A.D. MMXIX Гай Аноним После Рима 192‑430 по Рождеству. От «солдатских императоров» до Карла Великого

Друзі не залишать!

Гай  Аноним Т.  Данилова

 

После Рима. Книга первая. Anno Domini 192‑430

 

 

 

A.D. MMXIX

 

Гай Аноним

 

После Рима

192‑430 по Рождеству. От «солдатских императоров» до Карла Великого

 

Книга первая

 

 

Р.Х. 2019

 

 

 

 

 

 

 

От издателя

 

Дорогой читатель!

Издательство Acta  Diurna  с немалым удовольствием представляет вам новую историческую работу Гая Анонима «После Рима», состоящую из двух томов, которые будут различаться по подзаголовкам с датами – 192‑430 гг. и 430‑800 гг. от Рождества Христова соответственно.

Традиционные представления об эпохе римской античности обычно ограничиваются именами Юлия Цезаря, Октавиана Августа, Тиберия, Траяна, Марка Аврелия и еще нескольких «популярных» императоров, правление которых пришлось на времена расцвета и небывалого, фантастического могущества единственной супердержавы того исторического периода.

Из стандартного школьного и институтского курса мы помним лишь о том, что впоследствии Рим захватили и разграбили какие‑то абстрактные «варвары», после чего в наших знаниях следует провал на много столетий, и затем, словно из ниоткуда, появляется столь же абстрактная «Европа», наступает Средневековье и возникают хорошо знакомые нам Франция, Италия, Испания, Германия и прочие государства постримской вселенной.

Но вот вопрос: а что же, собственно, происходило на землях исчезнувшей Западной Римской империи до возникновения европейской общности? Как жили люди в страшноватый и жестокий период «Тёмных веков», разделяющих античный мир и Средневековье? Что предшествовало «Тёмным векам» и почему Рим, – могучее государство, расположенное на трех континентах! – обрушился всего за неполных два столетия? Каковы причины гибели империи?

Книга «После Рима», как мы надеемся, даст читателю возможность поэтапно отследить путь, приведший Римскую империю вначале к нескольким системным кризисам, а затем и к неминуемой гибели. Гай Аноним, использовав в качестве справочного материала огромное количество как античной, так и современной исследовательской литературы, последовательно обрисовал причины угасания и исчезновения античного Рима – климат, демография, экономика, внутренние неурядицы, чудовищные коррупция и злоупотребления, развал и варваризация армии, внешние угрозы.

Как и первый проект Гая Анонима «С точки зрения Карфагена», получивший немалую популярность, книга написана живым и остроумным языком, не перегружена «академическими» сложностями и – это самое главное! – должна вызвать у читателя как минимум сочувствие к людям, жившим в описываемую эпоху глобальной катастрофы.

Редакция Acta  Diurna  исходит из положения, что в наш цифровой век, когда избыточность ненужной информации порождает «умственное голодание», нет ничего важнее, чем восстановить традицию научно‑популярной литературы времен Советского Союза, дававшей читателям из любых социальных слоев возможность ознакомиться с историческими сведениями, поданными в доступной как домохозяйке, так и академику форме. Беллетристическая описательность и добротный слог обязаны соседствовать с необходимым массивом научных сведений, при этом не вступая в конфликт.

Надеемся, что мы сумели найти эту точку равновесия, избежав в книгах серии «AntiQuitas» скуки и занудства, одновременно предоставляя более чем достаточно необходимых исторических данных.

Образование – великая вещь, в наши времена более чем востребованная. Самообразование, к которому мы хотим сподвигнуть читателя, настолько же необходимо. Издательство Acta  Diurna  видит своей целью пробудить ваш интерес к самообразованию и чтению: категориям, к сожалению, ныне почти утраченным.

Итак, ранее мы побывали в Финикии и Карфагене, давайте теперь отправимся в Римскую империю позднего периода. Что нам для этого нужно? Льняная туника, три десятка серебряных денариев на первое время, рекомендательное письмо от патрона, нож на поясе и...

И вот перед нами Тибуртинские ворота Рима. Заходите. Но учитывайте, мы посещаем империю в очень сложные и опасные времена. Будьте бдительны и оглядывайтесь по сторонам!

 

Станислав Литвинов, директор издательства Acta Diurna

 

 

192‑430 по Рождеству. От «солдатских императоров» до Карла Великого

 

Пик расцвета, вершина могущества Римский империи, пришелся на 117 год по Рождеству Христову. Спустя сто пятьдесят лет от этой невероятной структуры планетарного масштаба оставались лишь клочки территорий, охваченных политическим хаосом, экономическим кризисом и повсеместным насилием. На карте появится «новая» Римская империя, не имеющая с прежней почти ничего общего. Гражданство, армия, сенат, религия – все эти институты будут наполнены новым содержанием, отличаясь от времен Августа и Адриана как кремневый нож от стального меча.

Пройдет еще сто лет. Запад Римской империи теряет земли и распадается, Восток же цветет, наливаясь богатством, интеллектом и могуществом. Через новый век Средиземноморье постигнут беды, сравнимые с Концом Света. Восточный Рим превратится в Византию, на руинах Запада зародятся варварские королевства. А вскоре один из варварских королей присвоит титул императора...

Из речей Сивиллы Римской, тайком записанных автором

 

Вместо предисловия.

 

Путешествие письма легионера

 

Наш долгий рассказ начнется с письма частного лица,[1] которое оставило в истории единственный след: послание своей семье. Этот исторический документ написан словно в предчувствии исторической бури и полон искренней пронзительной тревоги.

Примерно 1800 лет назад рядовой II Вспомогательного легиона Аврелий Полион написал родным:

 

«Я день и ночь молюсь о вашем здоровье, и от вашего имени всегда оказываю почтение всем богам. Я не перестаю писать вам, но вы меня не вспоминаете... Вы не пишете о своем здоровье и о том, как живете. Мне тревожно за вас, потому что, хоть и пишу вам часто, вы мне не отвечаете, и я не знаю, что с вами. [Здесь пропуск, так как письмо на хрупком папирусе сохранилось не полностью.] Писал вам из Паннонии, а вы относитесь ко мне как к чужаку... Я послал вам шесть писем. Как только вы меня вспомните, я попрошу у консуляра [то есть командира] отпуск и приеду к вам, так что знайте, я ваш брат» [2].

 

Скорее всего, семья легионера – мать, которая пекла и продавала хлеб, сестра и брат – все же получила депешу, так как в 1899 году папирус был найден по адресу доставки, в Египте, в городке Тебтунис, провинция Фаюм, и не в храмовом архиве, а в частном доме.

Тебтунис (на его месте теперь деревушка Умм‑Эль‑Баграт) – типичный эллинизированный египетский городок, был довольно зажиточным. Аврелий Полион писал по‑гречески, потому что общим языком населенного многими народностями Египта был греческий. Письмо пестрит ошибками, что естественно в эпоху, когда грамотных было немного даже в космополитичных городах грекоязычного Востока.

II Вспомогательный легион (Legio  II Adiutrix), в котором служил легионер Полион, был расквартирован в Паннонии Инфериор, в кельтском городке Аквинк на дунайской границе, где это подразделение стояло лагерем вплоть до конца своего существования. Аквинк не исчез вместе с Западной Римской империей: из него вырос современный Будапешт.

Скорее всего, письмо Аврелия Полиона вместе с другой полевой почтой везли по сети дорожных станций, которую власти содержали для официальных и военных нужд. Эта транспортная инфраструктура называлась vehiculatio   (с IV века название изменилось на cursus publicus)   и обеспечивала все необходимое для пересылки почты, ценных грузов и поездок чиновников: смену тягловых животных – мулов и волов (кони полагались только верховым курьерам), ремонт повозок, а также безопасный ночлег.

