Gaius Anonimus Андрей Леонидович Мартьянов Елена Владимировна Хаецкая С точки зрения Карфагена: Финикийцы и Карфаген

Друзі не залишать!

Gaius Anonimus 

 

Андрей Леонидович Мартьянов Елена Владимировна Хаецкая

 

С точки зрения Карфагена: Финикийцы и Карфаген

 

 

От издателя

 

Дорогой читатель!

Ты держишь в руках первый том книги, посвященной истории древнего финикийского народа и великого государства, почти 2200 лет назад погибшего под безжалостным ударом врага – Карфагена.

Это рассказ об ушедшей в небытие цивилизации, о завоеваниях великих царей Древнего мира, о бескомпромиссной борьбе забытых империй, от которых ныне остались лишь занесенные песками руины. И, конечно, о невероятных по нынешним временам приключениях людей минувших тысячелетий, их радостях, трагедиях и страстях, путешествиях в неизвестные дали, фантастических открытиях и старательном труде.

Авторы этой книги подошли к истории Финикии и Карфагена непредвзято, рассмотрев таковую под разными углами, учитывая воздействие множества факторов, влияющих на возникновение цивилизации: климат, экономика, внешнее окружение, влияние иных культур. Но перечислять сухие факты и безжизненные цифры скучно, для этого существуют статистические сборники и академические диссертации. Следует взглянуть на древнюю историю собственными глазами, сопоставить данные многих античных авторов, современных исследователей и археологов, по крупицам собирая разрозненные сведения в цельную картину. И, прежде всего, изложить собранные сведения понятным и доступным любому читателю языком.

Нам хочется верить, что вместе с нами ты, читатель, пройдешь по пыльным дорогам Древнего мира вместе с армиями Ассирии и Вавилона, окажешься на финикийском корабле, впервые пересекающем невидимую грань между Атлантическим океаном и Средиземным морем и положишь первый камень в основание Карфагенской крепости.

В этой книге мы рассказали историю Карфагена от предпосылок зарождения великого города, до его возвышения и расцвета. Основной акцент делался прежде всего на взаимодействии финикийско‑карфагенской цивилизации с ближайшими соседями: Ассирией, Вавилоном, Персией, Грецией. С чужими для финикийцев народами. Это история выживания крошечной нации во враждебном окружении.

Издание книги «С точки зрения Карфагена» состоит из двух томов. Первый посвящен общему течению событий с древнейших времен до эпохи Александра Македонского, второй – катастрофе Карфагена, уничтоженного римлянами.

 

* * *

 

Так что же, берем окованный бронзой щит, бронзовый меч, бросаем в пошитый из бараньей кожи кошель десяток серебряных монет и без всякой боязни отправляемся в Древний мир?

Давайте так и сделаем. Это интересно.

 

Станислав Литвинов,

Директор издательства «Acta Diurna».

 

Предварение

 

 

ТРИ КАТАСТРОФЫ

 

История человечества значительно короче, чем хотелось бы нам признать. Ради установления истины о происходившем с людьми и природой в древности, а так же о причинах этих событий, история изучает прямые и косвенные свидетельства о прошлом. Исторические хроники, архивные источники, судебные и хозяйственные документы, надписи и изображения, и даже сведения из мифов и преданий позволяют отделить истину от вымысла, а факты от неправд, сочиненных с намерением или без оного.

Однако, письменные свидетельства далеко не всегда позволяют заглянуть на глубину – во времена, чьи знаки и символы поглотила Лета. И тогда историки полагаются на археологов, которые изучают мир вещей прошлого, на климатологов, которые могут определить периоды неблагоприятных (а то и убийственных) погодных условий, на лингвистов, отслеживающих происхождение и трансформации языков.

В последние десятилетия историки стали широко использовать достижения биологов, расшифровавших человеческую ДНК и выявивших происхождение народов, исчезнувших или растворившихся в людском море. Все эти прямые и косвенные свидетельства, если верно их интерпретировать, помогают восстановить события прошлого, расположить их в хронологическом порядке и выявить их причинно‑следственную связь. Или, по крайней мере, создать относительно не противоречивые гипотезы и теории, – которые, возможно, в будущем будут опровергнуты на основе новых знаний.

Примерно 40‑45 тысяч лет назад произошло некое событие, с которого историки ведут отсчет эпохи верхнего палеолита. Наука в точности не выяснила причин этого события, зато более или менее известно, что оно произошло на сравнительно ограниченной территории, на востоке Средиземноморья от Малой Азии и Палестины до запада Ирана и Закавказья. Эту область условно назвали «Эдемом».

Событие же заключалось в том, что в этом регионе появился современный человек – неоантроп, или Ноmо sapiens sapiens. Такой же, как и мы с вами. Эдем был оживленным перекрестком, по которому шли многочисленные миграции неандертальцев (Homo sapiens neanderthalensis). Эти семьи‑племена были неоднородны по развитию, а межгрупповая конкуренция ужесточала отбор и в этой цивилизационной гонке выигрывала наиболее социально развитая группа.

Как это происходило? Контакты между небольшими племенами древних людей оставались крайне редкими и, скорее всего враждебными. Но они учащались – мы же помним, что описываемые события происходят на оживленном перекрестке! Неандертальцам приходилось делить кормовые территории, к большим группам присоединялись остатки малых, изоляция нарушалась и приводила к межгрупповым половым связям, тем самым обогащая генофонд.

И вот где‑то здесь, в Эдеме, малую – очень малую, 70‑200 особей! – группу неких неоантропов неизвестного генеза настигла чрезвычайно мощная мутация, вызвавшая генетический всплеск и появление Homo sapiens sapiens.

Интересно, что почти все древнейшие люди, на пространствах от Англии до Калимантана, проживали в интервале 45–40 тысяч лет назад. Следовательно, они мигрировали с огромной быстротой. Это понятно: на незанятых (или почти незанятых, учитывая последних неандертальцев и других не столь развитых сапиенсов) территориях с нетронутыми ресурсами хватало еды и можно было без помех плодиться и размножаться. С другой стороны, новые земли – это новые задачи и вызовы: тропическим собирателям и охотникам было непросто освоиться в сухих ландшафтах Аравии или в ледниковой Европе. С третьей стороны, как мы уже говорили, перволюдей было очень, очень мало, и вероятность найти их останки близка к нулю. А это значит, что на вопрос о происхождении и появлении современного человека ясного и однозначного ответа у нас пока нет.

Вы прочли краткое изложение моноцентричной теории возникновения человечества. Есть и другой вариант локализации колыбели человечества, по которому мутация малой группы неизвестных сапиенсов произошла, скорее всего, в районе Восточной Сахары, которая тогда была благодатной лесостепью. Оттуда люди несколькими волнами мигрировали в Европу – то ли через сухопутный «мост», появившийся с обмелением Средиземного моря, то ли через переднюю Азию, то ли обоими путями. Там люди разумные смешались с неандертальским населением. Но эта теория нуждается в уточнении.

Существуют и другие гипотезы: например, полицентристская, которая выделяет три очага образования современного человека: западный – европеоидно‑негроидный и два восточных, монголоидный и веддо‑австрало‑айно‑идный (восточный). Есть и дицентричная теория, по которой человечество независимо формировалось в двух «проектах», западном (европеоидно‑негроидном) и восточном (монголоидном или австрало‑монголоидном). Но эти утверждения справедливы для позднейшей эпохи, когда началось формирование человеческих рас. К тому же ученые считают, что с точки зрения системного подхода моноцентричная теория более предпочтительна.

Вернемся в Эдем, где происходят захватывающие события, вызванные генетическим взрывом, причины которого мы не знаем и вряд ли когда‑нибудь выясним. «Ниже плеч» организм наших предков практически не изменился. Зато череп претерпел существенные изменения. Объем головного мозга вырос незначительно, тогда как очертания черепной коробки стали близки к шаровидным. Это самый экономный способ «упаковки» мозговой ткани.

Внутри черепной коробки начало увеличиваться в объемах серое вещество головного мозга, которое служит основным хранилищем информации и «техническим» средством мышления. Растущая поверхность съеживалась, укладывалась складками, извилинами. Возникающий новый вид человека разумного получал с биологической точки зрения «гипертрофированный, ненормальный мозг»[1]. Особенно поражают темпы развития лобных долей мозга – именно в лобных долях хранится и производится социально значимая информация, регулирование поведения, анализ общения «на ходу».

Наконец, человек получил дар речи, еще сильнее подстегнувший культурное развитие и социализацию. Но главное – речь позволила людям усваивать чужой опыт и делиться своим. Сведения о том, как добыть и обработать добычу или как сшить кожаное ведро, позволили развивать необходимые умения не с нуля, учась у более опытных и умелых членов племени, а то и у других племен.

Дар речи в корне изменил нормы поведения людей. Прежде они диктовались биологическими потребностями (а иначе – вымирание!). Теперь же поведение, прежде диктуемое законами биологии, изменилось. В жизнь людей все решительнее входили социальные связи и начала сотрудничества. Вскоре и само выживание людей стало зависеть от способности к взаимодействию и социальному поведению. Этот культурный переход, независимо от того, свершился он путем медленной эволюции или кратким скачком, стал завершающим этапом изменения структуры человеческого общества, который начался с человека прямоходящего и человека неандертальского.

Изучая каменные орудия первых групп человека современного, археологи отметили их усовершенствования по сравнению с более древними образцами, приемы экономии труда при их изготовлении, и более экономное расходование материала. Люди придумали метательное, то есть «дистанционное» оружие – копье, дротики, пращу и гарпун, что позволило охотиться эффективнее и безопаснее. Иглы из слоновой и мамонтовой кости показывали, что человек начал шить одежду и обувь, а рыболовные крючки – что он открыл новые пищевые угодья. Появилось искусство – орнаментированная посуда, культовые изображения и примитивные скульптуры. Словом, люди стали изменять окружающий материальный мир и творить новый – только для себя.

Появилась цивилизация.

 

В Европу! Первая катастрофа – природная и экологическая

 

Пищевая конкуренция между группами людей и неандертальцев Азии и Африки усиливалась, и начался поиск новых охотничьих угодий. Этот поиск привел к переселению нескольких малочисленных групп людей из Малой Азии в Европу. Уровень моря тогда был значительно ниже из‑за того, что большие объемы воды были скованы ледником, и пролива Босфор между Черным и Мраморным морями просто не существовало. Путь свободен.

Переселенцев первой волны было невероятно мало, в лучшем случае несколько сотен. Из благодатного Эдема они шли в Европу периода межледниковья с ее холодными, сухими степями. Ледниковый щит укрывал Скандинавию, север и восток Европы и Альпы. Нельзя сказать, что наши предки выбрали комфортное время и направление переселения. Впрочем, выбора у них, скорее всего, не было. Зато переселенцы оценили обилие степной фауны, мясо которой кормило их, а меха укрывали от холода. И примерно 42 тысяч лет назад человек достиг Апеннинского полуострова, причем с двух сторон – с востока через современную область Венето и с запада через Лигурию.

Апеннинский полуостров, будущая Италия, омывался относительно прохладным в ту эпоху Тирренским морем и более теплым Адриатическим, богатым рыбой. Остатки теплолюбивых растений и животных (и даже уцелевших представителей мегафауны) позволяют назвать этот край благодатным. Никакого сравнения с холодными тундрами и степями севера!

Однако, начав заселять новые земли, пришельцы обнаружили, что эти края обитаемы – здесь жили небольшие группы неандертальцев. Именно с ними людям пришлось соперничать за пищевые ресурсы и охотничьи территории. Сапиенсы победили, потому что основным фактором выживания стала способность хранить опыт, делиться им и обучаться. Эти умения и были причиной бурного развития материальной культуры, которая стала основным инструментом выживания.

