Владимир Антонов КОНОН МОЛОДЫЙ

Друзі не залишать!

Владимир Антонов

 

КОНОН МОЛОДЫЙ

 

 

 

 

 

 

 

Глава первая

НАЧАЛО БИОГРАФИИ:

ДЕТСКИЕ И ЮНОШЕСКИЕ ГОДЫ

 

 

Расхожая истина: разведчиками не рождаются. Ими становятся. Но даже это обстоятельство далеко не всегда приближает нас к гармоничному раскрытию личности человека, посвятившего себя профессии, истоки которой уходят в древность. Превратности судьбы не могут быть вписаны кадровиками в трудовые книжки или воинские аттестаты. О них не всегда можно прочесть даже в личном деле бойца «невидимого фронта».

В предлагаемой читателю книге мы хотим рассказать историю замечательного советского разведчика‑нелегала, который, однажды избрав эту профессию, не расставался с ней всю свою жизнь. Во всяком случае, по своей воле…

23 марта 1961 года в Лондоне в знаменитом уголовном суде высшей инстанции Олд Бейли завершился судебный процесс по так называемому «портлендскому делу», одним из основных действующих лиц которого являлся канадский бизнесмен Гордон Лонсдейл. 25 лет тюрьмы – таков был приговор. Имя этого человека тогда не сходило с первых полос английских и американских газет. Но только многие годы спустя стало известно, что под этим именем в Англии работал кадровый советский разведчик‑нелегал полковник Конон Трофимович Молодый, который с 1955 по 1961 год возглавлял в этой стране нелегальную резидентуру.

Это было одно из наиболее эффективных звеньев советской внешней разведки, которое успешно добывало секретную политическую, научно‑техническую и военно‑стратегическую информацию в важнейших учреждениях Англии и военных базах США, расположенных на ее территории.

В биографии Коиона Трофимовича Молодого было много загадочных эпизодов, которые мы и попытаемся прояснить.

 

Семья

 

Разведчик‑нелегал Конон[1] Молодый родился 17 января 1922 года в Москве в семье научных работников. Его отец, Трофим Кононович, преподавал в Московском государственном университете и Московском высшем техническом училище, а также заведовал сектором научной периодики в Госиздате. Скончался он в 1929 году в возрасте 40 лет. Мать, Евдокия Константиновна, была в то время хирургом общего профиля. Позже она стала профессором научно‑исследовательского института протезирования и приобрела известность в научном мире, в том числе за рубежом, имела научные труды.

Однако рассказ о семье Конона, его родных и близких хотелось бы начать с его деда – тоже Конона Трофимовича, украинца, который в середине XIX века покинул родной дом в поисках лучшей жизни и оказался в конечном итоге на Камчатке. Проживал он в небольшом городке Гижигинске, который находился на левом берегу реки Гижиги, в 25 километрах от ее впадения в Гижигинскую губу Охотского моря. Ныне это Северо‑Эвенский район Магаданской области.

Основанный в 1752 году как Гижигинская крепость, этот городок с населением немногим более 800 человек (1805 год) являлся административным центром Гижигинского уезда. В XIX веке он утратил военное значение, превратившись в рыбацкое поселение. В литературе за 1880‑е годы отмечалось: «Гижигинск имеет значение города лишь как центр администрации; на самом деле это поселок рыболовов, где проживают представители малочисленных народов Севера, а также несколько семей казаков, русских купцов и священники».

В 1920‑е годы город Гижигинск прекратил свое существование. В течение нескольких лет большая часть его населения перебралась в село Кушка в устье реки Гижиги, де‑факто ставшее административным центром Гижигинского сельсовета. По этой причине было принято решение о переименовании Кушки в Гижигу. А на месте бывшего города сохранилось лишь кладбище.

В Гижигинске Конон Трофимович Молодый занимался торговлей пушниной и достаточно быстро разбогател. Там же женился на местной аборигенке Марии Васильевне Брагиной – дочери русского купца и представительницы одного из коренных малочисленных народов – ламутов[2]. В 1889 году у них родился сын Трофим – будущий отец героя этой книги. Брак оказался счастливым, однако недолгим: в 40 лет Конона Трофимовича зарезали местные грабители.

У молодой вдовы на руках осталось четверо детей, но она обладала довольно солидным капиталом и вышла замуж за статского советника Любимова. Отношения детей с отчимом были очень хорошими. Мария Васильевна стремилась дать детям достойное образование, и вскоре один из ее сыновей, десятилетний Трофим, покинул дом отчима.

О его дальнейшем жизненном пути обстоятельно рассказывается в некрологе «Памяти Т. К. Молодого», который был выпущен отдельной брошюрой издательством «Главнаука» в 1930 году – спустя год после его смерти (цитируется по материалам сына разведчика‑нелегала Трофима Молодого):

«Детство Трофима Кононовича протекало в необычной обстановке далекой камчатской окраины с ее суровой природой и своеобразным бытом. Эта природа и этот быт ярко запечатлелись в его сознании, а его национальное происхождение – в своеобразной внешности. Десяти лет от роду Трофим Кононович совершил далекое путешествие с Камчатки в город Хабаровск, где поступил в реальное училище. Здесь он сразу выделился необычайной живостью своего характера и прекрасными способностями. По окончании реального училища в 1908 году он совершил второе далекое путешествие – с Дальнего Востока в центр России и всю остальную жизнь прожил здесь.