Часть пути депеша проделала по одной из самых больших (длиной 1120 км) древних дорог империи – виа Эгнация, объединившей цепочку римских колоний от Адриатики до Босфора. Сеть общественных дорог (viae publicae)   связывала воедино все части Римской империи и служила в основном для быстрой переброски легионов и их снабжения, но со временем приобрела и коммерческое значение. Последней из общественных дорог была построена в 137 году[3] виа Адриана на юго‑востоке империи, где наконец установились стабильные границы.

Происходившему из небогатого семейства Аврелию Полиону служба в римской армии предоставляла неплохие возможности. Платили неплохо: ко времени написания письма рядовой II Вспомогательного получал 900 денариев в год, а при интронизации нового императора солдатам выплачивали «донатив», что‑то вроде бонуса за верную службу. Кроме того, легионерам полагался натуральный паек зерном и другими продуктами. Жалованье рядового Полиона было меньше, чем у столичных преторианцев, но за двадцать пять лет службы можно было скопить неплохие деньги, а выйдя в отставку, завести собственное дело, дом и семью.

Завербовавшийся в армию романизированный египтянин (а может, грек) не мог рассчитывать на службу в столичном гарнизоне. В обмен на сравнительно щедрое жалованье солдат должен был служить там, «куда пошлют», – как правило, в пограничный гарнизон в медвежьем углу империи, да еще, бывало, и с невыносимым климатом. До отправки в Паннонию II Вспомогательный располагался в холодной и дождливой Британии.

Армейской элитой была преторианская гвардия, куда провинциалам не было хода. Преторианцы, чем дальше, тем чаще принимали участие в высокой политике и возводили на трон императоров. Первым таким императором был Клавдий. Но времена изменились: начиная с 193 года, когда Септимий Север повел иллирийские легионы из Паннонии на столицу, императоров назначали не гвардия с сенатом, а действующая армия. II Вспомогательный тогда поддержал Севера, и первое, что сделал император, – расформировал преторианскую гвардию. Так что легионер Полион ничего не потерял.

В прежние времена на армейской службе можно было даже разбогатеть, захватив в варварских[4] землях добычу, однако во времена легионера Полиона о завоеваниях уже не шло речи. Напротив: империи приходилось отстаивать границы. Поэтому легионы бросают на строительство и укрепление фортификаций в Реции и в Германии Супериор (эта территория известна также под именем Декуматских полей, и римлянам вскоре придется ее оставить).

Военные кампании ведутся либо в романизированных землях, где грабить нельзя, либо в краях бедных пастушеских или земледельческих племен, вроде квадов или каледонцев, с которых нечего взять, кроме горшков, ржавых мечей и засаленных овчин. Именно так и вышло, когда в 213 году император Каракалла повел вексилляции II Вспомогательного в карательный рейд против алеманнов: не добыча, а слёзы.

Но в целом военная карьера предоставляла провинциалу немало благ, а риск службы в пограничном гарнизоне (limitanei)   был пока что немногим выше риска жизни в каком‑нибудь мегаполисе с его вечными пожарами, эпидемиями и мятежами. К счастью, северные захолустья империи – Белгика, Британия, Германия, Реция, Норик и Паннония – пока что были прочным оплотом против вторжений варваров.

Беспокойство легионера за родных понятно. В окрестностях богатой и буйной Александрии всегда было немало мятежей и смут, а значит, оставалась высока вероятность случайной гибели. Известно, например, что зимой 215 года император Каракалла велел молодым мужчинам Александрии собраться для призыва на военную службу. Затем он приказал войскам перебить тысячи собравшихся, и этот его поступок до сих пор не нашел рационального объяснения. Дион Кассий считает, что император мстил жителям города за распространение сплетен о совершенном им братоубийстве.

 

 

Скучные материи

 

К концу II века нашей эры экспансия Римской империи перестала быть доходной и остановилась на достигнутых ранее границах. Плоды завоеваний были ресурсом, за счет которого поддерживалась центральная власть империи. Когда этот ресурс иссяк, на поверхность вышли те деформации и проблемы, которые империя доселе топила в немалых доходах от внешней агрессии. Кризисная ситуация, которая создалась и в экономике, и в общественных отношениях, требовала структурных перемен.

В рамках традиционной имперской политики этот кризис был неразрешим. Ситуацию усугубила военная элита государства, которая, утратив доходы от завоеваний, обратилась к иному источнику быстрой наживы: к политическим интригам и заговорам.

Фокус конфликтов начал смещаться с внешних противников на внутренних.  Борьба сенатских, армейских и провинциальных элит за императорский трон обострилась, и разгорелись гражданские войны, потушить которые не смогла даже нарастающая угроза извне.

Угроза извне, вечная и неотвратимая... Для ее отражения император Марк Аврелий увеличил число легионов. Император Септимий Север повысил армейское жалованье, и то же самое сделал через несколько лет император Каракалла, так что легионер Полион, скорее всего, получил прибавку. Деньги поступали из государственных доходов, львиная доля которых – от 2/3 до 3/4 – уходила на содержание армии.

Доходы имперской казны формировались, во‑первых, из налогов, то есть зависели от урожая. Во‑вторых, немалые деньги приносила добыча драгоценных металлов. Урожайность была невысокой, так как сельскохозяйственные технологии оставались примерно теми же, что во времена почти забытой Республики, а серебра и золота добывалось все меньше.

Исполнение доходной части казны Рима возлагалось на провинциальные органы фиска. Фокус был в том, чтобы наделить местные самоуправления автономией, правами и обязанностями в той мере, чтобы за их счет собирались налоги и вершился суд, но так, чтобы автономия территорий и местных элит не доходила до опасной черты, за которой империя может просто рассыпаться. До поры до времени это удавалось – причем сохранялось политическое единство таких разных территорий, как Средиземноморье и Германия, Британия и Египет, Испания и Сирия...

Поразительно! Это уникальное достижение Рима не удалось повторить никому.

Дело в том, что империя искусно распределила права и обязанности между центром и провинциальными землями. Территория государства была поделена на административные единицы на основе городов с прилежащими к ним землями. Такие округа назывались civitates   (единственное число – civitas)   и состояли из городского центра и сельских территорий, порой довольно обширных. Римская империя была покрыта сетью civitates.   В городах‑civitates  велись записи о производительности и правах собственности. По этим записям рассчитывался налог для прилежащей к городу сельской местности. За сбор налогов и их передачу в имперскую казну отвечали должностные лица, которых назначали там же, в civitates.  Налоги могли брать натурой или деньгами, в соответствии с распоряжениями центрального правительства.

Каждые 20‑30 лет проводили провинциальные цензы, то есть переписи и обмеры: обмеряли угодья каждой городской общины, сверяли карты провинций и кадастры, в которых значились сведения о землевладельцах и их имущественном состоянии. Главными были поземельный налог и подушная подать. Налогом облагались и другие виды имущества: виноградники, строения и дома, скот, рабы и т. п. В качестве налога землевладелец отдавал 7‑10 процентов дохода. (Размер урожая, отчуждаемого землевладельцем у арендатора, колона или раба на пекулии, был куда выше и доходил до 40‑50 процентов.) Торговцы платили налог с оборота (1%), но торговля рабами облагалась уже в размере четырех процентов. В императорскую казну платились пошлины на импорт и экспорт, акциз на соль, пошлины на освобождение рабов.

Постулат первый: организационная структура Римской империи была ничуть не проще, чем у современных государств,  а с учетом отсутствия в эпоху античности технических средств связи, еще и сложнее.

Легионеру Полиону, если он отслужит весь срок, причиталась, как и всем армейским ветеранам, пенсия, средства на которую давал пятипроцентный налог на наследство. Вот только стройная система государственных финансов засбоила уже в то время, когда Полион проходил службу.

 

 

«Наше море»

 

Римская империя была средиземноморским государством, а Средиземное море (mare  nostra, «наше море») – «римским озером», все берега которого принадлежали латинянам. Подступы к морским берегам прикрывали границы вдоль Рейна, Дуная, Евфрата и Сахары, обеспечивающие государству стратегическую глубину защиты. Все торговые пути, проходившие по провинциям империи, все главные дороги неизбежно вели к портовым городам.