Люди, населяющие Европу той эпохи, говорили на группе родственных – ностратических (от латинского nostra – «наши») – языков. Возникло своего рода «единое информационное пространство», обусловившее относительную общность археологических культур на огромных пространствах. Ученым даже удалось восстановить несколько сотен слов этого древнейшего наречия!

Выше мы говорили о выгодах великого дара членораздельной речи, который позволял накапливать свой и чужой опыт. А еще язык позволил развить первичную самоорганизацию рода или клана. Этого мощного фактора выживания были лишены неандертальцы. И вовсе не потому, что были неумны – к сожалению у потерянной ныне ветви человеческого рода заданное природой строение челюстей позволяло лишь издавать звуки с различными интонациями, а четко проговаривать слова – то есть обмениваться сложной информацией, – неандертальцы физически не могли.

Здесь самое время кратко рассказать о взаимоотношениях человека разумного неандертальского с обычным человеком разумным. Одно время в популярной литературе вошла в моду гипотеза о «самой первой мировой войне», в которой люди якобы победили неандертальцев. Это едва ли вероятно. Конфликты, несомненно, случались. Об этом свидетельствуют, например, костяки людей со следами неандертальских зубов – и кости неандертальцев со следами зубов человека. Многие исследователи полагают, что этот взаимный каннибализм носил ритуальный характер. Другие считают, что голод не тетка и в скудное время поедать себе подобных приходилось и людям, и неандертальцам.

Однако, генетические данные свидетельствуют о половых связях людей и неандертальцев – и, соответственно, об их общем потомстве, вполне жизнеспособном. А общее потомство означает, что были и вполне мирные контакты, либо с целью обмена, либо для переговоров о разграничении территорий охоты. Полукровок при этом не убивали. С огромной долей вероятности пигмент феомеланин, дающий рыжий цвет волос – прямое неандертальское наследие, у сапиенсов этого гена изначально не было.

Человек неандертальский ни в коем случае не был животным или «полуразумной обезьяной». Он хоронил близких, украшая могилу охрой, он был способен к абстрактному мышлению, а некоторые данные говорят о существовании неандертальского искусства. Но разумный неандерталец, кряжистый и физически гораздо более сильный, менял свое поведение чудовищно медленно, а люди мгновенно реагировали на меняющиеся внешние условия изменением поведения.

Неандерталец шел за стадами диких животных, а люди между кочевьями обустраивали свои становища в своего рода «базах» – удобных местах, и охотники, совершив многодневный переход за добычей, возвращались на «базу», где их ждали неспособные к охоте, то есть старые, малые, хворые и женщины. При истощении местных охотничьих ресурсов группа людей откочевывала на новое место. Словом, неандерталец приспосабливался к окружающей среде либо умирал, если это ему не удавалось. А люди, столкнувшись с опасными для жизни условиями, действовали принципиально иначе: они эти условия старались изменить.

Жилье (пусть это шалаш или навес из шкур), одежда и обувь, запасенная впрок еда, не имевший выхода овраг с крутыми стенами, куда сгоняли диких свиней «про запас», более тщательная обработка орудий – так люди приспосабливали окружающий мир для защиты от холода и голода.

Вопреки популярному мнению, «просто в пещерах» люди не жили – они создавали, если угодно, «пещерную инфраструктуру». Во‑первых, пещеру не осушишь и не обогреешь. Гораздо комфортнее установить там сооружение из жердей, обтянутых шкурами, установленное на подстилку из травы и ветвей. В пещере можно укрыться от дождя или от хищников (расположив в ней этот вигвам или чум), устроить очажную яму, хранить запасы топлива и еды. Во‑вторых, удобная пещера должна была располагаться рядом с источником воды и, упаси боги, не на путях хищных зверей к водопою. Она должна быть небольшой, без сквозняков. Если вы знаете такую пещеру, то есть вероятность, что в древности она была обитаема.

Люди жили родами, или кланами. Потребности охоты привели к первому этапу разделения труда: женщины все чаще оставались на стоянке и занимались обеспечивающим трудом, а мужчины‑охотники уходили за добычей на 10‑20 километров от основной стоянки, причем порой их походы длились несколько дней. Надолго уходить опасались, так как оставшиеся в становище нуждались в защите. Такое разделение привело к упорядочиванию половых связей и к табу на близкородственные сексуальные контакты. Эти парные связи, пожалуй, рано называть браком, так как они были, скорее всего, временны. Труд был коллективным и не нуждался в принуждении. Запасов свыше необходимого не делали, так как обмен был явлением в целом случайным и эпизодическим. Все было общим, без имущественного и общественного неравенства, что типично для первобытнообщинного хозяйства присваивающего типа.

Таковы были пришельцы, вооруженные последними технологическими новинками верхнего палеолита, которые, проникнув на благодатный Апеннинский полуостров, застали здесь старожилов‑неандертальцев. Волна за волной, они накатывались с востока и с запада и, не будучи агрессивны (первобытное общество не могло позволить себе роскошь войны, то есть потерю нескольких кормильцев), и все же теснили небыстрых разумом флегматичных сородичей.

Те пытались перенимать жизнеобеспечивающие новшества (вроде метательного оружия), но безнадежно опаздывали в целом. Им не помогли ни перенятые новинки, ни бóльшая физическая сила. Неандертальцы было отступили на юг, куда их, словно поршень, выталкивали смышленые новички. Но конкуренция за охотничий ресурс все равно росла, ведь с полуострова переселяться некуда, это тупик!

Или западня?

Археологические данные говорят о том, что материальная культура неандертальцев оставалась в целом неизменной даже когда их экологическая ниша угрожающе сузилась. Исчезновение человека неандертальского было вызвано не только его неспособностью догнать сапиенсов в развитии. Похоже, была еще одна причина, и крайне серьезная.

Возможно, нехватку пищевых ресурсов обусловила природная катастрофа, которая произошла примерно 35 тысяч лет назад. Это было начало серии мощных извержений, Флегрейских полей – гигантской вулканической кальдеры к северо‑западу от современного Неаполя, в заливе Поццуоли. Позднее это явление назвали суперизвержением. По геологическому времени одновременно произошли еще два извержения: взорвался вулкан Казбек и гора Св. Анны, что в Карпатах. Объем выброшенных пеплов и камней оценивают в 500 кубокилометров. Эти выбросы, разнесенные в основном (но не исключительно) в восточном направлении, достигли Южного Урала, а на западе – Кипра.

Заметим, что катастрофа не была одномоментной или кратковременной: извержения продолжались несколько столетий, а сверхмощных извержений было как минимум два.

Пепел засыпал и погубил растительность о огромном регионе. Вблизи Флегрейских полей толщина вулканических выбросов достигала нескольких метров, а на территориях подальше на юг слой пепла достигал «всего» 20 сантиметров. Но, прежде чем похоронить все живое, эти выбросы поднялись в воздух, затмили Солнце и наступила вулканическая зима. На несколько лет остановился рост зеленой массы, а немногие оставшиеся в живых животные покинули гиблые места. Вулканические осадки превратили в пустыню всю среднюю часть Апеннинского полуострова – будущая Италия, в самом буквальном смысле этих слов, становится совершенно непригодным для жизни регионом.

Первая экологическая катастрофа, пережитая человеком разумным, не стала губительной для человека как биологического вида. Но палеолитическому населению территории современной Италии от этого было не легче. По археологическим данным, упадок человеческих поселений на Апеннинах длился примерно с тридцатого по двадцать седьмое тысячелетие до нашей эры. Плотность населения здесь снизилась до критической и хозяйственное развитие приостановилось.

Ровно к этому времени относится исчезновение стоянок неандертальцев. Они цеплялись за жизнь целую тысячу лет, но примерно 32 тысячи лет назад их на Апеннинском полуострове уже не осталось. Двоюродные братья людей вымерли – кроме сапиенсов других разумных видов не осталось.

Несладко пришлось и людям. Их популяция сократилась до минимума, а оскудение ресурсов вовсе не способствовало росту численности населения.

 

Революция и революционеры

 

На опустевший и вновь заселенный Апеннинский полуостров хлынула следующая волна переселенцев с востока и с запада, гонимых еще одной природной катастрофой. На сей раз это был не огонь, а лед – ледниковый максимум плейстоценового оледенения, 26 тысяч лет назад укрывшего ледниковым щитом почти всю Европу, до самых Альп. Лед сковал столько воды, что обмелели моря и реки.

Апеннинский полуостров в этом ледяном аду стал оазисом. На его севере, в приледниковых зонах, водились мамонты и много иной холодолюбивой живности. Южнее, в средней части Италии, царил умеренный климат. Сухая лесостепь низин с подъемом в горы сменялась лиственными лесами, а юг полуострова был засушливым районом. И люди вновь проникли с востока в степи долины реки По, в те времена мелководной и даже временами пересыхающий, и направились кто на запад, а кто на юг по Паданской равнине.

Охотники на мамонтов предпочли оставаться вблизи ледника, поблизости от добычи. Множество археологических находок указывает на то, что спустя несколько тысяч лет именно их потомки вернулись в Италию с запада, через Лигурийский проход между Альпами и морем. Княжество Монако и сегодня гордится найденными в пещере Гримальди и выставленными в музее предметами из роскошного захоронения высокорослых людей, погребенных 26 тысяч лет назад.

В северных охотничьих кланах было не менее 25‑30 человек, а в Средней Италии с ее относительно богатыми пищевыми ресурсами такая группа насчитывала 50‑80 человек. Контакты между кланами поддерживались при помощи межродовых браков. Они говорили на родственных диалектах и, в общем, понимали друг друга без труда. Ностратическая группа языков в это время уже распалась на атлантические и бореальные языки, и Апеннинский полуостров уже тогда становился котлом человеческой истории, в котором перемешивались и сплавлялись «разные этнические, языковые, культурные компоненты в самых немыслимых наборах и пропорциях. На апеннинских просторах перемешивалось население говорящее как на бореальных диалектах, так и на атлантических»[2].

Все перемены в человеческим развитии шли медленно, тысячелетие за тысячелетием. Составить точную карту этих перемен неимоверно трудно: «каменный век» лишь зовется таковым, но точнее было бы назвать его деревянным, кожаным, глиняным – это те немногие материалы, которые поддавались обработке человеком, не знавшим искусства выплавки металла. Из этих материалов состояли предметы вещного мира древнего человека, и от них ничего не осталось. Поэтому мы мало знаем о событиях, происходивших до наступления неолита, и о миграциях многочисленных народов. К счастью, историки научились интерпретировать материальные свидетельства и извлекать из них непротиворечивую хронологию события.

 

 

Впрочем, остались и другие свидетельства о жизни людей в древней Италии.

Греческий историк Страбон в труде «География» (I век до н.э.) упоминает о неких камунах – племени обитавшем в обширной долине Валь‑Камоника (или просто Камоника), вдающейся в Альпы почти на сотню километров; расположена долина к северо‑востоку от современного Милана. Страбона поддерживает римлянин Плиний Старший, единственно, он не сходится с греком в теории происхождения камунов – по Плинию этот народ относится к ветви эвганеев, обитавших в Европе до появления индоевропейцев. Страбон же полагает их ретами, то есть этрусками, куда более близкими латинам‑римлянам, чем древнейшие неолитические племена.

Таинственные камуны и их предшественники оставили после себя обширное культурное наследие. Хотя не сохранилось ни единого связного текста на камунском языке за исключением кратких наскальных надписей в одно‑два слова с использованием этрусского алфавита (что косвенно подтверждает выкладки Страбона), в долине Камоника обнаружено колоссальное количество петроглифов, изображений высеченных на камне – к сегодняшнему дню известно почти 300 тысяч рисунков, причем часть из них датируется эпохой мезолита, то есть периодом VIII‑VI тысячелетий до н.э.