Первоначально он поступил на физико‑математический факультет Петербургского университета. Однако уже через год Молодый переехал в Москву, где продолжил учебу в Московском университете. В то время признанной и бесспорной «столицей» русской физики была Москва, где вокруг блестящего ученого, физика‑экспериментатора Петра Николаевича Лебедева (1866–1912) собралась первая русская школа физиков. В одной из ее лабораторий и начал свою научную работу Трофим Кононович Молодый. По окончании университета в 1913 году он преподавал физику в различных средних заведениях Москвы, а затем в 1919 году перешел в Первый Московский университет, где преподавал до самой смерти…

С самого начала революции Трофим Кононович постепенно втягивается в широкую работу общественного характера. Революция как нельзя лучше отвечала его умонастроению и его действенной энергичной натуре. Понятно, что он принял ее с энтузиазмом и, не жалея своих сил, жертвуя интересами научной работы, бросился в работу общественную. Началом этого периода его деятельности послужила работа в «Комиссии по улучшению быта ученых‑врачей», организованной в 1921 году и возглавляемой П. П. Лазаревым. Трофим Кононович становится ее секретарем и одним из наиболее активных участников.

В конце 1921 года двое известных ученых, О. Ю. Шмидт[3]и А. Г. Калашников[4], пригласили Трофима Кононовича для работы в Государственное издательство. Там он наладил издание многих научных журналов. В общей сложности с его помощью было организовано издание около 60 журналов. При всех своих многочисленных и ответственных обязанностях Трофим Кононович никогда не забывал науку. Именно его стараниями был создан «Журнал прикладной физики», который стал отдушиной для многих ученых…

Последний год жизни он был уже совершенно больным. Несмотря на это, он продолжал нести на своих плечах весь груз своих сложных обязанностей. Окружающие и близкие не раз пытались настойчиво просить его сократить свою работу. Но это было совершенно бесполезно. Он не хотел сдаваться. До самого последнего мгновения своей жизни он оставался на посту.

Будем же надеяться, что история нашей революции и нашей науки сохранит для потомства имя одаренного ученого, все свои силы положившего на то, чтобы дать возможность наилучшим образом работать другим».

Вот таким человеком был отец главного героя нашей книги.

К сказанному выше, как нам представляется, следует добавить, что в 1911 году студент Трофим Молодый за активное участие в студенческих волнениях был отчислен из университета. Чтобы окончить учебу и получить высшее образование, он даже собирался уехать в Германию, но уже через полгода в рамках амнистии был восстановлен в университете.

Обращает на себя внимание и тот факт, что в период учебы Трофима Молодого в университетах у него были замечательные педагоги и научные руководители, благодаря которым молодой человек из дальней российской глубинки стал видным ученым и популяризатором советской науки.

Так, в Петербургском университете ему преподавал Орест Данилович Хвольсон (1852–1934) – российский и советский ученый‑физик, член‑корреспондент Петербургской академии наук, почетный член Российской академии наук (с 1925 года – АН СССР).

Во время занятий в лаборатории П. Н. Лебедева руководителем научных работ Трофима Молодого с 1910 года являлся тогда еще приват‑доцент[5] Московского университета Петр Петрович Лазарев (1878–1942) – советский физик, биофизик и геофизик, один из основоположников современной биофизики, исследователь Курской магнитной аномалии, академик АН СССР.

После окончания Московского университета Трофим Кононович некоторое время работал преподавателем в средних учебных заведениях: Промышленном училище, а также женской гимназии О. А. Виноградова. Интересна история и судьба Московского промышленного училища, которому Трофим Кононович посвятил часть своей жизни и преподавательской деятельности.

В конце XIX столетия профессора Московского технического училища (ныне Московский государственный технический университет имени Н. Э. Баумана) и Московского университета предложили создать в Москве Промышленное училище для подготовки «помощников инженеров по химической и механической части». 9 февраля 1880 года Московская городская дума приняла решение об учреждении Промышленного училища (МПУ), а его здание было заложено позже на Миусской площади. Занятия начались с 1 июля в арендованном помещении.

В МПУ собрался сильный преподавательский коллектив, многие преподаватели прошли школу МТУ и Московского университета. Помимо Трофима Кононовича Молодого в Промышленном училище преподавали такие видные ученые, как Дмитрий Иванович Виноградов, Борис Сергеевич Зернов, Карл Адольфович Круг, Оскар Августович Пешель, Николай Максимович Покровский, Василий Степанович Смирнов. Это предопределило бурное развитие нового учебного заведения, которое в 1918 году было преобразовано в Московский химический техникум (МХТ), готовивший практических инженеров.

В 1920 году на базе МХТ был создан Московский химико‑технологический институт (МХТИ) имени Д. И. Менделеева. В 1992 году решением правительства России МХТИ был преобразован в Российский химико‑технологический университет имени Д. И. Менделеева.