Вместимость судов в сравнении с нашей эпохой была невелика. Это увеличивало транспортные расходы, поэтому товар, перевезенный морем, был дорог. Зерно, как стратегический ресурс, везли на особых транспортах и только в определенное время года, когда морякам не угрожали бури.

Папирус, на котором легионер Полион писал домой, ценился высоко, но римские торговцы везли его морем из Египта в громадных количествах. Оттуда же, из Египта, на Запад поступали самые разнообразные товары, от зерна до дорогих тончайших тканей. Средиземноморская торговля снабжала метрополию хлебом, ремесленными изделиями и предметами роскоши – специями, изысканными винами, слоновой костью.

Считалось, будто с пиратами империя давно покончила, базирующиеся в Равенне и в Мизенах римские эскадры хранят безопасность морских путей и ничто не мешает морскому торговому обмену – а главное, поставкам зерна из Северной Африки, Испании и Сицилии, обеспечивавшим армию и зерновые раздачи городской бедноте. Было не принято задавать бестактные вопросы, откуда берется товар на многочисленных невольничьих рынках в гаванях, и не принялось ли за старый промысел население древних пиратских общин Киликии, Ликии и Памфилии.

Главные торговые пути проходили по восточной части Средиземного моря. Империя и море объединили цивилизации древние и новые, и этот сплав вылился в единство порядков, правил, привычек на различных частях средиземноморского побережья. Все Средиземноморье ело пшеничный хлеб, макая его в оливковое масло и запивая вином! Эти три продукта вскоре органично впишутся в христианскую традицию и воплотят ее святыни – причастие хлебом и вином, и помазание елеем.

Море обеспечивало как политическое, так и экономическое единство страны, посредством торговых сетей стягивая воедино обширные, разнообразные и разноязыкие территории Римской империи.

Постулат второй: Рим в период расцвета – прежде всего морская держава. Средиземное море было системообразующим фундаментом  империи.

 

 

 

 

 

Римский гражданин Полион

 

Еще в середине I века римляне перестали носить тогу. Пятиметровый полукруг шерстяной ткани, знак принадлежности к гражданам Рима, был крайне неудобен, да и не предполагал активного образа жизни. Император Клавдий заставлял магистратов и судей надевать тогу, император Коммод велел посещать амфитеатры в тоге, но упрямые римляне предпочитали практичные туники почти до пят, с длинными рукавами. Тоги остались лишь на сенаторах, заседавших в курии, на официальных и надгробных статуях, да еще в памяти историков.

Так что Аврелий Полион вряд ли когда‑либо надевал тогу, хоть и стал в 212 году римским гражданином, наряду с прочими людьми, родившимися свободными. В том году император Каракалла наделил полным римским гражданством всех свободных людей, проживавших в пределах империи. Так провинциалы внезапно оказались гражданами Рима. Самые богатые из них в будущем стали сенаторами и магистратами, а самые способные и амбициозные – высшими военными и даже императорами.

Говоря откровенно, наделение провинциалов гражданством было фикцией, ловким трюком для повышения доходов казны: провинции по‑прежнему жили не по римскому праву, а по латинскому, италийскому или провинциальному. Зато пятипроцентный налог на наследство теперь были обязаны платить все, а не только римские граждане, свободные от иных податей. Право гражданства еще и потому стало пустым звуком, что фактически провинциалы уже давно преобладали во всех основных государственных органах Римской империи: в войске, в бюрократическом аппарате, в сенате и на самом императорском престоле.

Вдобавок общество империи больше не делилось на римлян и не‑римлян. Оно распалось на элиту из сенаторских родов, всадников и провинциалов‑декурионов, – и всех остальных. Главным и богатейшим сословием империи были сенаторы и крупнейшие землевладельцы, влиявшие на политику в своих интересах. Сенатор должен был владеть землями в Италии, стоящими не менее миллиона сестерциев[5], и ему позволялось получать доход исключительно от землевладения. Поэтому многим столпам римского общества приходилось скрывать свои торговые и финансовые предприятия при помощи подставных лиц. Политическое влияние сенаторов постепенно снижалось, а влияние военных росло.

Ниже сенаторов стояло такое же древнее сословие – всадники, менее богатые и менее родовитые. В знак принадлежности к сословию они носили особое золотое кольцо и пурпурную полосу на практически вышедшей из обихода тоге. Всадником можно было стать, владея землей стоимостью не ниже 400 тыс. сестерциев, плюс два поколения предков, рожденных свободными. Основные доходы это сословие извлекало из предпринимательства – ростовщичества, торговли и производства. К описываемому времени всадничество шло на службу государству и составляло существенную часть армейского офицерства и имперской бюрократии.

Еще одно сословие – куриалы, или декурионы – состояло из провинциальных землевладельцев. Из куриалов формировалось местное самоуправление, курии, муниципалитеты. Платы за службу куриалы не получали, напротив, от них требовались пожертвования в общественную казну и проведение за свой счет работ по благоустройству. К тому же богатство куриалов обеспечивало уплату имперских налогов.

Для куриалов тоже предусматривался имущественно‑денежный ценз. Сын раба не мог стать декурионом, но нет сомнений, что допускались исключения из этого правила, – разве можно не сделать поблажку для богатого и уважаемого человека, который, несомненно, отплатит добром за столь ничтожную услугу?

Низшие, неродовитые классы делили на почтенных (honestiores),   чье имущество оценивалось в 5 тыс. сестерциев и выше, и простолюдинов (humiliores).   Граждане больше не были равны перед законом даже теоретически. За одно и то же преступление простолюдина могли отправить ad bestias –  на арену, на съедение диким зверям, «почтенного» изгнать, а всаднику или сенатору назначить небольшой штраф. Различие между категориями граждан было очень резким, а в III веке его зафиксировали законодательно.

Мелкие свободные производители, крестьяне, ремесленники и торговцы, принадлежали к humiliores.   Крестьянство, самый многочисленный класс империи (составлявший 85‑90 процентов населения), было слабо связано с рынком и вело в основном натуральное хозяйство. Крестьяне редко знали о политических кризисах, потрясавших государство. Лишь немногим из них удавалось вырваться в большой мир из крестьянского быта с его циклическим временем, которое считали по урожаям.

Это был самый консервативный слой римского населения, и он сильнее всех пострадал от десятилетий политической анархии III века, когда воцарились произвол и бандитизм. Целые селения были вынуждены пойти под покровительство крупных землевладельцев, содержавших собственные вооруженные отряды, частные армии. У нас еще будет время поговорить об этом примечательном явлении.

Рабы не считались частью римского общества, хотя они к описываемому времени составляли 20 процентов, а местами и до 30 процентов населения (На Востоке доля рабов была меньше, до 10‑15 процентов.) Отношение к рабам несколько изменилось к лучшему в II‑III веках: убийство раба теперь считалось уголовным преступлением, а не порчей имущества, возмещаемой в порядке гражданского процесса. Рабы теперь могли жениться, могли владеть имуществом, в том числе собственными рабами. Раб раба? Почему бы и нет, закон это допускал.

Немалую часть населения империи составляли вольноотпущенники, нашедшие себе место во всех порах общества, от императорского чиновничества до торговли, ремесел и образования. Вольноотпущенники обеспеченных фамилий, как правило, старались остаться на службе своих бывших хозяев или войти в деловое партнерство с ними. Этот слой не был однородным: например, карьера бывшего раба императорской семьи была практически обеспечена его принадлежностью к той или иной дворцовой службе, а вот отпущеннику крестьянина или мелкого торговца приходилось покрутиться, чтобы заработать и завести семью.