Камоника, что и говорить, удобнейшее место для обитания человека. Долина узкая, с севера прикрыта от холодных ветров Ортлерскими Альпами, с востока горами Амаделло, а с запада Альпами Бергамскими. С военной точки зрения долина представляет собой идеальный оборонительный плацдарм – южный створ запирает обширное озеро Изео (весьма богатое рыбой). Чтобы прорваться в Камонику неприятелю пришлось бы долго и с большими потерями пробиваться через узкий, – всего четыре километра от склона до склона! – вход в долину, при том, что оборонявшиеся занимали бы господствующие высоты. Природная крепость. Недаром homo sapiens облюбовал Камонику с тех времен, когда не то что Рима, а даже Раннего царства Древнего Египта и Крито‑минойской цивилизации и в проекте не существовало!

Первооткрыватели Камоники поселились в долине и оставили первые рисунки на скалах около 10 тысяч лет назад – что это были за народы, на каком языке они разговаривали и откуда пришли в предгорья итальянских Альп, скорее всего, навеки останется неизвестным. Судя по оставшимся изображениям диких животных (в основном оленей, лосей и ланей) это были кочевые охотники‑собиратели.

Не надо думать, что примитивные наскальные рисунки не несут никакой серьезной информационной нагрузки – вовсе наоборот, это своего рода хроники, по которым современный исследователь может наблюдать доисторическую цивилизацию в развитии. Мезолит сменяется неолитом (V‑IV тысячелетия до н.э), соответственно и тематика петроглифов резко меняется – сцены охоты замещаются изображениями возделанных полей с огородами, а так же отсутствовавших ранее людей. Обитатели Камоники начинают вести оседлый образ жизни и заниматься земледелием.

Проходит еще тысяча с лишним лет и мы видим новый цивилизационный виток, Медный век: уже изобретено колесо, появились мотыги и лопаты, люди стали рисовать природу – звезды и светила, а значит у них оставалось достаточно времени, чтобы в перерывах между трудами ради хлеба насущного любоваться небесами...

Бронзовый век (II тысячелетие до н.э.) в работах художников Камоники выглядит неслыханно воинственным и милитаризованным – масса оружия, кинжалы, щиты, копья, вооруженные всадники на могучих конях. Есть изображение ритуального (или, возможно, гладиаторского) поединка – двое воинов угрожают друг другу клинками, рядом с ними стоит судья или жрец.

Что может означать столь неожиданное изменение стиля – с сельскохозяйственных и охотничьих пасторалей, на сплошной Military Art и батальные сцены? Ответ очевиден: если рисуют войну, значит война становится постоянным спутником человека – как раз на данный период приходится миграция на Апеннинский полуостров племен индоевропейцев‑италиков из Центральной Европы (т.н. протолатины, создатели культуры Террамаре) во II тысячелетии до н.э, обосновавшихся как раз на севере Италии. Надо полагать, вторжение италиков и становится причиной постоянных конфликтов с племенами, обитавшими здесь задолго до появления чужаков.

Собственно камуны появились в долине к Железному веку (I тысячелетие до н.э.) и оставили после себя наибольшее количество петроглифов – едва ли не три четверти от общего числа рисунков. Воинственность идет на спад, мы видим пляшущих человечков, явно справляющий некий обряд поклонения солнцу, неизвестные художники в самом буквальном смысле оставляют свой «след в истории» обводя собственные ступни (как в сандалиях из ремней, так и босые), развивается культура изображений – появилась детализация фигур (мускулатура, гениталии, прически).

Камуны рисуют лабиринт, предположительно в символическо‑мистическом его значении: в лабиринте должны заблудиться и потерять силу призрачные силы зла, а возможно рисунок имеет более глубокий философский смысл и связан с обрядами инициации, переходом из одной формы существования к другой.

Цивилизация неуклонно и стремительно развивается.

 

Италия – страна телят

 

Примерно 10 тысяч лет назад ледник отошел на север и Апеннинский полуостров приобрел современные очертания и климат. Свидетельств, то есть петроглифов, остатков каменных орудий и даже мусорных куч, достаточно, чтобы понять: уже тогда люди уже владели искусством счета. У охотников появился спутник – домашние собаки, завезенные из‑за моря.

На вооружение поступило первое техническое изобретение – лук со стрелами, снабженными костяными и каменными наконечниками. Люди придумали нож с рукояткой и топор. Все эти перемены привели к переходу на более оседлое существование. Об этом археологам рассказали крохотные косточки мыши домовой (Mus musculus), найденные на местах поселений – домовая мышь, даже если очень захочет, не способна мигрировать вслед за человеком. Совсем другое дело стационарные жилища людей!

Родовые общины стали закреплять за собой охотничье‑собирательские участки и жить в поселениях из бревенчатых или плетеных, обмазанных глиной хижин, покрытых тростником или камышом. К этому времени собирательство приносило гораздо больше добычи, чем охота, или, как минимум, столько же.

Кто знает, как попала в огонь обмазанная глиной корзина, в которой носили воду или хранили припасы? Может, ребенок‑непоседа выбил ее из рук матери и корзина упала в костер? Или сгорела хижина со всем находившимся в ней имуществом? Так или иначе, примерно 16 тысяч лет назад (споры вокруг этой даты не окончены) люди Ближнего Востока впервые обнаружили, что обломки попавших в огонь глиняных предметов становятся твердыми и не пропускают воду. Из глины стали лепить фигурки для нужд ритуальных и магических. А кто‑то догадался слепить и обжечь первый горшок.

Так появилась керамическая посуда. Это техническое достижение было без преувеличения революционным: человеку стала доступна постоянная тепловая обработка пищи. Сваренное мясо, зерна или коренья обладают более высокой пищевой ценностью и лучше отвечают главнейшей потребности ежедневного поддержания жизни.

Обожженная керамика встречается практически во всех культурах неолита. По технике и тщательности изготовления керамики, по орнаментам, выдавленным палочкой или веревкой, а то и просто ногтем, археологи могут определить ее принадлежность той или иной культуре.

А в Европу волна за волной шли переселенцы. Современные исследования ДНК показывают, что «Великих переселений народов» было очень много. Они, по сути, никогда не заканчивались, а лишь порой приостанавливались. 10 тысяч лет назад, это были в основном земледельцы Анатолийского полуострова, обжигавшие керамику и одомашнившие животных, которых гнали с собой. В поисках удобных мест обитания они проходили Пелопоннес, Балканы, затопляли Центральную Европу.

В Италию первую обожженную керамику принесло индоевропейское племя пеласгов, примерно 7600 лет назад переселившееся с Балканского полуострова в долину Тавольере, что близ современного города Манфредония на «шпоре» итальянского «сапога».

Носители так называемой «апеннинской культуры», пеласги, умели строить парусные лодки, жили в хижинах с каменным полом и владели невиданными искусствами. Их флот из больших лодок‑долбленок, помимо необходимой утвари и инструментов, привез на Апеннинский полуостров немного скота (всякой твари по паре, чтобы развести стада), а главное – кожаные мешки с семенами пшеницы, проса, ячменя и овса.

Так на Апеннинском полуострове началась революция – неолитическая революция, в ходе которой хозяйство человека стало не присваивающим (охота, рыболовство и собирательство), а производящим. И, надо сказать, очень вовремя: охота и рыболовство приносили растущему населению все меньше добычи, а есть хотелось по‑прежнему. Занесенные пришельцами технологические новшества несли увеличение разнообразия источников пищи.

Пищевое разнообразие – ключ к выживанию рода человеческого: историк Массимо Монтанари, написавший увлекательную книгу о пищевой истории Европы, утверждает, что человек «вовсе не был заядлым пожирателем диких трав и кореньев или, при случае, свирепым каннибалом, но – гораздо чаще – нормальным потребителем пищи... А поскольку он боялся, что со дня на день ресурсы данной конкретной пищи могут исчерпаться, то как мог разнообразил источники съестного. Разнообразие – вот ключевое слово, позволяющее понять механизмы добывания и производства продуктов питания». Все это способствовало необычайно стремительному распространению хозяйственных нововведений по Апеннинскому полуострову.

Поселенцы долины Тавольере обрабатывали землю деревянными мотыгами. Земледелие требовало огромных, по сравнению с охотой и собирательством, труда и терпения, а также умения планировать. (Поэтому обработка земли была вначале женским делом и женским трудом.) Зато оно позволяло создавать запасы и делало жизнь в целом более предсказуемой и стабильной. Полагают, что земледелие начиналось как высокоорганизованное собирательство, в ходе которого люди начали заботиться о диких растениях и новом урожае, пропалывая заросли диких злаков и оставляя часть урожая неснятым, «на семена», и независимо возникло в нескольких самостоятельных очагах субтропической зоны, но раньше всех это произошло в Передней Азии.

С появлением присваивающего хозяйства Европа перешла в эру неолита. Неолит не хронологический период, а ступень развития и для разных культур, он начался в разное время. Первыми в неолит вступили люди Ближнего Востока: земледелием и скотоводством они начали заниматься около 10‑12 тысяч лет назад. А на севере Европы неолитические культуры существовали еще в I в. нашей эры.

Но в IV–III тысячелетия до н.э. на Апеннинском полуострове неолит закончился и наступил Медный, а затем и Бронзовый век.

С помощью технологий, завезенных пеласгами, развитие Апеннинского полуострова пошло гораздо быстрее.

Сами пеласги, правда, во II тысячелетии до н.э. растворились в море протолатинских племен из долины р. По, постепенно затопляемой водами тающих ледников. Протолатинские племена (с которыми связаны носители так называемых культур протовилланова и террамаре) в XV‑XIV вв. до н.э. покинули свои свайные хижины, обведенные рвами, и по берегу Адриатики направились в Пицен. Затем часть протолатинов из Пицена устремилась далее, пересекла Апеннинский полуостров и заселила Лациум от Альбанских холмов до холмистых низовьев Тибра.

Интересно, что местные и пришлые сосуществовали вполне мирно, причем аборигены перешли на язык пришельцев. Возникла общность племен, говорящих на одной из самых ранних форм латинского языка. Еще интереснее то, что данные археологии подтверждают римское сказание о первом царе Лациума по имени Пик, считавшийся прорицателем и живший на римском холме Авентин.

Медный век, а затем и Бронзовый (III – II тысячелетия до н.э.) позволил усовершенствовать орудия труда. Великой ценностью были металлический топор или нож, пусть и медный, или пильные и сверлильные устройства. А плуг с покрытым медью или бронзой лемехом увеличивал производительность пахаря в десятки раз.

Плуг меняет все: земледельческий труд становится мужским. Главой семьи становится свободный мужчина, земледелец и воин, владеющий оружием. Так сложился патриархат. Металлы быстро, всего за пару тысячелетий, изменили жизнь людей. Основой выживания стали земледелие и скотоводство. Италики сеяли пшеницу, просо и ячмень, разводили свиней, овец и коз, реже – крупный рогатый скот, на котором, кстати, возили и пахали (мотыгу уже сменила соха и первые плуги). Ткали шерсть, выделывали кожи и сыры – кстати, само название «Италия» происходит от Vitellium, теленок, то есть Италия – это страна телят.

Уже во II тысячелетии до н.э. области Умбрии и Тосканы полны оливковых рощ. С этого времени можно говорить о формировании единой культуры Средиземноморья, основанной на зерновых, винограде и оливах – настоящей триаде экономических и культурных ценностей и даже символе идентичности. (Эта цивилизационная триада затем прорастет в христианской символике: причастие – это хлеб, вино и елей.) Питание было преимущественно растительным и основывалось на лепешках, кашах и хлебе, бобовых, вине, оливковом масле и овощах. Мяса ели немного, сыра – чуть больше. Хлеб надолго стал общим признаком цивилизованности.

Появились излишки продуктов. Если гончар из соседнего селения «знает слово» и его горшки бьются реже других, то он, возможно, отдаст свой товар за сыр, зерно или шерсть? Так зарождались ремесла, так ширился обмен между союзами родов и племен. А обширность контактов между общинами делало все племя прочнее, «связнее» и, стало быть, сильнее.