Одновременно в 1914 году Трофим Молодый устраивается лектором по физике научно‑популярного отделения (факультета) Московского городского народного университета имени А. Л. Шанявского. К тому времени его научный руководитель П. П. Лазарев покинул Московский университет и организовал здесь свою физическую лабораторию. Трофим Молодый принимает самое активное участие в ее работе. В 1915 году молодой ученый переводится на должность преподавателя академического отделения народного университета. По воспоминаниям современников, «педагог он был превосходный, увлекался сам и умел зажигать слушателей и учеников».

Следует также отметить, что Московский городской народный университет имени А. Л. Шанявского, являвшийся негосударственным (муниципальным) высшим учебным заведением, существовавшим в Москве с 1908 года, представлял собой интересное явление в городской системе образования. Генерал русской армии Альфонс Леонович Шанявский, впоследствии ставший крупным сибирским золотопромышленником, завещал все свое состояние Москве на создание «подлинно народного университета, открытого для всех, независимо от пола, вероисповедания и политической благонадежности».

В народном университете преподавали известные ученые: академики Александр Кизеветгер, Михаил Богословский, Юрий Готье, Владимир Вернадский. В 1911–1912 годах в народный университет на преподавательскую работу пришла целая группа профессоров Московского университета.

В народном университете учились Сергей Есенин, Янка Купала, Николай Клюев, Сергей Клычков, Анастасия Цветаева.

В 1920 году Московский городской народный университет расформировывается, его академические отделения объединяются с Московским университетом, а научно‑популяризаторские – с Коммунистическим университетом имени Я. М. Свердлова.

Трофим Кононович начинает преподавать в Первом Московском университете, где работает до конца своих дней. За 12 послереволюционных лет его вклад заметен и в делах организации науки. Говоря о научно‑популяризаторской деятельности Трофима Кононовича, необходимо отметить, что в 1924–1929 годах он являлся членом редколлегии журнала «Искра» и редактором научно‑популярной серии «Наука и техника». Активно занимаясь редакторской и издательской деятельностью, он одним из первых начал выписывать в Москву заграничные научные журналы, осуществлял издание «Известий Физического института при Московском научном институте», организованных в 1920 году П. П. Лазаревым.

Ряд исследовательских работ Трофима Кононовича, имевших большое научное значение, был посвящен фотохимии и рентгенохимическим процессам. Вспоминая о нем в своих мемуарах («Встречи с физиками»), «отец советской физики», академик, вице‑президент АН СССР Абрам Федорович Иоффе подчеркивал: «По характеру это был чудесный человек – живой, веселый и деятельный. Обладал большими организаторскими способностями». Как мы увидим ниже, лучшие черты отца передались его сыну – Конону Трофимовичу.

Мать Конона Евдокия Константиновна (в девичестве – Наумова) родилась в Хабаровске в многодетной семье купца, переселенца из России. В семье было 13 детей, но мы упомянем лишь трех ее сестер: Анастасию, Татьяну и Серафиму, сыгравших в дальнейшем важную роль в судьбе Конона.

Евдокия блестяще окончила хабаровскую гимназию, в 1909 году приехала в Москву, поступила на Высшие женские курсы, впоследствии ставшие Вторым медицинским институтом. По окончании института получила диплом врача‑хирурга. До Великой Отечественной войны работала хирургом общего профиля, во время войны была ведущим хирургом эвакогоспиталя, а затем до 1965 года – ортопедом‑травматологом, профессором Центрального научно‑исследовательского института протезирования.

Отец и мать Конона познакомились еще в Хабаровске в 1906 году, полюбили друг друга, но в силу различных житейских обстоятельств обвенчались только в январе 1917 года. В августе того же года в семье родилась дочь Наталья. Ко‑нон, которого назвали в честь деда, появился на свет в январе 1922 года в клинике на Пироговской улице.

В марте 1928 года в возрасте 39 лет Трофим Кононович перенес первый инсульт, а 14 октября 1929 года ушел из жизни в результате второго инсульта. Похоронили его в Москве на Новом Донском кладбище.

Евдокия Константиновна осталась вдовой с двумя детьми на руках: семилетним Кононом и двенадцатилетней Натальей. Положение семья было бедственным, денег на жизнь не хватало.

В то время в стране была введена карточная система. Евдокия Константиновна стала получать в Доме ученых паек – один обед на троих. За пайком ходил восьмилетний школьник Конон, а на плечи его сестры Натальи легла вся работа по дому…

 

Поездка в США

 

Помощь пришла нежданно‑негаданно.

В августе 1931 года в Москву на несколько дней приехала старшая сестра матери Анастасия Константиновна Наумова. Она еще в 1914 году уехала из Хабаровска в Китай, а оттуда через некоторое время перебралась в США, в город Беркли (штат Калифорния), имела небольшой, но стабильный капитал. Позже к Анастасии перебралась сестра – балерина Татьяна Пьянкова, которая открыла в Калифорнии небольшую балетную школу.

В то же время другая сестра Евдокии Константиновны, Серафима, обосновалась в буржуазной Эстонии, выбрав для постоянного проживания город Тарту.