Наконец, армия. Особая каста людей, объединенных не только формально, но и корпоративным интересом. На обороте письма легионера Полиона значился адрес проживавшего в Тебтунисе ветерана из II Вспомогательного легиона, который и должен был передать послание адресатам. Это неслучайно: армейский отставник часто на всю жизнь сохранял связь с легионом.

Скорее всего, неприметный легионер Полион не метил высоко, но его карьерные возможности в армии были неизмеримо выше, чем на гражданской службе, для которой он не годился за малограмотностью. Отставные центурионы даже самых низших рангов могли продолжить карьеру «на гражданке» – например, в качестве префекта или начальника стражи небольшого городка.

В III веке были уничтожены ограничения, не позволявшие солдату из «неблагородного» сословия продвинуться выше центуриона. Высшие командные должности стали доступны всем, не исключая варваров и вольноотпущенников. Армия всегда была слоем монолитным и крайне опасным для власти: император, не устраивающий армию, правил недолго и обычно умирал не своей смертью.

Постулат третий: общество позднего Рима было строго сословным и кастовым.  Ни о каком равноправии граждан и речи не шло. При этом общественный статус не был пожизненным приговором: заслуги и богатство позволяли многим подняться по социальной лестнице.

 

 

Рим и Pax Romana

 

Политическая доктрина римского мира (pax Romana)   предполагала не столько территориальные завоевания, сколько цивилизаторское освоение и романизацию уже занятых земель, а также установление на них прочного мира.

Провозвестником «Римского мира» – слово рах  означает мир как противоположность войне – стал император Август, отстроивший грандиозный Алтарь Мира. Ради мира принцепсы (первейшие, первые среди равных) вели завоевательные войны, и сама идея принципата связана с мечтой об установлении вечного мира, цивилизованного римского мира, единого и единообразного. Единая монетная система, единая система мер в международной торговле, единая система стандартных дорог, единая планировка городов на основе типового плана армейского лагеря... В идеале – единый уклад жизни для всех.

Принцип pax Romana   устанавливал равновесие между римским и не‑римским мирами: дальнейшие территориальные расширения были невыгодны и к тому же потребовали бы существенного увеличения рядов армии. Римской аграрной экономике это было не по силам. Армия поддерживала мир на римских территориях, отбивала набеги приграничных племен, сдерживала Персидскую империю как вероятного противника. Кроме того, армия выполняла важнейшую задачу по поддержанию гражданского мира на огромных территориях с множеством разных народов, укладов и религий.

Эта утопическая – казалось бы! – идея римского мира была полностью реализована уже в I веке н. э. Во времена Цезаря цивилизация в новообретенных европейских провинциях давала знать о себе лишь стоящими на холмах редкими крепостями‑бургами, которые возводили варварские племена, сельскими усадьбами да лагерями римских легионов. Но ко времени, когда легионер Полион начал службу, за пределами Италии возникли прочные городские и сельские структуры, подобные городам империи, с древности владеющими и управляющими своим аграрным окружением. В завоеванных провинциях, прежде страдавших от бесконечных племенных войн, установился прочный и продолжительный мир, сельский пейзаж былых варварских земель приобрел римские черты, а города стали «маленькими Римами», выстроенными по образу и подобию Вечного города, с форумами, куриями, термами и амфитеатрами.

Эти структуры были самоуправляемыми, основывались на законе и поэтому уже принадлежали не к варварскому миру, а к римскому, к orbis romanorum –  политической общности, центром которой был не Рим с его сенатом, а империя в целом.

Римляне считали, что писаный закон делает римское общество наилучшим и потому достойным править прочими землями и народами обитаемой Вселенной. Закон, считали они, умеряет произвол власть имущих и право сильного, а стало быть, избавляет гражданина от страха и наделяет его свободой – свободой в рамках закона.

После установления имперского владычества новые подданные Рима, особенно знать и состоятельные землевладельцы, начали овладевать имперскими языками. Народы к западу от Рейна и югу от Дуная усвоили латинский язык и городской образ жизни, надели туники и были рады считать себя римлянами. Римляне же, всегда кичившиеся приверженностью традициям, молча признали преимущество ношения высмеиваемых в прежние времена штанов (сначала их одобрили кавалеристы, потом остальные) и начали употреблять больше мяса, в частности ранее отвергаемую ими говядину, а также молочные продукты. В свою очередь, варвары вместо похлебок из муки начали есть хлеб, а мясной и молочный стол разнообразили овощами.

Германские и (в еще большей степени) кельтские соседи, покоренные или присоединенные добровольно, с легкостью ассимилировались, причем ассимиляция была подлинной, а часто и окончательной. Через одно‑два поколения из некогда варварской среды выходили римские поэты, юристы и военачальники. От коренных жителей греко‑римского мира они отличались разве что внешностью, да и то не всегда.

О степени ассимиляции и о притягательности римского образа жизни можно судить по тому, что, несмотря на многочисленные гражданские войны и узурпации трона, за всю историю Римской империи не было ни одной попытки сепаратизма!  Большинство населения провинций, древних и завоеванных, не помышляло о независимости.

Напротив, все прекрасно сознавали выгоды мирной жизни в империи, особенно довольны были в Галлии, Белгике и Германии, где до прихода римлян продолжительный мир был редкостью (или не существовал вовсе), а война и набеги являлись обычным делом, почти повсеместным.

На некогда варварских землях основывали школы, scholae publicae:   например, на родине поэта Авзония, в г. Отен в центральной Франции, такая школа появилась уже в 23 году по Рождеству. К III веку хорошее латинское образование можно было получить в любой точке империи, даже в таком медвежьем углу, как северо‑запад Британии, где обучался святой Патрик.

Латинская школа была очень важным институтом. Своим учащимся она во всех уголках империи, можно сказать, вручала орудие государственной власти. Основная цель scholae publicae –  подготовка юношей к государственной службе. В этих школах дети под руководством учителей, грамматиков и риторов в течение семи‑девяти лет изучали небольшое число латинских литературных текстов. В основном это были произведения Вергилия, Саллюстия, Цицерона и Теренция. Они составляли канон латинского языка. Представителя римской элиты можно было узнать по речи, по «правильной» латыни, которая существенно отличалась от грубоватого народного языка, которым написаны множество найденных археологами римских граффити.

Классические тексты учитель с учеником разбирали по строкам. Школьник должен был усвоить правильный, образцовый язык и в повседневности применять сложную лексику и грамматику. Считалось, что латинская грамматика – инструмент развития логически точного мышления. Правильный язык позволяет обсуждать предметы, недоступные человеку необразованному: любовь, долг, сострадание, истину. Кто неправильно использует времена, падежи и наклонения, тот неточно выражает свои мысли и не сумеет правильно показать соотношения между вещами и фактами. Из текстов извлекали уроки поведения и манер, примеры суждений о должном и недолжном.

От грамматики переходили к риторике. Она помогала оратору или писателю убедить слушателей или читателей в верности своего мнения. Иначе говоря, риторика была управленческой техникой, профессиональным инструментом, которым был обязан владеть всякий, кто принадлежал к высшему слою.

Постулат четвертый: «римский мир» оказался ведущим цивилизаторским фактором  на огромных пространствах Европы, Передней Азии и Северной Африки. Наследием Pax  Romana  мы пользуемся доселе.

 

 

Откуда черпалось богатство империи

 

Римская элита, носитель привилегированной культуры, при всех ее раздорах и преступлениях была тесно спаянным замкнутым сообществом. В III веке уже не осталось древних патрицианских семей, которые господствовали в политике, экономике и культуре республиканского Рима. Их выкосили гражданские войны, проскрипции Мария и Суллы, жадность Калигулы и Тиберия, которые облыжно обвиняли знатных и богатых в измене, чтобы присвоить их имущество. Но эгоистичная высокородная знать по‑прежнему, с самого рождения, была уверена в своем превосходстве над плебсом.