Но сильнее всего на развитии обмена сказалась редкость месторождений меди. Красный металл и изделия из него стали мерилом ценности. Они начали переходить из рук в руки и распространяться на большие расстояния.

 

Аноним После Рима. Книга вторая. Anno Domini 430‑800

Друзі не залишать!

Аноним 

 

После Рима. Книга вторая. Anno Domini 430‑800

 

AntiQuitas

 

 

 

 

 

 

Дорогой читатель!

 

Acta Diurna с удовольствием представляет второй том работы Гая Анонима «После Рима». Сразу скажу, что книга первая, с точ­ки зрения издателя, получила немалый успех – стартовый тираж разошелся практически мгновенно, менее чем за месяц, и нам при­шлось срочно делать допечатку, чтобы удовлетворить спрос. Не может не радовать, что наш просветительский проект «AntiQitas» очень быстро обрел немалую популярность – старания нашего сплоченного коллектива, включающего не только авторов, но и ху­дожников, дизайнеров, редакторов и прочих бойцов невидимого издательского фронта, не прошли даром.

Мы стараемся браться за «непопулярные» исторические темы, и такой подход себя вполне оправдывает. Античный Рим, со вре­мен эпохи Возрождения до нашего столетия включительно, вы­зывал интерес у читающей публики; из многочисленных книг мы многое знаем о Республике и ранней Империи, о Сулле и Марии, о Цицероне, Октавиане Августе или Антонии с Клеопатрой. Одна беда: внимание большинства авторов сосредоточивается на крайне узких отрезках римской истории, безусловно знаковых, но изрядно «затрепанных» в десятках и сотнях как историческо‑документальных, так и художественных трудов. Одному только Юлию Цезарю посвящены бесчисленные исследования, на разный лад перепева­ющие биографию великого римского полководца и диктатора...

Мы размышляли примерно следующим образом: если спрос на условную «античность» не иссякает, то почему нельзя взяться за малоизвестные и затронутые лишь в специализированной на­учной литературе периоды истории Древнего мира? Отчего бы не изложить эти события понятным и доступным каждому читате­лю языком, не ударяясь в излишнюю академичность, которая способна отпугнуть неподготовленного читателя? Перед нами стоит не столь уж давний пример: массовая научно‑популярная литера­тура советского периода, ориентировавшаяся на все социальные слои – рабочих и инженеров, врачей и колхозников, студентов и военных. Главное, чтобы человек хотел расширить свой круго­зор и стремился к знаниям, вроде бы необязательным в повсед­невной жизни, однако необходимым «для себя», для собственного удовольствия и развития.

Сказано – сделано. Концепция была принята, мы рискнули и получили качественную отдачу. Читателям понравилось. Вам стало интересно. Нашей же проблемой было не только опублико­вать добротный литературный материал и достойно его оформить с эстетической стороны, но и выдержать демократичную цену, до­ступную для любого покупателя. Как кажется, оптимальный ба­ланс найден: наши книги не стыдно поставить на полку, да и по­купка никого не разорит.

Если первый том «После Рима» охватывал два с половиной сто­летия, предшествовавшие катастрофе Западной империи, то книга вторая переносит нас во времена, наступившие вслед за глобаль­ным кризисом Средиземноморской цивилизации и гибелью антич­ного мира. Волной накатили так называемые Темные века – тер­мин не слишком корректный, но распространенный, – о которых в стандартном учебном курсе рассказывается в двух‑трех скупых абзацах.

Гай Аноним восполняет пробел в наших знаниях, повествуя о становлении варварских королевств, эволюции христианской церкви, общественно‑экономическом регрессе и прочих событиях, в итоге приведших к возникновению на обломках Западной Рим­ской империи принципиально новой общности – Европы, объе­диненной не по государственному, а по религиозному идентифи­кационному признаку.

Что ж, если не боитесь – вперед! С собой необходимо взять прежде всего добротное оружие: выжить в новом, чрезвычайно опасном и огрубевшем постримском мире можно, только приме­няя грубую физическую силу. Таковы реалии суровой и беспощад­ной эпохи, начавшейся после Рима.

Станислав Литвинов,

директор издательства Acta Diurna

430‑800 по Рождеству

ОТ «СОЛДАТСКИХ ИМПЕРАТОРОВ»

до Карла Великого

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Упадок Рима был естественным и неизбеж­ным следствием чрезмерного величия. Процве­тание стало причиной кризиса; предпосылки распада умножались по мере увеличения мас­штабов завоеваний, и как только время или военные поражения расшатали искусствен­ные опоры, изумительное сооружение рухнуло под тяжестью собственного веса.

Э. Гиббон

 

Предварение

 

По непреложному установлению природы расцвет всегда пред­шествует закату. Закат Римской империи начался сразу после ее наивысшего подъема по второй половине II века, когда завершил­ся так называемый Римский климатический оптимум. Снижение влажности и похолодание вызвали в европейской части империи экономические трудности, а сопутствующие эпидемии существен­но (на 7‑10 процентов) сократили население.

Участившиеся удары варваров по границам и непрекращаю­щийся конфликт с Персией до крайности обострили вопрос фи­нансирования обороны. Императоры нашли деньги на армию, последовательно снижая содержание драгоценных металлов в мо­нете, и это вызвало всеобъемлющий финансово‑экономический кризис.

Экономический крах ускорил упадок социального, культур­ного и торгового развития Запада Римской империи. Города пе­рестали расти, а численность населения во множестве городских поселений существенно сократилась. Восстановившая свое един­ство Римская империя смогла в IV веке компенсировать этот упа­док лишь частично.

Из первой книги читатель знает, что Западная Римская им­перия к 420‑м годам первого тысячелетия от Рождества Христо­ва лишилась густонаселенных территорий юга Галлии и Испании с развитыми производством и сельским хозяйством. Центральной власти больше не подчинялись Британия, Германия, север Галлии и Арморика (Нормандский полуостров). Римское войско обескро­вил кризис начала V века, а элиты оказались бездарными и безде­ятельными. Время Запада неумолимо истекало.

Напомним цепочку событий, приведших к столь печальным результатам. В 3761 году огромная масса готов, спасаясь от наше­ствия гуннов, перешла Дунай и вторглась на римские земли. Во­оруженное столкновение было неизбежным: 9 августа 378 года близ Адрианополя римляне были разбиты и потеряли цвет сво­ей армии. Погиб император Валент. Это была катастрофа: отны­не восточные провинции некому было защитить, они были раз­граблены готами, гуннами и другими мигрирующими племенами. Запад тоже остался без защиты, и в попытках отвести опасность империя допустила полную варваризацию армии. Власть в про­винциях оказалась в руках варварских военачальников на рим­ской службе.

Роковым для единства страны становится решение императора Феодосия I в. конце IV века разделить империю между сыновья­ми, Аркадием и Гонорием. Раздел на Западную и Восточную импе­рии уничтожил целостность государства, остававшегося единым лишь на бумаге, а разделение финансовых систем предсказуемо ухудшило обороноспособность.

В 406‑409 годах грянула новая беда: через Рейн и Дунай дви­нулись новые массы вандалов, свевов, готов и франков. В ходе этого кризиса армия Рима утратила 60 процентов живой силы, а в 410 году готы Алариха разграбили Рим, взяв много ценной до­бычи и пленников, в том числе сестру императора Галлу Плацидию. В том же 410 году император Гонорий направляет в главные города Британии рескрипт, который фактически признает, что римляне оставляют остров его судьбе – Альбион на столетия был потерян для европейской цивилизации...

Прошло еще несколько лет, и в 418 году император Гонорий вынужден разрешить готам поселиться в Аквитании на правах федератов.

Территории, отданные готам, могли прокормить ограниченное число людей. Оба императора понимали: если империю отрезать от зернового импорта, жить ей останется недолго. Следует любой ценой удержать средиземноморские порты Галлии и Испании, че­рез которые шли поставки африканского зерна.

Эти события говорят о длительном и глубоком упадке Запа­да империи.

 

• Ведущий признак упадка – деурбанизация. Жизнь горо­да – снабжение пищей и водой, удаление отходов, поддер­жание правопорядка – требует немалых организационных трудов, которые по силам лишь обществам с развитым ма­териальным производством, устойчивыми социальными иерархиями и определенной степенью сотрудничества социальных слоев. Историки считают степень урбанизации важным показателем развития государства. К V веку Рим­ской империи было уже не под силу поддерживать жизнь в ранее многочисленных городах Запада. Сельская жизнь и сельские порядки захватывали все больше территорий, где прежде шла городская жизнь...

• Второй показатель социального развития – грамотность населения. Но и здесь мы наблюдаем регресс Запада: чис­ло грамотных в западной части Римской империи к V веку снизилось, а число владеющих двумя основными языками культуры, латинским и греческим, снизилось критически. Языки античного мира замещались варварскими герман­скими диалектами.

• Третий показатель – обороноспособность, а именно со­вокупность военных технологий, уровень развития воен­ного дела, численность армии (зависящая от численности населения, готового и мотивированного взять в руки ору­жие), а также способность к организации и непрерывному снабжению всем необходимым огромных людских масс. Но и в этом принципиально важном вопросе наблюдался упа­док: к V веку численность армии сократилась, легионеров обучали из рук вон плохо, да и сама армия теперь практи­чески полностью состояла из наемников‑варваров под ру­ководством немногих офицеров‑римлян. Единственной мотивацией этих солдат были деньги и возможность пограбить население, римское или вражеское, без разницы.

Пока римские власти держали руку на пульсе событий, им уда­валось ограничить ущерб, нанесенный чужаками, а самих чужаков «приручить» землями, воинскими званиями и браками с отпрыска­ми римской знати. Империи даже удалось наладить военное сотруд­ничество с вестготами. Одно время казалось, что Римское государ­ство успешно трансформируется и обновляется, обретая новые силы.

Даже смута, внесенная союзом вандальских, аланских и свев‑ских племен, поначалу не представлялась бедой. Захватчики втор­глись через Рейн в 406‑407 годах и за десятилетие прошли через Галлию, уничтожая все на своем пути, и захватили Испанию.

Пиренейский полуостров отделяет от Северной Африки Ги­бралтарский пролив. Его ширина в самой узкой части составляет всего четырнадцать километров – такое расстояние отделяло обо­сновавшихся в Испании вандалов от богатейших провинций Рим­ской Африки, житницы Запада.

Утеря этих провинций означала бы прекращение снабжения оставшихся под властью империи европейских провинций, а, сле­довательно, и неминуемый крах.

 

 

 

Часть I

Крах

 

 

 

 

 

 

Наше воображение так давно привыкло преувеличивать многочис­ленность варварских сонмищ, по‑видимому, стремившихся с се­вера, что многим должна показаться невероятной незначитель­ность тех военных сил, с которыми Гейзерих высадился на берегах Мавритании. Вандалы, в течение двадцати лет проникшие от бе­регов Эльбы до Атласских гор, соединились под верховною властью своего воинственного короля, и с такою же властью этот король царствовал над аланами, которые на глазах одного и того же по­коления переселились из холодной Скифии в жгучий африканский климат. Возбужденные этой смелой экспедицией надежды привлек­ли под его знамена много готских удальцов, и немало доведенных до отчаянного положения провинциальных жителей попытались поправить свое расстроенное состояние таким же способом, ка­ким оно было разорено.

Э.Гиббон

 

 

ГЛАВА 1

 

Гейзерих Африканский

 

 

Пейзаж перед битвой за Африку

 

 

Наводить порядок в захваченной вандалами Испании в 422 году отправили армию из вестготов и римлян под командованием двух римских полководцев, Кастина и Бонифация.

Кампания чуть не сорвалась с самого начала: Бонифаций рас­сорился с Кастином и вместе со своими частями ушел в Африку. Оставшийся в Испании Кастин вначале одержал несколько побед, однако в 423 году умер император Гонорий, и на вакантный пре­стол забрался очередной узурпатор, по имени Иоанн.

