. Останавливаю упряжки и сам с командирами орудий иду вперед. Выходим на Балтийскую железную дорогу недалеко от станции Пудость. Впереди поле, а дальше какие-то деревни. Слабый ветерок с юга доносит тяжелый трупный запах. Это из того противотанкового рва, который видели вчера. Как рассказывают, несколько дней тому назад через ров отходила какая-то наша часть, а немецкие парашютисты засели во рву и стреляли из-за углов вдоль прямых участков. Трупы во рву не убраны.