Главным богатством Рима оставалась земля, земельная собственность. Помимо земли, богатство империи порождали как торговля, перемещавшая товары по ставшим относительно безопасными дорогам, так и ремесла, производство, право и политика. Но земля была самой надежной и престижной формой инвестиций – удачливый торговец, и прожженный финансист старались поместить заработанные средства прежде всего в землю, которую, как правило, сдавали в аренду. Земля кормила, давала стабильный доход, положение в обществе и надежду на будущее.

Земля распределялась крайне неравномерно: считается, что в империи восемьдесят процентов пашни принадлежало лишь пяти процентам населения. Римское государство обеспечивало и защищало интересы землевладельцев, потому что по большей части именно они входили в политические структуры и были основными налогоплательщиками. Основная часть римских законов относилась к собственности, то есть к использованию этой собственности (продажа, временное пользование в течение более или менее длительного срока, краткосрочная аренда, работа исполу) и к ее передаче по наследству.

Римские законы гарантировали абсолютное, ничем не ограниченное право собственников на свое имущество – в этом основное отличие римской юридической мысли от правовых систем других цивилизаций. Уголовное право, защищавшее собственность, было крайне жестоким, как и в любом аграрном государстве.

Таким образом, лояльность землевладельцев государству обеспечивала баланс затрат (налогов), которые они несли, и выгод (защиты имущества), которые граждане получали от верховной власти. Если налоги становились неподъемны, или если государство не могло обеспечить адекватную защиту, то вместо лояльности речь заходила о пересмотре отношений – и выяснение этих отношений чаще происходило при помощи оружия, как во времена Республики.

Однако главными выгодополучателями существования государства, которое обеспечивало внутренний мир и возможность мирного труда, были не богачи и не аристократия, а те самые 85‑ 90 процентов населения Римской империи, которые не принимали участия в политической жизни и, не разгибая спин, занимались нелегким сельскохозяйственным трудом. Они – а равно представители элиты, всего 2‑5 процентов населения империи, образ жизни которых в ту эпоху считался роскошным, а наш современник счел бы некомфортным и нездоровым.

●  От вещного мира, окружавшего большинство людей Римской империи, сохранилось мало следов. Люди античности жили в мире из дерева и глины, а одевались в кожи, войлок, дерюгу из льна и конопли. Одежда была, как правило, белого, серого или коричневого цвета (красители дороги или нестойки), но в любом случае она не была чистой: из‑за дороговизны тканей одежды было мало и ее не меняли неделями. Люди редко удалялись от своих домов и полей. Их социальные связи ограничивались родней и соседями, а хозяйственные – еженедельным рынком ближайшего городка да расчетами с управляющим виллы, где они брали в долг семена или арендовали землю.

●  Простолюдины жили с осознанием опасностей, которые их подстерегали повсюду. Неурожайный год, нападение шайки грабителей, тяжкая болезнь грозили длительной нищетой, а то и гибелью семьи. Люди жили недолго – средняя ожидаемая продолжительность их жизни составляла 25 лет – и были небольшого роста. (До завоеваний Цезаря малорослые римляне очень смешили высоких кельтов и галлов, взращенных на мясе и молоке.) В рационе римлян было много проса, гороха, овощей и зерна, а яйца и мясо, наоборот, появлялись на их столе нечасто. Часть года, особенно в конце зимы, в деревнях, случалось, недоедали, слабели и становились легкой добычей инфекций. Невыносимая летняя жара тоже приносила обильные смерти, особенно пожилых людей и детей. Но основной причиной смертей жителей Римской империи были инфекционные заболевания. По всей Европе свирепствовал туберкулез, на Востоке – кишечные инфекции, а в Италии с ее массой заболоченных земель – еще и малярия.

Численность населения и качество жизни за время существования империи существенно повысились, поскольку единое и сильное государство обеспечило мир и стабильность. Однако в среднем доходы граждан лишь слегка превышали прожиточный минимум, на грани выживания существовало множество людей, а в годы неурожая – подавляющее большинство. Жизнь «на грани» означала, что у среднестатистического обитателя провинций не было существенных запасов, которые позволят прокормиться в случае ограбления, пожара или неурожая. Любое из этих и других несчастий могло привести (а часто и приводило) целую семью к утрате статуса, а то и к голодной смерти.

Постулат пятый: Рим являлся прежде всего аграрным государством, с ведущей ролью сельскохозяйственной экономики и ремеслом, как вспомогательным экономическим фактором.

 

 

Roma Invicta

 

Roma invicta,   «Рим непобедимый», гласила надпись на пьедестале статуи богини Ромы, олицетворявшей столицу сильнейшей и богатейшей в Ойкумене империи. В III веке в Риме проживало, по некоторым оценкам, не менее миллиона человек[6]. Это был крупнейший город планеты. Густонаселенным в те времена считался город с населением 100 тыс. человек, а обычным был город в 5‑10 тыс. человек или меньше.

Однако в высокоурбанизированной Римской империи, помимо столицы, имелось несколько других мегаполисов: в римском Карфагене (восстановленном из руин при Цезаре) к концу II века проживало 700 тыс. жителей. В египетской Александрии на рубеже тысячелетий было около 300 тысяч, как и в Антиохии. Население Эфеса составляло 225 тыс. человек, Пергама – 200 тыс., и даже в «провинциальной» Галлии выросли не менее полутора десятков городов с населением от 40 тыс. человек.

Житель самого Рима, даже если он был богат, и мечтать не мог о том, что в XXI веке мы называем комфортом. Город был невообразимо тесен, шумен и чудовищно грязен.

Большинство свободных мужчин и множество женщин, а также приезжие, то есть 200‑300 тыс. человек, с утра до вечера толпились в районе форумов, вокруг Колизея, на Марсовом поле, на улицах, рынках и набережных Тибра. Небольшой по площади район, тесно застроенный и тесно заселенный, не знал покоя ни днем, ни ночью. Ювенал с его едким языком, несравненный бытописатель Рима, уверял, что в столице умирают в основном от невозможности выспаться: «Спится у нас лишь за крупные деньги»[7].

Санитарное состояние домов, в которых обитало население Рима, было в лучшем случае плохим. Знаменитые холмы Рима высились на крайне нездоровом месте и перемежались малярийными болотами. Несколько раз болота пытались осушать, но эти усилия сводили к нулю частые наводнения: дожди, выпадавшие в горах и выше по течению Тибра, повышали уровень реки в среднем на 2‑4 метра, а то и много выше. Эпидемии выкашивали людей целыми кварталами и районами. Ученые‑антиковеды полагают, что из‑за высокой смертности естественного прироста населения Рима не было, а численность его жителей увеличивалась исключительно за счет приезжих.

Население города выглядело пестрым и многоязыким. «Коренных» римлян давно смыло приливными волнами греков, кельтов, египтян, иудеев, сирийцев и десятков других народов, населявших империю. Причин тому много: политика pax Romana,   муниципализация, развитие общеимперского торгового обмена. Людей активных и просто авантюристов Рим притягивал как магнит, поскольку до начала III века именно в Риме, и нигде более, перераспределялось все богатство империи. Здесь можно было найти должности, покровительство, построить карьеру, стать богатым.

Ювенал не преувеличивает, говоря, что «давно уж Оронт сирийский стал Тибра притоком»[8]. Могильные надписи Рима времени ранней империи содержат 75 процентов имен неиталийского происхождения, а в Медиолане, Патавии, Беневенте их больше половины.

Даже в маленьких городках Запада, чьи консервативные жители предпочитали придерживаться патриархальных традиций, неримских имен насчитывается около 40 процентов. Еще любопытнее, что из 1854 римских ремесленников, которые упомянуты в надписях, италийцев лишь 65!

Древний поэт‑сатирик гневается на «понаехавших», подобно нашим современникам‑публицистам:

 

Греки же все, – кто с высот Сикиона, а кто амидонец,

Этот с Андроса, а тот с Самоса, из Тралл, Алабанды, –

Все стремятся к холму Эсквилинскому иль Виминалу

В недра знатных домов, где будут они господами.