Кастин поддержал Иоанна, рванулся в Равенну и уже видел себя главнокомандующим армией Италии: должность не только почетная, но и перспективная – в конце концов Иоанн может покушать несве­жих грибочков или случайно упасть на меч легионера. Жизнь узур­патора, как показывала практика минувших веков, крайне недолго­вечна, а ему на смену может прийти человек куда более достойный, опытный и, главное, обладающий поддержкой италийских легионов!

До Испании ли было Кастину, когда при императорском дво­ре конкуренты за должности, милости и власть начали очередную резню? Иоанн, в свою очередь, послал военачальника Флавия Аэция за подкреплением к гуннам.

Узнав о новых проблемах Рима, король вестготов Теодорих ре­шил, что пришло его время, и попытался расширить земли вест­готского королевства до выхода к Средиземному морю! Когда со­юзники‑вестготы внезапно ударили римлянам в тыл, испанскую операцию пришлось свернуть. Последовало тяжелое поражение. Империя, не имея сил наказать предавших ее вестготов, предпоч­ла сделать вид, что предательства просто не было.

Вандалы же, не теряя времени, захватили богатые регионы ис­панского юга, и прежде всего Бетику. Римская армия в это время подавляла очередное восстание багаудов в Галлии, с трудом сдер­живая франков и бургундов. Если от претензий Теодориха им­перии удалось кое‑как отбиться, то вандалов даже не пытались остановить.

С узурпатором Иоанном в 424 году покончили войска, сроч­но присланные из Константинополя, во главе с романизирован­ным готом Ардавуром и его сыном Аспаром. Иоанна казнили за три дня до возвращения Аэция с 60‑тысячным гуннским войском, которое вступило в сражение против Аспара. Узнав о провоз­глашении нового императора, Аэций покаялся и... был прощен. Гуннское войско богато одарили и отослали прочь, Аэций же был назначем magister militium Галлии.

Восточный император Феодосии II решил возвести на запад­ный престол своего семилетнего двоюродного брата Валентиниана, сына Галлы Плацидии, о жизни которой мы  подробно рассказали в книге первой. Мальчика провозгласили императором 23 октября 425 года, регентом при Валентиниане III стала его знаменитая мать, которая вновь обрела титул августы. Во внутренней политике она следовала старинной аксиоме, гласящей, что внутреннее единство империи важнее всего и что только общая солидарность римлян способна обеспечить победу над внешним врагом.

Галла Плацидия искусно поддерживала равновесие между во­енными и придворными кликами, не позволяя никому из амби­циозных полководцев и политиков взять верх. Разумная тактика позволила ей сохранить трон для сына, однако не уберегла импе­рию от новых гражданских войн.

Свары военачальников и придворных, выступления варваров и народные бунты были империи не в новинку. Но теперь, когда армия состояла из варварских наемников, налоговые поступления сильно сократились, а число врагов множилось, равновесие сил внутри и снаружи Западной Римской империи стало призрачным.

Было достаточно бросить на одну из чаш весов небольшой груз и...

Когда в 428 году умер король вандалов Гундерих[1], новым коро­лем стал его незаконнорожденный брат со странным именем Гейзерих (в некоторых источниках Гензерих) – caesar‑rix, «цезарь‑король». Именно он уничтожил хрупкий баланс и нанес Западной Римской империи смертельный удар.

 

Нового рикса вандалов не интересовали должности и титулы, его нельзя было подкупить. Он не хотел служить империи, он же­лал диктовать, властвовать и показать всей обитаемой вселенной превосходство и доблесть вандальского народа. Завоевание Африки было самым логичным решением для ванда­лов и аланов, занявших Испанию: захватив африканские провин­ции, они получали богатое и стратегически безопасное владение вдалеке от европейских армий римлян и готов.

Об Африке думал еще Аларих, в конце 410 года двинув готское войско к Мессинскому проливу для переправы на Сицилию, отку­да было проще перебросить армию на север Африки. Об Африке в 415 году грезил в Барцелоне Валия, преемник Атаульфа. О том, что захват африканских провинций лишает Западную Римскую империю львиной доли доходов, варвары если и не знали точно, то должны были догадываться: может быть, они и не умели чи­тать, но искусством считать деньги владели не хуже цивилизо­ванных римлян.

Когда вандалы в 406 году пересекли Рейн, они не ведали, где на­ходится Испания, и, скорее всего, не подозревали о близости ис­панского южного побережья к Африке. Союз масштабных предприятий по перекрытию хлебного снабжения важнейших для Рима регио­нов Европы.

 

 

The Telegraph (Великобритания): подлинная история варварской операции Гитлера, из-за которой он проиграл войну

Друзі не залишать!

The Telegraph (Великобритания): подлинная история варварской операции Гитлера, из-за которой он проиграл войну

 

Нападение Гитлера на Советский Союз было самой масштабной, самой кровопролитной и самой варварской военной кампанией за всю историю войн. Цель операции «Барбаросса», а именно такое кодовое название дал ей Гитлер, состояла также в том, чтобы стать самой решительной кампанией Второй мировой войны. Добейся Гитлер своей цели, которая заключалась в уничтожении Советского Союза, и он мог бы распоряжаться судьбой всей Европы. Но к тому времени, когда гитлеровские армии менее чем за шесть месяцев подошли к воротам Москвы, все шансы на осуществление бредовой идеи фюрера о создании тысячелетнего рейха улетучились.

Вооруженные силы нацистской Германии вермахт будут и дальше проводить крупные наступления, одерживая серьезные победы. Но это уже будет эфемерный триумф. К концу 1941 года, а то и раньше нацисты утратили все реальные шансы одержать победу в этой войне. И все из-за провала операции «Барбаросса».

Еще три с половиной года земля Восточной Европы будет пропитываться кровью десятков миллионов людей. Но эту будут жертвы ужасной развязки, исход которой уже был предопределен.

Мой отец Ричард Димблби (Richard Dimbleby) был отважным военным корреспондентом Би-Би-Си и служил на Ближнем Востоке в те месяцы, которые предшествовали первому сражению при Эль-Аламейне в 1942 году. Он вел дневник и писал книгу об увиденном и пережитом. Но я захотел узнать больше.

Результатом стала моя первая книга о Второй мировой войне «Судьба в пустыне» (Destiny in the Desert). От нее я сразу перешел к написанию второй книги «Битва за Атлантику» (The Battle of the Atlantic), где рассказываю о непростых взаимоотношениях Черчилля, Рузвельта и Сталина. То, что я обнаружил, изучая материалы и готовясь к написанию этих книг, вызвало у меня чувство стыда. Дело было в том, что, как мое поколения, я воспитывался на уверенности в том, что Гитлера победили британцы при поддержке американцев. Советский Союз почти никогда не упоминали. Но вдруг мне стало предельно ясно, что в таком изложении налицо вопиющее искажение фактов. И это искажение до сих пор формирует наш взгляд на события той войны. Поэтому я написал новую книгу под следующим заголовком: «„Барбаросса". Как Гитлер проиграл войну» (Barbarossa: How Hitler Lost the War). Я не знаю, что подумал бы о моих взглядах отец, но поскольку он был человеком правдивым, хочется думать, что он бы меня понял.

Конечно, это обескуражит тех, кто по понятным причинам считает, что Гитлера победили доблестные парни, высадившиеся в июне 1944 года на пляжах Нормандии. Но свидетельства очевидцев и документы говорят об обратном. Безусловно, высадка союзников в Нормандии ускорила победу Сталина над Гитлером, но вермахт получил смертельное ранение от Красной Армии еще задолго до начала операции «Оверлорд». Историческая заслуга тех наших воинов, кто с боями прошел всю Францию и дошел до Берлина, заключается не в том, что они разгромили нацистов. Нацистов разгромили русские. Заслуга наших войск в том, что они спасли Западную Европу от сталинской тирании.

Начало операции «Барбаросса»

В начале лета 1941 года нацисты казались непобедимыми. Хотя в Битве за Британию люфтваффе потерпело поражение, а операция «Морской лев» (план гитлеровского вторжения в Англию через Ла-Манш) была отложена на неопределенный срок, вермахт захватил почти всю Западную Европу. Но Гитлера это ни в коей степени не удовлетворило. Как он пишет в «Майн кампф», его дьявольская концепция Третьего рейха среди прочего включала уничтожение Советского Союза.

Сталин, со своей стороны, всеми силами старался избежать войны с Германией — до такой степени, что он раздраженно отмахивался от многочисленных и недвусмысленных докладов разведки о концентрации гитлеровских войск на западной границе СССР. Даже накануне немецкого вторжения Красная Армия не была приведена в состояние полной боевой готовности. Она была совершенно не готова к темпам и масштабам гитлеровского наступления, начатого в предрассветные часы летним утром 1941 года в рамках операции «Барбаросса».

Армии фашистской Оси, перешедшие границу Советского Союза и начавшие вторжение, насчитывали в своих рядах примерно 3,3 миллиона человек. У них на вооружении были разнообразные и мощные танки, артиллерия, грузовики и самолеты. На бумаге немцам противостояла колоссальная по своей мощи сила: более четырех миллионов человек в составе 170 советских дивизий с гораздо большим количеством вооружений. Но сталинские войска были слабо подготовлены к этой войне и плохо обучены. У них были слабые командиры и устаревшее оружие, которое к тому же плохо обслуживалось. Немецкое верховное командование не сомневалось, что громоздкая и некомпетентная Красная Армия будет разбита в считанные недели. Такую точку зрения разделял остальной мир и, что весьма примечательно, Вашингтон и Лондон.

За две недели войны танковые дивизии вермахта продвинулись на восток такими высокими темпами, что начальник штаба сухопутных войск генерал Франц Гальдер (Franz Halder) уверенно объявил о победе. «Русская кампания выиграна», — написал он в своем дневнике.

Но уже очень скоро начали появляться сомнения. Вместо того, чтобы капитулировать, сталинские войска упорно оборонялись и сражались, несмотря на то, что солдат уничтожали тысячами. Был ли это патриотизм, нежелание быть расстрелянным за трусость или попасть в плен к противнику, считавшему русских недочеловеками, но сопротивлялись русские фанатично. К сожалению, одной доблести и отваги было недостаточно. К середине июля немцы продвинулись вглубь Советского Союза на 600 с лишним километров и находились в 300 с небольшим километрах от Москвы.

Первая ошибка Гитлера

В этот момент Гитлер допустил первую ошибку. Он заколебался. Не в силах решить, продолжать наступление на Москву или сосредоточить усилия на захвате южных территорий Советского Союза, чтобы получить доступ к богатым месторождениям полезных ископаемых и промышленным районам юга, он не сделал ни то, ни другое. К изумлению и нарастающему негодованию фронтовых генералов Гитлер почти месяц не мог решить, что делать. Эти недели стали для советского Верховного Главнокомандования драгоценной передышкой, чтобы перевязать раны обескровленных армий, отремонтировать сломанную технику и восстановить оборонительные рубежи.

Со временем Гитлер решил все-таки идти прямо на Москву, и наступление снова начало набирать темпы. К началу ноября проницательный и обычно осторожный генерал Готхард Хейнрици (Gotthard Heinrici), командовавший пехотным корпусом, излучал уверенность. В письме жене он отмечал: «В целом необходимо сказать, что противник уже разбит, и что теперь он потеряет остатки своей армии, которая должна оборонять Москву». Начальник Хейнрици фельдмаршал Федор фон Бок (Fedor von Bock), чья группа армий «Центр» возглавляла наступление на Москву, точно так же позволил себе нехарактерное для него высокомерие. 19 октября он объявил о «крахе русского фронта».

Если для таких триумфаторских заявлений имелись какие-то основания, то это были длинные колонны голодных советских военнопленных. Во время стремительного немецкого наступления их брали в плен на поле боя или окружали сотнями тысяч. Изможденные и раненые солдаты в лохмотьях брели в западном направлении, проходя сотни километров. У этих людей, которых всячески оскорбляли, избивали и лишали медицинской помощи, еды и воды едва хватало на то, чтобы выжить.