Состоятельную американку серьезно удивило незавидное, по ее мнению, материальное положение советских родственников – вдовы ученого‑физика, являвшейся врачом‑хирургом, и ее детей. Она предложила хотя бы на время забрать детей к себе, пообещав обеспечить им достойную жизнь и хорошее образование. Наталья уезжать от матери категорически отказалась, а Конон, которому пообещали купить в Америке велосипед, согласился. Его мать, как ни странно, не возражала.

Правда, с выездом в США возникли некоторые проблемы. Нет, разрешение советских властей отпустить ребенка на попечение его американской тети было получено беспрепятственно. Визу не давали американцы, так как тогда еще не были восстановлены дипломатические отношения с Америкой. Пришлось вмешаться не кому‑нибудь, а заместителю председателя ОГПУ, знаменитому Генриху Ягоде, который ранее курировал науку и, видимо, знал отца мальчика и его заслуги в научном мире столицы. Тот дал команду, и в церкви, где когда‑то крестили Конона, переписали метрику, сделав его внебрачным сыном Трофима Молодого и младшей сестры его матери Серафимы, проживавшей в Эстонии. Почему в действительности Ягода принял такое участие в судьбе Конона Молодого, так и осталось тайной. Хотя, по некоторым сведениям, всесильный чекист просто находился в дружеских отношениях с Трофимом Кононовичем.

Чтобы ускорить получение американской визы, Конона отправили к тете Серафиме в Тарту, где она оформила «внебрачному сыну» загранпаспорт. Наконец американская виза была получена, Серафима Константиновна проводила Конона до Шербура, посадила на пароход «Маджестик», который отплывал в Америку, оплатив его проезд вместе с присмотром…

Анастасия Константиновна встретила своего племянника без всяких приключений, приласкала, откормила и отдала в американскую школу. Уже через пару месяцев Конон стал довольно сносно говорить по‑английски – выявились его незаурядные способности к иностранным языкам. Да и вообще учеба в школе давалась ему достаточно легко. В конечном итоге Конон в совершенстве овладел английским языком, а также освоил немецкий и французский.

Мальчик занимался в секции бокса, в свободное от учебы время в сопровождении теток Анастасии и Татьяны много путешествовал по Калифорнии, бывал в других городах США, в частности, неоднократно посещал Нью‑Йорк. За это время он отлично изучил быт и нравы Северной Америки, вместе с тетками побывал в Англии, Франции и других с гранах.

Шесть долгих лет пролетели незаметно. Когда Конону исполнилось шестнадцать, встал вопрос о дальнейшем жизненном выборе. Тетя Анастасия настаивала на том, чтобы он после окончания средней школы поступил в один из американских университетов и остался в Соединенных Штатах.

Вторая тетка, Татьяна, к тому времени переехавшая в Париж и разбогатевшая благодаря родительскому наследству и доходу, который приносила Школа русского балета, открытая ею во французской столице, уговаривала юношу, являвшегося, как она считала, ее единственным наследником, переехать к ней. Однако Конон, сильно скучавший по матери и сестре, твердо решил вернуться на родину.

 

Иван Просветов Вербовщик. Подлинная история легендарного нелегала Быстролетова

Друзі не залишать!

Иван Просветов

 

Вербовщик. Подлинная история легендарного нелегала Быстролетова

 

 

* * *

 

Победитель не получает ничего

 

Вся страна знает непревзойденного разведчика Штирлица, которого собирался наградить сам Брежнев, – но не многим известно, что Юлиан Семенов написал еще и роман «Отчаяние», где Штирлица отправляют в каталажку, предварительно репрессировав его жену и сына. Судьбы великих советских нелегалов 1920–1930 годов фантастичны и в большинстве своем трагичны, и самое ужасное, что на многих репрессии обрушились не со стороны врагов (это было бы честью!), а от рук своих вождей и соратников.

Такова жизнь Дмитрия Быстролетова – блестящего разведчика‑нелегала, человека огромной энергии, храбреца и авантюриста, талантливого писателя, автора многотомных художественных произведений (кстати, непризнанного нашим литературным сообществом – видимо, по причине его чекистского прошлого). Он не принадлежал к большевистской гвардии дореволюционных подпольщиков, вырос отнюдь не в пролетарской среде, но перепробовал множество ролей и занятий – в том числе чернорабочих, пока его не «закадрила» советская разведка.

Нелегалы – в отличие от разведчиков, работающих под «крышей» дипломатов или корреспондентов, – проходят очень сложную и длительную подготовку. Но бывают, можно сказать, разведчики от бога – они готовят сами себя, их учит жизнь.

Автору книги «Вербовщик» удалось воистину вгрызться в хитросплетения жизни и деяний Быстролетова: тут и его непростой путь в разведку, и умелый маскарад (и под английского лорда, и под венгерского графа), и смелые переезды по «липовым» документам, и величайшая жертвенность, когда во имя Дела пришлось отдать свою любимую жену другому…

Иван Просветов обладает вкусом к деталям, что делает вроде бы академическую книгу приключенческим романом с захватывающей интригой. Жизнь Дмитрия Быстролетова, в общем‑то, именно такой и была – настоящим авантюрным романом. Чего только стоит его успешная работа с иностранными шифровальщиками, этими жар‑птицами разведки, когда в руках советского правительства оказывались совершенно секретные документы – важнейшее оружие в международной политике.