Ум их проворен, отчаянна дерзость, а быстрая речь их,

Как у Исея, течет. Скажи, за кого ты считаешь

Этого мужа, что носит в себе кого только хочешь:

Ритор, грамматик, авгур, геометр, художник, цирюльник.

Канатоходец, и врач, и маг, – все с голоду знает

Этот маленький грек; велишь – залезет на небо...

<...>

Как не бежать мне от их багряниц? Свою руку приложит

Раньше меня и почетней, чем я, возляжет на ложе

Тот, кто в Рим завезен со сливами вместе и смоквой?

Что‑нибудь значит, что мы авентинский воздух впивали

В детстве, когда мы еще сабинской оливкой питались?

 

Рим был невероятно тесен. Центр города уже в начале II века оказался плотно застроен общественными зданиями – храмами, форумами, базиликами, амфитеатрами, рынками, – а холмы Квиринал, Палатин, Целий, Виминал и Пинций занимали виллы и дома богачей. Великолепный знаток античности Г. С. Кнабе пишет о том, как решалась в скученном Риме проблема нехватки жилья:

 

Чарльз Уайтинг БИТВА В АРДЕННАХ ИСТОРИЯ БОЕВОЙ ГРУППЫ ИОАХИМА ПЕЙПЕРА

Друзі не залишать!

 

Чарльз Уайтинг

 

БИТВА В АРДЕННАХ

ИСТОРИЯ БОЕВОЙ ГРУППЫ ИОАХИМА ПЕЙПЕРА

 

 

Я предпочел бы встретиться

С ним за одним столом,

Где мы сидели б как друзья

За пивом, за вином.

 

 

Но нет – мы в разных армиях,

Стреляли наповал.

Как он в меня – так я в него,

Но только я попал.

 

Томас Харди

 

ВСТУПЛЕНИЕ

 

На рассвете 17 декабря 1944 года первые немецкие танки, выкрашенные в маскировочные цвета, вошли в маленькую приграничную бельгийскую деревушку Бюллинген. Было тихо. Никаких признаков противника, даже часовые не выставлены. Убедившись, что в этой арденнской деревушке у американцев нет ни танков, ни противотанковых орудий, немецкие командиры стали выкрикивать короткие приказы своим водителям и наводчикам: «К бою! Вперед!»

«Пантеры» быстро набирали скорость. Наводчики пригнулись у пулеметов. Вот танки уже катятся по мощеной улочке. По обеим сторонам в маленьких беленых домиках в окнах вспыхивает свет. Приказы насчет светомаскировки вылетели из головы. Раздаются крики – тревоги, ярости, страха. Первый немецкий танк открыл огонь из пулемета, пули заплясали по стенам одного из домов, во все стороны полетели камни и штукатурка. Из дома выскочил полуодетый янки и упал застреленный, не успев поднять карабин. За ним второй выпрыгнул навстречу пуле и тяжело рухнул на булыжники мостовой. Третий поднял руки вверх.

В течение нескольких минут все было кончено. Около двухсот американцев сдались, другие бежали на запад, не в состоянии противостоять стальному монстру, внезапно появившемуся среди них. Бюллинген оказался в руках немцев. После двадцати четырех часов тщетных попыток оберштурмбаннфюрер Йохен Пейпер, командир лучшего полка первейшей дивизии германской армии – дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер»,[1] наконец‑то прорвал американскую линию фронта в Бельгии. Началась настоящая Битва за Арденны.[2]

В то серое туманное утро полковник Пейпер, в свои 29 лет – наверное, самый молодой командир полка в немецкой армии, начал одну из самых дерзких и в то же время самых впечатляющих операций за всю войну. Ему удалось провести свое отборное подразделение из 5 тысяч элитных солдат глубоко в тыл союзников, угрожая не только жизненно важным центрам коммуникаций и складам снабжения, но и жизни самого командующего 1‑й армией США, генерала Кортни Ходжеса, которому пришлось вместе со своим штабом, откуда он командовал почти полумиллионной армией, бежать, спасаясь от быстроходных танков Пейпера. В конце концов Пейпер был окружен и разбит объединенными силами двух с половиной элитных американских дивизий.

Но фронтовая история Пейпера не заканчивается его последней обороной в окруженной деревушке Ла‑Глез. Эта история продолжалась еще много лет после войны и закончилась лишь тогда, когда дети, рожденные в последний год сражений, сами пошли в армию. Дело в том, что Пейпера и его солдат обвиняли в одном из самых крупных массовых убийств Второй мировой войны. Речь идет об известной «бойне в Мальмеди», которая в течение многих лет была предметом внимания тысяч людей, никогда не слышавших названия «Мальмеди» до декабря 1944 года. Пейпер со своей горсткой солдат, выживших в бою у последнего рубежа – деревни Ла‑Глез, стали персонами международного значения, предметом внимания архиепископов, журналистов, историков, сенаторов и президентов, а в конечном итоге – и поводом для дискредитации американского военного правосудия.

Итак, перед вами хроника тех кровавых дней на третьей неделе декабря 1944 года, когда Пейпер и пять тысяч его людей дерзали изменить ход войны на Западном фронте. Но это также и рассказ о долгих годах судебных мытарств, которые стали последствием тех дней. Эта история не содержит морали – за исключением того факта, что все мы в той или иной степени виновны.

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НАСТУПЛЕНИЕ

 

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Суббота, 16 декабря 1944 года

 

Прощайте, герр лейтенант, увидимся в Америке!

Неизвестный солдат 1‑й дивизии СС – офицеру группы Пейпера, 5:30 утра.

 

 

1

 

Скоро рассвет. Небо то тут, то там озаряют красно‑желтые вспышки над северной стороной горизонта. Но новое наступление проходит слишком далеко отсюда, чтобы можно было расслышать звуки орудийных выстрелов. Здесь на фронте царит тишина и задумчивое зимнее молчание.

Время от времени красные вспышки над горизонтом бросают на все окружающее ледяной отсвет. Часовые глядят вверх из своих одиночных окопов. Замерзшими ногами они топчутся на месте, помня предупреждения по поводу обморожения стоп, которые вбивали солдатам в голову последние несколько дней. Офицеры объявили обморожение стоп наказуемым проступком, потому что в боевых частях некоторые сознательно добивались обморожения, лишь бы убраться с передовой. Но одинокие часовые не ждут никаких боев здесь, на извилистой линии фронта, проходящие то по немецкой, то по бельгийской земле, следуя изгибам горного массива Арденны – Западный Эйфель. Солдаты знают, что пока их задача – тренироваться и готовиться к тому дню, когда их с этого «призрачного фронта» перебросят на один из «горячих» фронтов к северу или югу отсюда.

 

За передовой спит второй эшелон. Всего девять дней до Рождества, которое, как все абсолютно уверены, станет последним Рождеством войны. Все, фрицам капут, и волноваться уже не о чем. В хижинах посреди замерзших хвойных лесов, в грязно‑белых домиках, где под кухонным окном возвышаются кучи навоза, а в каждой комнате стоит по распятию, во сне ворочаются молоденькие необстрелянные солдаты «призрачного фронта».