A.D. MMXIX Гай Аноним После Рима 192‑430 по Рождеству. От «солдатских императоров» до Карла Великого

Друзі не залишать!

Гай  Аноним Т.  Данилова

 

После Рима. Книга первая. Anno Domini 192‑430

 

 

 

A.D. MMXIX

 

Гай Аноним

 

После Рима

192‑430 по Рождеству. От «солдатских императоров» до Карла Великого

 

Книга первая

 

 

Р.Х. 2019

 

 

 

 

 

 

 

От издателя

 

Дорогой читатель!

Издательство Acta  Diurna  с немалым удовольствием представляет вам новую историческую работу Гая Анонима «После Рима», состоящую из двух томов, которые будут различаться по подзаголовкам с датами – 192‑430 гг. и 430‑800 гг. от Рождества Христова соответственно.

Традиционные представления об эпохе римской античности обычно ограничиваются именами Юлия Цезаря, Октавиана Августа, Тиберия, Траяна, Марка Аврелия и еще нескольких «популярных» императоров, правление которых пришлось на времена расцвета и небывалого, фантастического могущества единственной супердержавы того исторического периода.

Из стандартного школьного и институтского курса мы помним лишь о том, что впоследствии Рим захватили и разграбили какие‑то абстрактные «варвары», после чего в наших знаниях следует провал на много столетий, и затем, словно из ниоткуда, появляется столь же абстрактная «Европа», наступает Средневековье и возникают хорошо знакомые нам Франция, Италия, Испания, Германия и прочие государства постримской вселенной.

Но вот вопрос: а что же, собственно, происходило на землях исчезнувшей Западной Римской империи до возникновения европейской общности? Как жили люди в страшноватый и жестокий период «Тёмных веков», разделяющих античный мир и Средневековье? Что предшествовало «Тёмным векам» и почему Рим, – могучее государство, расположенное на трех континентах! – обрушился всего за неполных два столетия? Каковы причины гибели империи?

Книга «После Рима», как мы надеемся, даст читателю возможность поэтапно отследить путь, приведший Римскую империю вначале к нескольким системным кризисам, а затем и к неминуемой гибели. Гай Аноним, использовав в качестве справочного материала огромное количество как античной, так и современной исследовательской литературы, последовательно обрисовал причины угасания и исчезновения античного Рима – климат, демография, экономика, внутренние неурядицы, чудовищные коррупция и злоупотребления, развал и варваризация армии, внешние угрозы.

Как и первый проект Гая Анонима «С точки зрения Карфагена», получивший немалую популярность, книга написана живым и остроумным языком, не перегружена «академическими» сложностями и – это самое главное! – должна вызвать у читателя как минимум сочувствие к людям, жившим в описываемую эпоху глобальной катастрофы.

Редакция Acta  Diurna  исходит из положения, что в наш цифровой век, когда избыточность ненужной информации порождает «умственное голодание», нет ничего важнее, чем восстановить традицию научно‑популярной литературы времен Советского Союза, дававшей читателям из любых социальных слоев возможность ознакомиться с историческими сведениями, поданными в доступной как домохозяйке, так и академику форме. Беллетристическая описательность и добротный слог обязаны соседствовать с необходимым массивом научных сведений, при этом не вступая в конфликт.

Надеемся, что мы сумели найти эту точку равновесия, избежав в книгах серии «AntiQuitas» скуки и занудства, одновременно предоставляя более чем достаточно необходимых исторических данных.

Образование – великая вещь, в наши времена более чем востребованная. Самообразование, к которому мы хотим сподвигнуть читателя, настолько же необходимо. Издательство Acta  Diurna  видит своей целью пробудить ваш интерес к самообразованию и чтению: категориям, к сожалению, ныне почти утраченным.

Итак, ранее мы побывали в Финикии и Карфагене, давайте теперь отправимся в Римскую империю позднего периода. Что нам для этого нужно? Льняная туника, три десятка серебряных денариев на первое время, рекомендательное письмо от патрона, нож на поясе и...

И вот перед нами Тибуртинские ворота Рима. Заходите. Но учитывайте, мы посещаем империю в очень сложные и опасные времена. Будьте бдительны и оглядывайтесь по сторонам!

 

Станислав Литвинов, директор издательства Acta Diurna

 

 

192‑430 по Рождеству. От «солдатских императоров» до Карла Великого

 

Пик расцвета, вершина могущества Римский империи, пришелся на 117 год по Рождеству Христову. Спустя сто пятьдесят лет от этой невероятной структуры планетарного масштаба оставались лишь клочки территорий, охваченных политическим хаосом, экономическим кризисом и повсеместным насилием. На карте появится «новая» Римская империя, не имеющая с прежней почти ничего общего. Гражданство, армия, сенат, религия – все эти институты будут наполнены новым содержанием, отличаясь от времен Августа и Адриана как кремневый нож от стального меча.

Пройдет еще сто лет. Запад Римской империи теряет земли и распадается, Восток же цветет, наливаясь богатством, интеллектом и могуществом. Через новый век Средиземноморье постигнут беды, сравнимые с Концом Света. Восточный Рим превратится в Византию, на руинах Запада зародятся варварские королевства. А вскоре один из варварских королей присвоит титул императора...

Из речей Сивиллы Римской, тайком записанных автором

 

Вместо предисловия.

 

Путешествие письма легионера

 

Наш долгий рассказ начнется с письма частного лица,[1] которое оставило в истории единственный след: послание своей семье. Этот исторический документ написан словно в предчувствии исторической бури и полон искренней пронзительной тревоги.

Примерно 1800 лет назад рядовой II Вспомогательного легиона Аврелий Полион написал родным:

 

«Я день и ночь молюсь о вашем здоровье, и от вашего имени всегда оказываю почтение всем богам. Я не перестаю писать вам, но вы меня не вспоминаете... Вы не пишете о своем здоровье и о том, как живете. Мне тревожно за вас, потому что, хоть и пишу вам часто, вы мне не отвечаете, и я не знаю, что с вами. [Здесь пропуск, так как письмо на хрупком папирусе сохранилось не полностью.] Писал вам из Паннонии, а вы относитесь ко мне как к чужаку... Я послал вам шесть писем. Как только вы меня вспомните, я попрошу у консуляра [то есть командира] отпуск и приеду к вам, так что знайте, я ваш брат» [2].

 

Скорее всего, семья легионера – мать, которая пекла и продавала хлеб, сестра и брат – все же получила депешу, так как в 1899 году папирус был найден по адресу доставки, в Египте, в городке Тебтунис, провинция Фаюм, и не в храмовом архиве, а в частном доме.

Тебтунис (на его месте теперь деревушка Умм‑Эль‑Баграт) – типичный эллинизированный египетский городок, был довольно зажиточным. Аврелий Полион писал по‑гречески, потому что общим языком населенного многими народностями Египта был греческий. Письмо пестрит ошибками, что естественно в эпоху, когда грамотных было немного даже в космополитичных городах грекоязычного Востока.

II Вспомогательный легион (Legio  II Adiutrix), в котором служил легионер Полион, был расквартирован в Паннонии Инфериор, в кельтском городке Аквинк на дунайской границе, где это подразделение стояло лагерем вплоть до конца своего существования. Аквинк не исчез вместе с Западной Римской империей: из него вырос современный Будапешт.

Скорее всего, письмо Аврелия Полиона вместе с другой полевой почтой везли по сети дорожных станций, которую власти содержали для официальных и военных нужд. Эта транспортная инфраструктура называлась vehiculatio   (с IV века название изменилось на cursus publicus)   и обеспечивала все необходимое для пересылки почты, ценных грузов и поездок чиновников: смену тягловых животных – мулов и волов (кони полагались только верховым курьерам), ремонт повозок, а также безопасный ночлег.

Часть пути депеша проделала по одной из самых больших (длиной 1120 км) древних дорог империи – виа Эгнация, объединившей цепочку римских колоний от Адриатики до Босфора. Сеть общественных дорог (viae publicae)   связывала воедино все части Римской империи и служила в основном для быстрой переброски легионов и их снабжения, но со временем приобрела и коммерческое значение. Последней из общественных дорог была построена в 137 году[3] виа Адриана на юго‑востоке империи, где наконец установились стабильные границы.

Происходившему из небогатого семейства Аврелию Полиону служба в римской армии предоставляла неплохие возможности. Платили неплохо: ко времени написания письма рядовой II Вспомогательного получал 900 денариев в год, а при интронизации нового императора солдатам выплачивали «донатив», что‑то вроде бонуса за верную службу. Кроме того, легионерам полагался натуральный паек зерном и другими продуктами. Жалованье рядового Полиона было меньше, чем у столичных преторианцев, но за двадцать пять лет службы можно было скопить неплохие деньги, а выйдя в отставку, завести собственное дело, дом и семью.

Завербовавшийся в армию романизированный египтянин (а может, грек) не мог рассчитывать на службу в столичном гарнизоне. В обмен на сравнительно щедрое жалованье солдат должен был служить там, «куда пошлют», – как правило, в пограничный гарнизон в медвежьем углу империи, да еще, бывало, и с невыносимым климатом. До отправки в Паннонию II Вспомогательный располагался в холодной и дождливой Британии.

Армейской элитой была преторианская гвардия, куда провинциалам не было хода. Преторианцы, чем дальше, тем чаще принимали участие в высокой политике и возводили на трон императоров. Первым таким императором был Клавдий. Но времена изменились: начиная с 193 года, когда Септимий Север повел иллирийские легионы из Паннонии на столицу, императоров назначали не гвардия с сенатом, а действующая армия. II Вспомогательный тогда поддержал Севера, и первое, что сделал император, – расформировал преторианскую гвардию. Так что легионер Полион ничего не потерял.

В прежние времена на армейской службе можно было даже разбогатеть, захватив в варварских[4] землях добычу, однако во времена легионера Полиона о завоеваниях уже не шло речи. Напротив: империи приходилось отстаивать границы. Поэтому легионы бросают на строительство и укрепление фортификаций в Реции и в Германии Супериор (эта территория известна также под именем Декуматских полей, и римлянам вскоре придется ее оставить).

Военные кампании ведутся либо в романизированных землях, где грабить нельзя, либо в краях бедных пастушеских или земледельческих племен, вроде квадов или каледонцев, с которых нечего взять, кроме горшков, ржавых мечей и засаленных овчин. Именно так и вышло, когда в 213 году император Каракалла повел вексилляции II Вспомогательного в карательный рейд против алеманнов: не добыча, а слёзы.

Но в целом военная карьера предоставляла провинциалу немало благ, а риск службы в пограничном гарнизоне (limitanei)   был пока что немногим выше риска жизни в каком‑нибудь мегаполисе с его вечными пожарами, эпидемиями и мятежами. К счастью, северные захолустья империи – Белгика, Британия, Германия, Реция, Норик и Паннония – пока что были прочным оплотом против вторжений варваров.

Беспокойство легионера за родных понятно. В окрестностях богатой и буйной Александрии всегда было немало мятежей и смут, а значит, оставалась высока вероятность случайной гибели. Известно, например, что зимой 215 года император Каракалла велел молодым мужчинам Александрии собраться для призыва на военную службу. Затем он приказал войскам перебить тысячи собравшихся, и этот его поступок до сих пор не нашел рационального объяснения. Дион Кассий считает, что император мстил жителям города за распространение сплетен о совершенном им братоубийстве.

 

 

Скучные материи

 

К концу II века нашей эры экспансия Римской империи перестала быть доходной и остановилась на достигнутых ранее границах. Плоды завоеваний были ресурсом, за счет которого поддерживалась центральная власть империи. Когда этот ресурс иссяк, на поверхность вышли те деформации и проблемы, которые империя доселе топила в немалых доходах от внешней агрессии. Кризисная ситуация, которая создалась и в экономике, и в общественных отношениях, требовала структурных перемен.