Карающий меч сталинских репрессий ударил в 1937 году внезапно и беспощадно. Дмитрию Быстролетову повезло выжить, он просидел в лагерях до самой смерти вождя. А затем работал научным сотрудником в одном НИИ под присмотром КГБ. Но свой яркий след в истории разведки и нашего отечества он оставил.

 

Михаил Любимов,

полковник внешней разведки в отставке

 

 

Памяти отца, учившего меня искать и думать

 

 

 

«Я рад, что родился таким…»

 

Дмитрий Быстролетов, мастер легендирования и перевоплощений, предупреждал насчет своих воспоминаний:

 

«Никто меня не только не уполномочил раскрывать секреты, но даже не разрешал писать вообще, и поэтому я принял меры к тому, чтобы сказать нужное и в то же время ничего не раскрыть.

‹…› Кальдерон когда‑то сказал, что в этой жизни всё правда и всё ложь. Я утверждаю обратное: в этой жизни нет ни правды, ни лжи. Точнее, у меня описана святая правда, но так, что каждое слово описания – ложь, или наоборот – описана ложь, где каждое слово – настоящая правда!»[1]

 

Сделал он это настолько убедительно, что даже у специалистов по истории разведки не возникло желания перепроверить его рассказы и разобраться, кем же все‑таки был и что делал их автор.

Его рассекретили в 1988 году в сборнике «Чекисты» серии «ЖЗЛ», но в самых общих чертах: «выдающийся человек», «сделал много полезных дел для Родины», причем избранные факты перемешали с вымыслом.

Возможно, этот портрет стал бы каноническим, если бы не литературно‑мемуарное наследие Быстролетова – свыше 2000 машинописных страниц, по большей части лагерной прозы. Как и других выдающихся нелегалов, его не миновал арест; в тюрьмах и лагерях он отсидел 16 лет. В начале 1970‑х, работая редактором в НИИ, Дмитрий Александрович сочинил сценарий для кинофильма и приключенческую повесть о разведчиках. Автобиографические книги он писал без расчета увидеть напечатанными. Рукописи семи повестей были подарены Публичной библиотеке им. Салтыкова‑Щедрина, где сразу же попали в спецхран. Копии некоторых книг Быстролетов отдал людям, которым доверял, и весной 1989 года – перестройка! – их фрагменты «всплыли» в журналах «Советский воин» и «Кодры». В том же году рукописи из спецхрана перевели в открытый доступ, и публикации о Быстролетове появились в ленинградской «Смене» и московском «Собеседнике».

КГБ ничего не оставалось, как признать – да, такой разведчик существовал. В 1990 году «Правда» напечатала серию статей о Дмитрии Быстролетове: корреспонденту главной газеты страны дали ознакомиться с некоторыми документами из личного дела агента Ганса. Ну а дальше… Сергей Милашов, приемный внук Быстролетова, озаботился полноценной публикацией уцелевших рукописей с комментариями. В 1990‑е они издавались по отдельности и сборниками, а в 2012 году – как семитомное собрание сочинений под названием «Пир бессмертных».

Почти всё, что сказано о Быстролетове на бумаге, в эфире и интернете – сотни статей, глав и сюжетов в книгах по истории разведки, четыре квази‑документальных фильма и многочисленные упоминания в теле‑ и радиопередачах о шпионаже, – опирается на эту мемуарную прозу и в разной мере наполнено домыслами. Дело агента Ганса после сотрудника «Правды» и Милашова из гражданских лиц не видел больше никто. Гласность в этом вопросе закончилась на книге «КГБ в Англии», написанной подполковником СВР в отставке Олегом Царевым – он опубликовал выдержки из сообщений и отчетов резидентуры, в которой работал Быстролетов. Книга вышла в 1999 году небольшим тиражом и не переиздавалась. Когда готовились официальные «Очерки истории российской внешней разведки», то для главы о Быстролетове составители взяли фрагмент одной из его повестей, отметив, что документальные материалы о работе «Мастера высшего пилотажа» никогда не станут достоянием общественности, поскольку содержат данные высочайшей секретности.

Для разведчика пять лет активной работы за кордоном – это уже много, десять – очень много. Дмитрий Быстролетов переступил за «очень». Он играл роли русского студента‑эмигранта (кем сперва и был на самом деле), греческого коммерсанта, венгерского графа, английского аристократа, кого‑то еще – и ни разу не провалился. Работал в Праге, Лондоне и Женеве, появлялся то во Франции, то в Голландии или Австрии – границ для него, по сути, не существовало. Имя Быстролетова занесено на мемориальную доску Зала истории внешней разведки в штаб‑квартире СВР.