Но кое‑где и за передовой солдатам приходилось и просыпаться, и волноваться. На командном пункте 99‑й пехотной дивизии в маленькой приграничной бельгийской деревушке Бутгенбах в то субботнее утро штабные офицеры не спали, беспрестанно подбадривая себя сигаретами и чашками крепкого черного кофе. Молодые капитаны и майоры этой зеленой дивизии, которая и в Арденнах‑то стояла только с ноября, понимали, что рассвет может оказаться невеселым. Чуть дальше к северу закаленная германская 2‑я пехотная дивизия прорвала линию фронта 99‑й американской, пробиваясь в район Рура. Разведка предостерегала, что прорвавшиеся немцы устроят рейд по тылам где‑нибудь «на некоторых участках» растянувшегося на тридцать с лишним километров фронта дивизии. Где же именно? Фронт дивизии шел вдоль линии Зигфрида, по обращенной к Бельгии ее стороне, до деревушки Ланцерат, представлявшей собой горстку беленых каменных домиков да несколько ферм. Обитатели деревушки говорили по‑немецки, и считалось, что они полностью на стороне нацистов. Здесь, на южном фланге дивизии, на 8 километров растянулись позиции 394‑го пехотного полка. Полк прикрывал одну из главных дорог из Германии в Бельгию и поддерживал связь с 14‑й кавалерийской группой, которая выполняла – не особенно, впрочем, надежно – задачу по прикрытию промежутка территории между 99‑й и соседней 106‑й пехотными дивизиями.

Тем, кто учился в Вест‑Пойнте,[3] известно, что лосхаймский коридор – узкая долина, которую занимали кавалеристы полковника Марка Дивайна, представлял собой классический путь вторжения на запад. Поколениями курсанты Сен‑Сира, Намюра, Шпандау, Сандхерста и Вест‑Пойнта изучали вторжения немцев в Арденны через этот двенадцатикилометровый коридор в 1870, 1914 и 1940 годах. Теперь же всю защиту этого участка представляли собой лишь правый фланг 394‑й пехотного полка да девятьсот спешенных кавалеристов полковника Дивайна, разместившихся в шести укрепленных селениях возле границы. В их позициях были бреши шириной до километра. Поговаривали, что бельгийцы из рядов вермахта ходят через линию фронта домой на увольнение, а недавно немецким лазутчикам удалось даже незаметно выкрасть сквозь нее танк «Шерман».

Первый лейтенант Лайл Бук волновался, сидя в окопе, вырытом на холме возле деревни Ланцерат. Этот офицер разведвзвода 39‑го полка уже полтора дня слышал необычный шум на своем участке фронта. Бук уже шесть лет служил в армии и не разделял легкомысленного настроя офицеров из противотанкового отделения 14‑й кавалерийской группы, которые располагались перед ним, непосредственно в деревне Ланцерат. 15‑го числа он заставил своих солдат всю ночь простоять на карауле, и теперь почти все они отсыпались – но сам Бук заснуть не мог. Что‑то происходило, но он не мог понять что.

Сержант Баннистер из взвода лейтенанта Фарренса 14‑й кавалерийской группы, тоже волновался. Но у него для того были и видимые причины. Уже два раза перед рассветом он вылезал из спального мешка и выглядывал в окно маленького бельгийского домика, в котором расположился. За день до того он заметил немецких солдат, которые тащили тяжело груженные сани к дому на его участке линии фронта. Что было в тех санях – сержанту установить не удалось, но сам факт его очень беспокоил.

Но если на местах кто‑то и волновался, чем обернется завтрашний день, то Верховное командование было уверено, что 16 декабря 1944 года ничем не будет отличаться от 15‑го. Генерал Ходжес, командующий 1‑й армией, под чью ответственность были вверены Арденны, не волновался за «призрачный фронт» – его занимала атака 2‑й германской дивизии на дамбы Рура, являвшиеся жизненно важным участком для его стратегических планов. Надо признать, что более пессимистически настроенный его начальник разведки, полковник Диксон по прозвищу Монк, в штабе, расположенном в отеле «Британика» в курортном бельгийском городке Спа, сказал генералу, что, «возможно, противник предпримет ограниченное наступление с целью создания рождественской иллюзии победоносности своих войск у гражданского населения». Но похоже, что и сам полковник не слишком серьезно отнесся к своему прогнозу, поскольку в тот же день он улетел, с одобрения генерала Ходжеса, на четыре дня в Париж, получив первое увольнение с тех пор, как шесть месяцев назад 1‑я армия высадилась в Нормандии.

Генерал Омар Брэдли, командир 12‑й группы армий, был еще спокойнее, находясь глубже в тылу, в отеле «Альфа» в Люксембурге. За несколько дней до того он заявил журналистам:

– Хорошо бы они сами на нас полезли! Гораздо легче было бы поубивать их всех, если бы они только выбрались из своих нор!

А сейчас, перед рассветом 16 декабря, он готовился к долгой поездке из Люксембурга в штаб Верховного командования в Версале, чтобы обсудить там проблемы смены личного состава, особенно стрелковых частей, в которых этот вопрос стоял особенно остро в свете тяжелых потерь предыдущего месяца.

В самом же Версале царил дух непоколебимой уверенности в себе. С немцами было покончено. Уже стояли наготове две «Летающие крепости»,[4] оснащенные специальной радиоаппаратурой, в ожидании того момента, когда Берлин падет, чтобы послужить тогда мобильными центрами связи.

Итак, 75 тысяч солдат и офицеров 1‑й армии США спали предрассветным сном, начиналось утро нового дня, такое же, как и предыдущие, – холодное, тоскливое и все же безопасное. Они не слышали приглушенных шагов четверти миллиона немецких солдат, формирующих фронт атаки, не слышали шума заводящихся моторов «Пантер», не чувствовали, что на них смотрят жерла 2 тысяч орудий всех калибров, у которых уже стоят артиллеристы, а штурмовые батальоны в маскхалатах пробираются по предрассветному хвойному лесу к позициям американцев.

 

2

 

В 5:30 утра за дело взялась немецкая артиллерия. Первой открыла огонь огромная пушка, укрепленная на железнодорожной платформе далеко за передовой в районе городка Прюм. Вслед за ней ударили сотни других орудий всех калибров. Лейтенант Бук в ужасе видел со своего наблюдательного пункта над Ланцератом, как весь горизонт полыхнул яростной вспышкой желто‑красного огня. Бойцы из взвода лейтенанта съежились на дне своих промерзших окопов, прикрывая голову.

Чудовищный артиллерийский огонь обрушился на каждого из американцев, занявших позиции в лос‑хаймском коридоре. Солдаты, вскочив с постели, хватали оружие и бежали в подвалы и укрепленные пункты, вырытые в каменистой горной земле. Мирные жители прятались в подвалах. В Мандерфельде, в штабе 14‑й кавалерийской группы, офицеры хватали телефонные трубки и сыпали приказами. Связные разбегались по машинам, моторы ревели и кашляли, и все это заглушали непрекращающиеся разрывы снарядов. С обеих сторон коридора, и с территории 106‑й, и с территории 99‑й дивизии, хлынули потоки рапортов:

 

5:50 – 423‑я, 106‑я дивизии: противотанковое отделение с 5:30 под артобстрелом;

6:32 – 99‑я дивизия: по всему сектору дивизии ведется интенсивный артобстрел…

 

Канонада продолжалась целый час. Потом обстрел прекратился так же неожиданно, как начался. Что же творится, черт возьми? Солдаты высунулись из окопов, потными ладонями крепко сжимая оружие и возбужденно вглядываясь перед собой, пытаясь что‑то увидеть в густом тумане, окружавшем их со всех сторон.

Немцы шли, даже не пытаясь скрываться. Три дивизии, тысячи солдат, надвигались из окрестных гор на американские позиции как на параде, выказывая полное презрение к ничтожным попыткам обороняющихся остановить их.

Сержант Джон Баннистер увидел немцев через окно. Они маршировали по дороге по четыре‑пять человек в ряд, насвистывая и напевая, как будто никаких американцев не было на несколько километров вокруг. «Они, должно быть, не знают, что мы здесь, – подумалось сержанту. – А может, они просто слишком чертовски самоуверенны?»

Солдаты отделения быстро установили на втором этаже дома пулемет и, дождавшись, пока немцы подойдут на двадцать метров к проволочным заграждениям, которыми бойцы взвода огородили деревню, открыли огонь из всего оружия, которое у них было. Передние ряды немцев рухнули. Их тела лежали тут и там, воздух наполнили ярость и отчаяние. Но немцы не отступали. От основных сил отделилась группа солдат, бросившихся вперед, чтобы перерезать проволочное заграждение. Раздалось несколько взрывов, и тела смельчаков отлетели обратно – они нарвались на расставленные кавалеристами мины.