В рамках традиционной имперской политики этот кризис был неразрешим. Ситуацию усугубила военная элита государства, которая, утратив доходы от завоеваний, обратилась к иному источнику быстрой наживы: к политическим интригам и заговорам.

Фокус конфликтов начал смещаться с внешних противников на внутренних.  Борьба сенатских, армейских и провинциальных элит за императорский трон обострилась, и разгорелись гражданские войны, потушить которые не смогла даже нарастающая угроза извне.

Угроза извне, вечная и неотвратимая... Для ее отражения император Марк Аврелий увеличил число легионов. Император Септимий Север повысил армейское жалованье, и то же самое сделал через несколько лет император Каракалла, так что легионер Полион, скорее всего, получил прибавку. Деньги поступали из государственных доходов, львиная доля которых – от 2/3 до 3/4 – уходила на содержание армии.

Доходы имперской казны формировались, во‑первых, из налогов, то есть зависели от урожая. Во‑вторых, немалые деньги приносила добыча драгоценных металлов. Урожайность была невысокой, так как сельскохозяйственные технологии оставались примерно теми же, что во времена почти забытой Республики, а серебра и золота добывалось все меньше.

Исполнение доходной части казны Рима возлагалось на провинциальные органы фиска. Фокус был в том, чтобы наделить местные самоуправления автономией, правами и обязанностями в той мере, чтобы за их счет собирались налоги и вершился суд, но так, чтобы автономия территорий и местных элит не доходила до опасной черты, за которой империя может просто рассыпаться. До поры до времени это удавалось – причем сохранялось политическое единство таких разных территорий, как Средиземноморье и Германия, Британия и Египет, Испания и Сирия...

Поразительно! Это уникальное достижение Рима не удалось повторить никому.

Дело в том, что империя искусно распределила права и обязанности между центром и провинциальными землями. Территория государства была поделена на административные единицы на основе городов с прилежащими к ним землями. Такие округа назывались civitates   (единственное число – civitas)   и состояли из городского центра и сельских территорий, порой довольно обширных. Римская империя была покрыта сетью civitates.   В городах‑civitates  велись записи о производительности и правах собственности. По этим записям рассчитывался налог для прилежащей к городу сельской местности. За сбор налогов и их передачу в имперскую казну отвечали должностные лица, которых назначали там же, в civitates.  Налоги могли брать натурой или деньгами, в соответствии с распоряжениями центрального правительства.

Каждые 20‑30 лет проводили провинциальные цензы, то есть переписи и обмеры: обмеряли угодья каждой городской общины, сверяли карты провинций и кадастры, в которых значились сведения о землевладельцах и их имущественном состоянии. Главными были поземельный налог и подушная подать. Налогом облагались и другие виды имущества: виноградники, строения и дома, скот, рабы и т. п. В качестве налога землевладелец отдавал 7‑10 процентов дохода. (Размер урожая, отчуждаемого землевладельцем у арендатора, колона или раба на пекулии, был куда выше и доходил до 40‑50 процентов.) Торговцы платили налог с оборота (1%), но торговля рабами облагалась уже в размере четырех процентов. В императорскую казну платились пошлины на импорт и экспорт, акциз на соль, пошлины на освобождение рабов.

Постулат первый: организационная структура Римской империи была ничуть не проще, чем у современных государств,  а с учетом отсутствия в эпоху античности технических средств связи, еще и сложнее.

Легионеру Полиону, если он отслужит весь срок, причиталась, как и всем армейским ветеранам, пенсия, средства на которую давал пятипроцентный налог на наследство. Вот только стройная система государственных финансов засбоила уже в то время, когда Полион проходил службу.

 

 

«Наше море»

 

Римская империя была средиземноморским государством, а Средиземное море (mare  nostra, «наше море») – «римским озером», все берега которого принадлежали латинянам. Подступы к морским берегам прикрывали границы вдоль Рейна, Дуная, Евфрата и Сахары, обеспечивающие государству стратегическую глубину защиты. Все торговые пути, проходившие по провинциям империи, все главные дороги неизбежно вели к портовым городам.

Вместимость судов в сравнении с нашей эпохой была невелика. Это увеличивало транспортные расходы, поэтому товар, перевезенный морем, был дорог. Зерно, как стратегический ресурс, везли на особых транспортах и только в определенное время года, когда морякам не угрожали бури.

Папирус, на котором легионер Полион писал домой, ценился высоко, но римские торговцы везли его морем из Египта в громадных количествах. Оттуда же, из Египта, на Запад поступали самые разнообразные товары, от зерна до дорогих тончайших тканей. Средиземноморская торговля снабжала метрополию хлебом, ремесленными изделиями и предметами роскоши – специями, изысканными винами, слоновой костью.

Считалось, будто с пиратами империя давно покончила, базирующиеся в Равенне и в Мизенах римские эскадры хранят безопасность морских путей и ничто не мешает морскому торговому обмену – а главное, поставкам зерна из Северной Африки, Испании и Сицилии, обеспечивавшим армию и зерновые раздачи городской бедноте. Было не принято задавать бестактные вопросы, откуда берется товар на многочисленных невольничьих рынках в гаванях, и не принялось ли за старый промысел население древних пиратских общин Киликии, Ликии и Памфилии.

Главные торговые пути проходили по восточной части Средиземного моря. Империя и море объединили цивилизации древние и новые, и этот сплав вылился в единство порядков, правил, привычек на различных частях средиземноморского побережья. Все Средиземноморье ело пшеничный хлеб, макая его в оливковое масло и запивая вином! Эти три продукта вскоре органично впишутся в христианскую традицию и воплотят ее святыни – причастие хлебом и вином, и помазание елеем.

Море обеспечивало как политическое, так и экономическое единство страны, посредством торговых сетей стягивая воедино обширные, разнообразные и разноязыкие территории Римской империи.

Постулат второй: Рим в период расцвета – прежде всего морская держава. Средиземное море было системообразующим фундаментом  империи.

 

 

 

 

 

Римский гражданин Полион

 

Еще в середине I века римляне перестали носить тогу. Пятиметровый полукруг шерстяной ткани, знак принадлежности к гражданам Рима, был крайне неудобен, да и не предполагал активного образа жизни. Император Клавдий заставлял магистратов и судей надевать тогу, император Коммод велел посещать амфитеатры в тоге, но упрямые римляне предпочитали практичные туники почти до пят, с длинными рукавами. Тоги остались лишь на сенаторах, заседавших в курии, на официальных и надгробных статуях, да еще в памяти историков.

Так что Аврелий Полион вряд ли когда‑либо надевал тогу, хоть и стал в 212 году римским гражданином, наряду с прочими людьми, родившимися свободными. В том году император Каракалла наделил полным римским гражданством всех свободных людей, проживавших в пределах империи. Так провинциалы внезапно оказались гражданами Рима. Самые богатые из них в будущем стали сенаторами и магистратами, а самые способные и амбициозные – высшими военными и даже императорами.

Говоря откровенно, наделение провинциалов гражданством было фикцией, ловким трюком для повышения доходов казны: провинции по‑прежнему жили не по римскому праву, а по латинскому, италийскому или провинциальному. Зато пятипроцентный налог на наследство теперь были обязаны платить все, а не только римские граждане, свободные от иных податей. Право гражданства еще и потому стало пустым звуком, что фактически провинциалы уже давно преобладали во всех основных государственных органах Римской империи: в войске, в бюрократическом аппарате, в сенате и на самом императорском престоле.

Вдобавок общество империи больше не делилось на римлян и не‑римлян. Оно распалось на элиту из сенаторских родов, всадников и провинциалов‑декурионов, – и всех остальных. Главным и богатейшим сословием империи были сенаторы и крупнейшие землевладельцы, влиявшие на политику в своих интересах. Сенатор должен был владеть землями в Италии, стоящими не менее миллиона сестерциев[5], и ему позволялось получать доход исключительно от землевладения. Поэтому многим столпам римского общества приходилось скрывать свои торговые и финансовые предприятия при помощи подставных лиц. Политическое влияние сенаторов постепенно снижалось, а влияние военных росло.

Ниже сенаторов стояло такое же древнее сословие – всадники, менее богатые и менее родовитые. В знак принадлежности к сословию они носили особое золотое кольцо и пурпурную полосу на практически вышедшей из обихода тоге. Всадником можно было стать, владея землей стоимостью не ниже 400 тыс. сестерциев, плюс два поколения предков, рожденных свободными. Основные доходы это сословие извлекало из предпринимательства – ростовщичества, торговли и производства. К описываемому времени всадничество шло на службу государству и составляло существенную часть армейского офицерства и имперской бюрократии.

Еще одно сословие – куриалы, или декурионы – состояло из провинциальных землевладельцев. Из куриалов формировалось местное самоуправление, курии, муниципалитеты. Платы за службу куриалы не получали, напротив, от них требовались пожертвования в общественную казну и проведение за свой счет работ по благоустройству. К тому же богатство куриалов обеспечивало уплату имперских налогов.

Для куриалов тоже предусматривался имущественно‑денежный ценз. Сын раба не мог стать декурионом, но нет сомнений, что допускались исключения из этого правила, – разве можно не сделать поблажку для богатого и уважаемого человека, который, несомненно, отплатит добром за столь ничтожную услугу?

Низшие, неродовитые классы делили на почтенных (honestiores),   чье имущество оценивалось в 5 тыс. сестерциев и выше, и простолюдинов (humiliores).   Граждане больше не были равны перед законом даже теоретически. За одно и то же преступление простолюдина могли отправить ad bestias –  на арену, на съедение диким зверям, «почтенного» изгнать, а всаднику или сенатору назначить небольшой штраф. Различие между категориями граждан было очень резким, а в III веке его зафиксировали законодательно.

Мелкие свободные производители, крестьяне, ремесленники и торговцы, принадлежали к humiliores.   Крестьянство, самый многочисленный класс империи (составлявший 85‑90 процентов населения), было слабо связано с рынком и вело в основном натуральное хозяйство. Крестьяне редко знали о политических кризисах, потрясавших государство. Лишь немногим из них удавалось вырваться в большой мир из крестьянского быта с его циклическим временем, которое считали по урожаям.

Это был самый консервативный слой римского населения, и он сильнее всех пострадал от десятилетий политической анархии III века, когда воцарились произвол и бандитизм. Целые селения были вынуждены пойти под покровительство крупных землевладельцев, содержавших собственные вооруженные отряды, частные армии. У нас еще будет время поговорить об этом примечательном явлении.

Рабы не считались частью римского общества, хотя они к описываемому времени составляли 20 процентов, а местами и до 30 процентов населения (На Востоке доля рабов была меньше, до 10‑15 процентов.) Отношение к рабам несколько изменилось к лучшему в II‑III веках: убийство раба теперь считалось уголовным преступлением, а не порчей имущества, возмещаемой в порядке гражданского процесса. Рабы теперь могли жениться, могли владеть имуществом, в том числе собственными рабами. Раб раба? Почему бы и нет, закон это допускал.

Немалую часть населения империи составляли вольноотпущенники, нашедшие себе место во всех порах общества, от императорского чиновничества до торговли, ремесел и образования. Вольноотпущенники обеспеченных фамилий, как правило, старались остаться на службе своих бывших хозяев или войти в деловое партнерство с ними. Этот слой не был однородным: например, карьера бывшего раба императорской семьи была практически обеспечена его принадлежностью к той или иной дворцовой службе, а вот отпущеннику крестьянина или мелкого торговца приходилось покрутиться, чтобы заработать и завести семью.

Наконец, армия. Особая каста людей, объединенных не только формально, но и корпоративным интересом. На обороте письма легионера Полиона значился адрес проживавшего в Тебтунисе ветерана из II Вспомогательного легиона, который и должен был передать послание адресатам. Это неслучайно: армейский отставник часто на всю жизнь сохранял связь с легионом.