 

«Сильная, исключительно сильная личность, первоклассный разведчик, – вспоминал полковник Первого главного управления КГБ СССР Павел Громушкин. – Он умел везде так приспособиться и войти в образ, что становился органической частью окружения».[2]

 

«Мы, нелегалы, живем двумя или большим количеством биографий: официальной, легендой и реальной. Я и сам не знаю, какая из них сейчас у меня и какая жизнь в моем будущем», – признался однажды другой легендарный разведчик, только послевоенного времени.[3]

 

Репортер «Комсомольской правды» Валерий Аграновский встречался с Кононом Молодым как по инициативе КГБ (интервью не было опубликовано), так и неофициально – по желанию Молодого. Во время неспешных прогулок и бесед журналисту показалось, что его визави истосковался по слушателю, но в итоге понял:

 

«Мой герой никогда и никому не говорил и не скажет правды о своей профессии, о себе и своем прошлом. Он – терра инкогнита, творческий человек, живописно рисующий собственную судьбу».[4]

 

Я вспомнил эти слова, когда погрузился в нюансы биографии Дмитрия Быстролетова. Всё началось с его эмигрантского студенческого дела, увиденного в Государственном архиве РФ. Ранее известные факты оказались не вполне фактами, и тонкая папка с пожелтевшими бумагами превратилась в ту самую ниточку, с которой разматывается клубок. Руководство Центрального архива ФСБ России предоставило мне возможность изучить двухтомное следственное дело Быстролетова, которое прежде не выдавалось исследователям (за исключением некоторых документов, где была сохранена секретность). По ходу расследования интересные материалы обнаруживались в иных российских архивах и библиотечных фондах, а также в рассекреченных материалах британской контрразведки MI‑5. Выяснилось, что реальный путь Быстролетова в разведку был сложнее и извилистее, а личная трагедия (арест, обвинение, следствие, суд) – тяжелее, чем представлялось.

В итоге получилась книга не только о разведке, ее истории, людях и методах. Где‑то на середине своей работы я понял, что пишу документальный роман о жизненном выборе и плате за этот выбор. Дмитрий Быстролетов был из числа тех эмигрантов, кто поверил в примирение после гражданской войны и необходимость работать на благо родины – строить новую жизнь в новом народном государстве. В силу своего характера и личных обстоятельств выбрал тайный фронт его обороны. Быстролетов начал с участия в разложении белой эмиграции – враждебной и потому опасной.

Примерно в то же время на советскую разведку согласился работать Павел Дьяконов – бывший военный агент России в Великобритании, офицер‑фронтовик, награжденный Георгиевским оружием. Он перешел на сторону Советов, узнав о террористических планах руководства РОВС, и благодаря своему авторитету в эмигрантской среде блестяще выполнял задания из Москвы. Ходил буквально по грани, избежал провала, в мае 1941 года приехал в СССР, но вскоре был арестован. Лишь заступничество начальника внешней разведки спасло Дьяконова от несправедливого следствия. Однако другого «возвращенца» не пощадили. Белогвардеец‑доброволец Сергей Эфрон, не сумевший жить в эмиграции, тоже заплатил особую цену – он использовался как активный наводчик‑вербовщик и руководитель группы агентов. А затем плата удвоилась. В 1939‑м, через пару лет после возвращения, Эфрона арестовали, обвинили в измене родине и приговорили к высшей мере наказания. Еще через два года – расстреляли. К Дьяконову судьба оказалась милостива – он скончался в 1943 году на службе, сопровождая эшелон с грузом для Красной Армии. Быстролетов вместо пули, доставшейся его учителям и начальникам по разведке, получил предельный срок заключения и вышел на свободу лишь после смерти Сталина – тяжело больным, но, как ни пафосно это звучит, преобразившимся человеком.

Всё, что ему оставалось после реабилитации (и это было немало!), – жить обычной гражданской жизнью: любить (у него снова появилась семья), работать (нашлось применение знанию нескольких языков), на досуге рисовать (Быстролетова приняли в Союз художников СССР). И вспоминать:

 

«Будь что будет – я пишу в собственный чемодан, но с глубокой верой в то, что когда‑нибудь чьи‑то руки найдут эти страницы и используют их для восстановления истины».[5]

 

Он ненавидел сталинизм за насилие над страной, великой идеей и теми, кто шел за этой идеей. После пережитого хотелось выговориться, чтобы воздать должное «жестокому, трудному, но великолепному времени» и его людям.

 

«– Как вы попали в разведку?

– Как специалист и советский человек.

– Какая это была работа?

– Грязная.

– И всё?

– Героическая. Мы совершали подлости и жестокости во имя будущего. ‹…› Делали зло ради добра.

Человек у параши обдумал мои слова.

– Делали зло ради добра, – повторил он. – Раз вы понимаете, что делали, так я вам скажу: зло требует искупления. ‹…› Если нас оставят в живых, давайте зарабатывать себе искупление и новое понимание того, как надо жить и что делать.[6]

 

Этот диалог с сокамерником – по всей видимости, разговор автора с собой. Оглядываясь назад, о личном выборе, несмотря на непомерную цену, он все‑таки не жалел.