Другая группа из трех человек под прикрытием двух стрелков выдвинулась правее, где они установили минометы и принялись обстреливать позиции американцев. Пока обороняющиеся лежали на соломенном полу, в деревню ворвались пятьдесят немцев, но позиция, занятая американцами, была идеальной – она позволяла держать под полным контролем снежный вал, через который нападающим пришлось бы перебираться.

Вскоре после рассвета немцы временно отошли. Один из них, уходя, сложил руки рупором и злобно крикнул:

– Передохните минут десять! Мы сейчас вернемся!

Командир Баннистера, лейтенант Фарренс, крикнул ему в ответ:

– Давай‑давай, мы уже ждем, сукин ты сын!

 

Час спустя из Рота, первой укрепленной деревни в зоне 14‑й кавалерийской группы, поступил рапорт, что в деревню вошел противник и что танк «уничтожает нас прямой наводкой» с расстояния семидесяти метров. Полковник Дивайн спешно выслал на помощь защитникам легкие танки, они успели проехать лишь небольшое расстояние, как их продвижение прервал огонь батареи 88‑миллиметровых орудий.

Рот продержался еще два часа. Потом капитан Стенли Порч, ответственный за оборону Рота, дал радиограмму своему ближайшему соседу, лейтенанту Хердричу в Кобшайде: «Мы отходим! Ваши южные друзья (106‑я пехотная дивизия) – тоже. Решайте сами, отступать пешим ходом или на машинах, – я советую выдвигаться пешими». Однако уйти Порч и его солдаты так и не смогли – два часа спустя их взяли в плен.

Хердрич решил отбиваться дальше. Рядовой Склепковский из его минометного расчета схватил несколько гранат и принялся кидать их в наступающих немцев сквозь щель в стене командного пункта Хердрихи. Гранаты взрывались на уровне груди, нанося нападающим страшные раны, и атака сразу же захлебнулась. Противник бежал.

 

Позиции лейтенанта Бука пока никто не атаковал. Через десять минут после окончания артобстрела лейтенант увидел, как противотанковое подразделение 14‑й кавалерийской группы уходит из Ланцерата. Он позвонил в штаб полка и запросил указаний – из штаба приказали послать разведку в Ланцерат и выяснить, что происходит. Отобрав троих солдат, Бук возглавил их лично, и группа осторожно подобралась к опустевшей деревне. Крадучись, он подобрался к дому, который служил командиру противотанкового подразделения наблюдательным пунктом. Дверь была распахнута настежь – признак того, что кавалеристы поспешно бежали. Лейтенант высунулся из канавы, в которой пряталась разведгруппа, – ни малейшего признака неприятеля. Стоит рискнуть. Крепко сжав карабин, Бук махнул рукой солдатам, они вскочили и перебежкой по вымощенной камнем дорожке бросились к дому.

Разведчики вбежали на первый этаж, где повсюду валялись вещи американцев, и поднялись по лестнице в спальню, откуда можно было увидеть немецкие позиции. В дверях Бук замер – в комнате сидел лицом к окну крупный мужчина и разговаривал по домашнему телефону по‑немецки. Первым из разведчиков опомнился рядовой Цакаинкас по прозвищу Сак, самый агрессивный солдат во всем взводе. С криком «Руки вверх!» он наставил на незнакомца штык. Тот по‑английски не понимал, но быстро поднял руки. Бук лихорадочно соображал. Он знал, что местное население настроено преимущественно прогермански. До 1919 года это была немецкая территория, а когда немцы вернулись сюда в 1940‑м, 8 тысяч местных жителей записались в немецкую армию. Те же, кто остался здесь, по мнению американских солдат, представляли собой скопление немецких шпионов, предоставляющих информацию вражеским разведчикам, в изобилии сновавших в округе. Если перед нами шпион, думал лейтенант, его надо убить на месте. Но если это просто мирный житель, которого наступление застало врасплох, то убивать его было бы не лучшим делом.

– Отпустите его, – принял спешное решение лейтенант.

Сак кивком указал мужчине на выход, и тот, оскалившись, вылетел прочь.

Бук через секунду забыл об этом происшествии – из окна было видно, что сюда движутся сотни немцев.

– Сак, – приказал лейтенант, – ты идешь со мной. Робинсон, – обратился он к самому старому и опытному бойцу во взводе, – вы с Грегером остаетесь здесь и следите за дорогой. Когда немецкая колонна вытянется на километр, возвращайтесь в расположение взвода.

Вдвоем разведчики вернулись на свои позиции и попытались по телефону связаться с полком, но эта связь не работала. Тогда лейтенант воспользовался радио, и тут ему повезло, но принимающий сообщение офицер не поверил донесениям о массированном наступлении немцев.

– Черт вас побери, – кричал Бук, – не говорите мне, что я не видел того, что я видел! У меня стопроцентное зрение! Пусть артиллерия, вся артиллерия, какая есть, обстреляет дорогу южнее Ланцерата! Оттуда подходит колонна немцев!

Но ожидания лейтенанта оказались тщетными. Артобстрела так и не произошло. Поразмыслить о причинах этого Бук не успел – сразу же после разговора со штабом по полевому телефону, брошенному кавалеристами при отступлении, позвонил Робинсон:

– Немцы уже на первом этаже. Что нам делать?

 

К полудню все стратегически важные деревни в двенадцатикилометровом коридоре немцы либо уже заняли, либо упорно атаковали. Дороги вокруг района боевых действий были забиты транспортом – некоторые машины ехали на фронт, но большая часть удирала в тыл.

В Мандерфельде все пришло в смятение. Немецкие минометы обстреливали окраины города. На улицах царила паника, мирные жители, сочувствующие американцам, стремились убраться поскорее, пока на них не обрушился гнев немцев. В самом штабе спешно паковали документы перед отступлением. Незадолго до того полковник Дивайн патетически заявил: «Мы останемся здесь!» Теперь же и у него сдали нервы.

В 11:00 полковник отдал приказ об отступлении. Это был только первый из подобных приказов, которые ему пришлось отдать в тот день. На большую часть из них у полковника не было разрешения от вышестоящего командования; в результате позже он будет смещен с должности, а генерал‑инспектор возбудит расследование деятельности его штаба во время начальных этапов битвы.

Хердрич в Кобшайде попал в окружение со всех сторон, путь к отступлению был для него отрезан. Но он не сдался. Бойцы его взвода привели в негодность все тяжелое вооружение и разбрелись по окрестным лесам по трое и по четверо – так начался их трехдневный выход из окружения.

Бойцы взвода Баннистера в Кревинкеле, когда у них кончились боеприпасы, погрузились в три бронетранспортера и пять джипов и бросились прочь. Только они успели уйти, как из лесов со всех сторон в поселок вошли немецкие пехотинцы в маскхалатах. В Мандерфельде на беглецов обрушились насмешки и обвинения в трусости со стороны солдат подходящих с запада подкреплений.

Но и подкреплений хватило ненадолго. Днем некоторые дома в Мандерфельде уже горели, и дороги на запад были забиты потоками отступающих – пешком и на машинах. Боевой дух упал, и это было заметно. Солдаты бросали оружие. Одни срывали каски и военную форму, другие апатично сидели в наскоро загруженных машинах, уткнувшись лицом в ладони. Вскоре и полковник Дивайн со своим штабом умчался в тыл, чтобы больше никогда не вернуться.

В деревнях, брошенных американцами и ждущих прихода немцев, местные жители спешно вычищали следы американского присутствия. Звездно‑полосатые флаги, портреты Рузвельта и Черчилля, прочие принадлежности американцев – все вылетало в окна на булыжники мостовой. «Unser Jungs kommen wieder!»[5] – кричали друг другу местные.