 

«Я рад, что родился таким, каким родился, – читаем в последней из написанных книг. – Что касается работы в разведке, то это в конце концов только доказательство моей душевной силы, чистосердечия и доверчивости. Простодушный дурак – это да, конечно, но во всяком случае – честный дурак».[7]

 

Он верил, что защищает свою страну, и для государства, которому присягнул, сделал всё, что мог. И если сыгранные роли не были оценены по достоинству, то как человек он прошел тот самый путь к себе – или испытания себя, – о котором думает каждый желающий прожить не напрасно. А путь этот никогда не бывает простым и предсказуемым.

 

Глава первая

Графский сын

 

В тот год, когда молодой эмигрант Дмитрий Быстролетов решил принять сторону советской власти, еще не думая ни о какой разведке, в СССР из Германии вернулся писатель Алексей Толстой – рабоче‑крестьянский граф, как вскоре назовут его на родине. Отъезд Толстого обсуждался и осуждался в русских диаспорах Берлина, Парижа и Праги, где тогда жил Быстролетов, и не обратить внимание на это событие он не мог. В том числе из‑за фамилии «предателя интересов эмиграции». Дмитрий Александрович и Алексей Николаевич были пусть очень дальними, но всё же родственниками – представителями славного и обширного старинного дворянского рода.

Быстролетов гордился своим происхождением. Он впервые упомянул о нем, как ни странно, в анкете НКВД в 1937 году, когда ожидал приема в партию и присвоения звания старшего лейтенанта госбезопасности. За границей же – скрывал, если судить по документам из архива пражского Земгора и Русского юридического факультета. Возможно, потому, что на слово ему не поверили бы.

 

«Титул и громкая фамилия требуют позолоты, а сиятельные замухрышки из белоэмигрантов уважения не вызывают».[8]

 

В автобиографии для Наркомата внешней торговли СССР, где он формально числился во время службы в ОГПУ‑НКВД, Быстролетов указал:

 

«Моя мать – сельская учительница, отца не знаю (мать в браке не состояла и с отцом не жила)».[9]

 

Сведения эти были полуправдой. Точнее, правдивыми лишь во второй части. Но обо всём по порядку.

Согласно семейному преданию, в 1814 году драгунский юнкер Иван Быстров – родом из мелкопоместных дворян Орловской губернии – записался в Кубанский казачий полк. За лихую езду он получил кличку Быстролёта, совершенно оказачился и сменил фамилию. Получив чин сотника, Иван женился на сестре своего сослуживца – осетинского князя. Родившегося сына нарекли Дмитрием. Сын должен был пойти по стопам отца, но в военное училище поступить ему было не суждено: затеяв в станице скачку через изгороди, Дмитрий упал с лошади и поломал обе ноги. Кости срослись неправильно, и юноша остался хромым. Кто‑то надоумил его выучиться на священника.

Быстролетов получил приход в богатом селе, обзавелся семьей, однако за увлечение либеральной философией был отправлен на покаяние в Соловецкий монастырь. На вопрос архиерея, пошло ли ему на пользу пребывание в монастыре, отец Дмитрий сказал, что да – он наконец‑то сообразил, как сделать удобное и прочное казачье седло. По ответу архиерей понял, что Соловки не образумили вольнодумца, и отец Дмитрий был лишен прихода. Быстролетов‑внук мог слышать эту историю от матери – Клавдии Дмитриевны. Деда он не застал и видел лишь на фотографии, причем не в рясе, а нарочно нарядившегося казаком. Архивные документы свидетельствуют, что события складывались совсем иначе.

Окончив в 1857 году Кавказскую духовную семинарию, Дмитрий Иванович получил направление в село Медвежье Ставропольской губернии, где прослужил в местной церкви целых 12 лет. За усердные труды епископ удостоил его перевода в Ставропольский кафедральный собор – приходским священником и регентом архиерейского хора. Правда, должностями этими отец Дмитрий несколько тяготился. В январе 1873 года он отправил в Санкт‑Петербург прошение на имя протоиерея, ведавшего назначениями в армии и флоте:

 

«Я слышал, что в некоторых армейских полках, расположенных на Кавказе, есть праздные священнические места. На одно из таковых мест я желал бы поступить, если бы Вашему высокопреподобию благоугодно было принять меня на службу в свое ведомство».

 

Ответ был отрицательный, и отец Дмитрий остался в Ставрополе. Безвременно потеряв супругу, он один воспитывал четырех детей. Читал проповеди в соборе, крестил младенцев, заседал в правлении уездного духовного училища. Получил в награду наперсный крест от Святейшего Синода. И лишь в конце 1890‑х ушел на покой как заштатный священник, поселившись в Ладовской Балке Медвеженского уезда.[10]

Младшая дочь Клавдия родилась за год до переезда семьи Быстролетовых в Ставрополь. За беспокойный нрав родные прозвали ее Осой и считали, что взбалмошный характер ей передался от осетинской бабушки.

 

«Она доставила всем немало хлопот, а в первую очередь мне, – признавался Дмитрий Александрович. – Я, ее единственный сын, всю жизнь нес бремя такой наследственности. После окончания гимназии Оса со скандалом вылетела из родительского гнезда и в девятнадцать лет очутилась сначала в Петербурге, а потом в Москве. Зачем? Она объясняла это страстным желанием получить высшее образование, но я понимал, что на самом деле ее гнала вперед врожденная непоседливость. Она стала учиться на Высших женских курсах по разряду гуманитарных наук. ‹…›Не закончив одни курсы, перешла на другие, переменила города, а потом вообще бросила ученье, потому что с головой включилась в общественную помощь политическим ссыльным».[11]

 

Людям свойственно умалчивать или приукрашивать. Вероятно, в своих записках Быстролетов повторил, как запомнил, то, что ему рассказывала мать – судя по фотографиям разных лет, дама с характером и чувством собственного достоинства. Или же нарочно фантазировал насчет своего деда и мамы, желая показать, что авантюризм и непокорство у него в крови. Старые справочники свидетельствуют: в 1886–1887 годах Клавдия Быстролетова, выпускница ставропольской женской гимназии, служила учительницей в одном из сельских начальных училищ Медвеженского уезда. То есть если и сорвалась в столицы, то лишь после того, как поначалу оправдала родительские надежды.

Где училась в дальнейшем – вопрос. Прием на Бестужевские курсы в Санкт‑Петербурге был временно прекращен, а Московские высшие женские курсы вообще закрылись. Но базовое медицинское образование она получила в первопрестольной: в феврале 1897 года в канцелярию московского генерал‑губернатора поступило ходатайство от фельдшерицы К.Д.Быстролетовой «об определении в Покровско‑Мещерский земский медицинский участок в Подольском уезде». После хождения интеллигенции в народ власти взяли под контроль назначения на вакансии в образовательных и медицинских учреждениях в провинции, так что и в данном случае был направлен запрос в Департамент полиции МВД Российской империи. Неблагоприятных сведений о просительнице там не нашлось, кроме указания на родство с находящимися под негласным наблюдением супругами Крандиевскими[12].

Уроженца Ставрополья Василия Крандиевского взяли на заметку еще в 1881 году, когда он учился в Кавказской семинарии и был уличен в распространении книг и прокламаций революционного содержания. Подпольные кружки, участие в политических акциях и агитации в те годы были среди семинаристов распространенным явлением – настроения времени накладывались на обостренное чувство социальной справедливости. Крандиевский не дошел до крайностей, и по окончании семинарии предпочел содействовать общественным переменам легально – через земское движение. Василий Афанасьевич безупречно служил секретарем Московской губернской земской управы, сотрудничал с Императорским обществом сельского хозяйства, но все равно оставался на подозрении у политической полиции. Тем более, что в Департаменте полиции копились «сведения, указывающие на ее [Анастасии Крандиевской, его жены] тесные сношения с русскими эмигрантами на почве пропагаторской агитации в России»[13].

Неясно, состояла ли Клавдия Дмитриевна в родстве с Василием Крандиевским, зато можно утверждать, что с Анастасией она сдружилась еще в ставропольской женской гимназии. И дружба эта продолжилась в Москве. Анастасия проявила себя как писательница, печаталась в авторитетном демократическом журнале «Русская мысль». Быстролетов в своих воспоминаниях представил Крандиевскую смелой и эпатажной женщиной.

 

«Настя и Оса объявили себя на английский манер феминистками или суфражистками. Однако этого показалось мало – хотелось бросить вызов посильнее, поярче, погромче. И подружки решили: Оса родит назло всему добропорядочному миру внебрачного ребенка, без пошлого обряда венчания, как доказательство своей свободы. ‹…›

Для выполнения данной затеи, разумеется, нужен был мужчина, и Настя предложила своего старого знакомого, бывшего чиновника Департамента герольдии Правительствующего Сената графа Александра Николаевича Толстого, которому надоело протирать брюки в герольдмейстерской конторе, и он решил “заняться делом”. Памятуя гениальное изречение Салтыкова‑Щедрина: “Дайте мне казенного воробья, я и при нем прокормлюсь”, граф поступил в Министерство государственных имуществ, и удивительно преуспел на этой ниве, тем более что ему дали в руки отнюдь не воробья. Это был красивый и милый человек, способный лентяй, любивший в свободное время пописывать стишки. Он даже сотворил роман, и жаль, что черновики стихов охотно разбирали у него друзья, а рукопись романа он забыл в поезде и так не сумел напечатать ни строчки. ‹…›

Александра Николаевича долго уговаривать не пришлось. Но когда стали предвидеться роды, об этом узнала его сестра Варвара Николаевна Какорина – дама, что называется, с характером. Однако эффект получился совершенно непредвиденный.

– Повернитесь, милочка, повернитесь еще раз! Так! Теперь сядьте и слушайте. Я о вас достаточно слыхала, и теперь вижу сама – у вас действительно есть этот… как это по‑русски сказать… elan vital… жизненная сила, которой в нашей линии рода Толстых уже нет… Если родится здоровый мальчик, то вы будете получать от меня деньги на его содержание как ребенка Александра Николаевича. С трех лет он будет обучаться иностранным языкам и воспитываться в Петербурге в семье, которую я вам укажу. Его дальнейшую судьбу предопределят последующие успехи. ‹…› Граф оформит усыновление со всеми вытекающими отсюда последствиями. Сын моего брата займет в обществе полагающееся ему место».[14]