Скорее всего, неприметный легионер Полион не метил высоко, но его карьерные возможности в армии были неизмеримо выше, чем на гражданской службе, для которой он не годился за малограмотностью. Отставные центурионы даже самых низших рангов могли продолжить карьеру «на гражданке» – например, в качестве префекта или начальника стражи небольшого городка.

В III веке были уничтожены ограничения, не позволявшие солдату из «неблагородного» сословия продвинуться выше центуриона. Высшие командные должности стали доступны всем, не исключая варваров и вольноотпущенников. Армия всегда была слоем монолитным и крайне опасным для власти: император, не устраивающий армию, правил недолго и обычно умирал не своей смертью.

Постулат третий: общество позднего Рима было строго сословным и кастовым.  Ни о каком равноправии граждан и речи не шло. При этом общественный статус не был пожизненным приговором: заслуги и богатство позволяли многим подняться по социальной лестнице.

 

 

Рим и Pax Romana

 

Политическая доктрина римского мира (pax Romana)   предполагала не столько территориальные завоевания, сколько цивилизаторское освоение и романизацию уже занятых земель, а также установление на них прочного мира.

Провозвестником «Римского мира» – слово рах  означает мир как противоположность войне – стал император Август, отстроивший грандиозный Алтарь Мира. Ради мира принцепсы (первейшие, первые среди равных) вели завоевательные войны, и сама идея принципата связана с мечтой об установлении вечного мира, цивилизованного римского мира, единого и единообразного. Единая монетная система, единая система мер в международной торговле, единая система стандартных дорог, единая планировка городов на основе типового плана армейского лагеря... В идеале – единый уклад жизни для всех.

Принцип pax Romana   устанавливал равновесие между римским и не‑римским мирами: дальнейшие территориальные расширения были невыгодны и к тому же потребовали бы существенного увеличения рядов армии. Римской аграрной экономике это было не по силам. Армия поддерживала мир на римских территориях, отбивала набеги приграничных племен, сдерживала Персидскую империю как вероятного противника. Кроме того, армия выполняла важнейшую задачу по поддержанию гражданского мира на огромных территориях с множеством разных народов, укладов и религий.

Эта утопическая – казалось бы! – идея римского мира была полностью реализована уже в I веке н. э. Во времена Цезаря цивилизация в новообретенных европейских провинциях давала знать о себе лишь стоящими на холмах редкими крепостями‑бургами, которые возводили варварские племена, сельскими усадьбами да лагерями римских легионов. Но ко времени, когда легионер Полион начал службу, за пределами Италии возникли прочные городские и сельские структуры, подобные городам империи, с древности владеющими и управляющими своим аграрным окружением. В завоеванных провинциях, прежде страдавших от бесконечных племенных войн, установился прочный и продолжительный мир, сельский пейзаж былых варварских земель приобрел римские черты, а города стали «маленькими Римами», выстроенными по образу и подобию Вечного города, с форумами, куриями, термами и амфитеатрами.

Эти структуры были самоуправляемыми, основывались на законе и поэтому уже принадлежали не к варварскому миру, а к римскому, к orbis romanorum –  политической общности, центром которой был не Рим с его сенатом, а империя в целом.

Римляне считали, что писаный закон делает римское общество наилучшим и потому достойным править прочими землями и народами обитаемой Вселенной. Закон, считали они, умеряет произвол власть имущих и право сильного, а стало быть, избавляет гражданина от страха и наделяет его свободой – свободой в рамках закона.

После установления имперского владычества новые подданные Рима, особенно знать и состоятельные землевладельцы, начали овладевать имперскими языками. Народы к западу от Рейна и югу от Дуная усвоили латинский язык и городской образ жизни, надели туники и были рады считать себя римлянами. Римляне же, всегда кичившиеся приверженностью традициям, молча признали преимущество ношения высмеиваемых в прежние времена штанов (сначала их одобрили кавалеристы, потом остальные) и начали употреблять больше мяса, в частности ранее отвергаемую ими говядину, а также молочные продукты. В свою очередь, варвары вместо похлебок из муки начали есть хлеб, а мясной и молочный стол разнообразили овощами.

Германские и (в еще большей степени) кельтские соседи, покоренные или присоединенные добровольно, с легкостью ассимилировались, причем ассимиляция была подлинной, а часто и окончательной. Через одно‑два поколения из некогда варварской среды выходили римские поэты, юристы и военачальники. От коренных жителей греко‑римского мира они отличались разве что внешностью, да и то не всегда.

О степени ассимиляции и о притягательности римского образа жизни можно судить по тому, что, несмотря на многочисленные гражданские войны и узурпации трона, за всю историю Римской империи не было ни одной попытки сепаратизма!  Большинство населения провинций, древних и завоеванных, не помышляло о независимости.

Напротив, все прекрасно сознавали выгоды мирной жизни в империи, особенно довольны были в Галлии, Белгике и Германии, где до прихода римлян продолжительный мир был редкостью (или не существовал вовсе), а война и набеги являлись обычным делом, почти повсеместным.

На некогда варварских землях основывали школы, scholae publicae:   например, на родине поэта Авзония, в г. Отен в центральной Франции, такая школа появилась уже в 23 году по Рождеству. К III веку хорошее латинское образование можно было получить в любой точке империи, даже в таком медвежьем углу, как северо‑запад Британии, где обучался святой Патрик.

Латинская школа была очень важным институтом. Своим учащимся она во всех уголках империи, можно сказать, вручала орудие государственной власти. Основная цель scholae publicae –  подготовка юношей к государственной службе. В этих школах дети под руководством учителей, грамматиков и риторов в течение семи‑девяти лет изучали небольшое число латинских литературных текстов. В основном это были произведения Вергилия, Саллюстия, Цицерона и Теренция. Они составляли канон латинского языка. Представителя римской элиты можно было узнать по речи, по «правильной» латыни, которая существенно отличалась от грубоватого народного языка, которым написаны множество найденных археологами римских граффити.

Классические тексты учитель с учеником разбирали по строкам. Школьник должен был усвоить правильный, образцовый язык и в повседневности применять сложную лексику и грамматику. Считалось, что латинская грамматика – инструмент развития логически точного мышления. Правильный язык позволяет обсуждать предметы, недоступные человеку необразованному: любовь, долг, сострадание, истину. Кто неправильно использует времена, падежи и наклонения, тот неточно выражает свои мысли и не сумеет правильно показать соотношения между вещами и фактами. Из текстов извлекали уроки поведения и манер, примеры суждений о должном и недолжном.

От грамматики переходили к риторике. Она помогала оратору или писателю убедить слушателей или читателей в верности своего мнения. Иначе говоря, риторика была управленческой техникой, профессиональным инструментом, которым был обязан владеть всякий, кто принадлежал к высшему слою.

Постулат четвертый: «римский мир» оказался ведущим цивилизаторским фактором  на огромных пространствах Европы, Передней Азии и Северной Африки. Наследием Pax  Romana  мы пользуемся доселе.

 

 

Откуда черпалось богатство империи

 

Римская элита, носитель привилегированной культуры, при всех ее раздорах и преступлениях была тесно спаянным замкнутым сообществом. В III веке уже не осталось древних патрицианских семей, которые господствовали в политике, экономике и культуре республиканского Рима. Их выкосили гражданские войны, проскрипции Мария и Суллы, жадность Калигулы и Тиберия, которые облыжно обвиняли знатных и богатых в измене, чтобы присвоить их имущество. Но эгоистичная высокородная знать по‑прежнему, с самого рождения, была уверена в своем превосходстве над плебсом.

Главным богатством Рима оставалась земля, земельная собственность. Помимо земли, богатство империи порождали как торговля, перемещавшая товары по ставшим относительно безопасными дорогам, так и ремесла, производство, право и политика. Но земля была самой надежной и престижной формой инвестиций – удачливый торговец, и прожженный финансист старались поместить заработанные средства прежде всего в землю, которую, как правило, сдавали в аренду. Земля кормила, давала стабильный доход, положение в обществе и надежду на будущее.

Земля распределялась крайне неравномерно: считается, что в империи восемьдесят процентов пашни принадлежало лишь пяти процентам населения. Римское государство обеспечивало и защищало интересы землевладельцев, потому что по большей части именно они входили в политические структуры и были основными налогоплательщиками. Основная часть римских законов относилась к собственности, то есть к использованию этой собственности (продажа, временное пользование в течение более или менее длительного срока, краткосрочная аренда, работа исполу) и к ее передаче по наследству.

Римские законы гарантировали абсолютное, ничем не ограниченное право собственников на свое имущество – в этом основное отличие римской юридической мысли от правовых систем других цивилизаций. Уголовное право, защищавшее собственность, было крайне жестоким, как и в любом аграрном государстве.

Таким образом, лояльность землевладельцев государству обеспечивала баланс затрат (налогов), которые они несли, и выгод (защиты имущества), которые граждане получали от верховной власти. Если налоги становились неподъемны, или если государство не могло обеспечить адекватную защиту, то вместо лояльности речь заходила о пересмотре отношений – и выяснение этих отношений чаще происходило при помощи оружия, как во времена Республики.

Однако главными выгодополучателями существования государства, которое обеспечивало внутренний мир и возможность мирного труда, были не богачи и не аристократия, а те самые 85‑ 90 процентов населения Римской империи, которые не принимали участия в политической жизни и, не разгибая спин, занимались нелегким сельскохозяйственным трудом. Они – а равно представители элиты, всего 2‑5 процентов населения империи, образ жизни которых в ту эпоху считался роскошным, а наш современник счел бы некомфортным и нездоровым.

●  От вещного мира, окружавшего большинство людей Римской империи, сохранилось мало следов. Люди античности жили в мире из дерева и глины, а одевались в кожи, войлок, дерюгу из льна и конопли. Одежда была, как правило, белого, серого или коричневого цвета (красители дороги или нестойки), но в любом случае она не была чистой: из‑за дороговизны тканей одежды было мало и ее не меняли неделями. Люди редко удалялись от своих домов и полей. Их социальные связи ограничивались родней и соседями, а хозяйственные – еженедельным рынком ближайшего городка да расчетами с управляющим виллы, где они брали в долг семена или арендовали землю.

●  Простолюдины жили с осознанием опасностей, которые их подстерегали повсюду. Неурожайный год, нападение шайки грабителей, тяжкая болезнь грозили длительной нищетой, а то и гибелью семьи. Люди жили недолго – средняя ожидаемая продолжительность их жизни составляла 25 лет – и были небольшого роста. (До завоеваний Цезаря малорослые римляне очень смешили высоких кельтов и галлов, взращенных на мясе и молоке.) В рационе римлян было много проса, гороха, овощей и зерна, а яйца и мясо, наоборот, появлялись на их столе нечасто. Часть года, особенно в конце зимы, в деревнях, случалось, недоедали, слабели и становились легкой добычей инфекций. Невыносимая летняя жара тоже приносила обильные смерти, особенно пожилых людей и детей. Но основной причиной смертей жителей Римской империи были инфекционные заболевания. По всей Европе свирепствовал туберкулез, на Востоке – кишечные инфекции, а в Италии с ее массой заболоченных земель – еще и малярия.

Численность населения и качество жизни за время существования империи существенно повысились, поскольку единое и сильное государство обеспечило мир и стабильность. Однако в среднем доходы граждан лишь слегка превышали прожиточный минимум, на грани выживания существовало множество людей, а в годы неурожая – подавляющее большинство. Жизнь «на грани» означала, что у среднестатистического обитателя провинций не было существенных запасов, которые позволят прокормиться в случае ограбления, пожара или неурожая. Любое из этих и других несчастий могло привести (а часто и приводило) целую семью к утрате статуса, а то и к голодной смерти.

Постулат пятый: Рим являлся прежде всего аграрным государством, с ведущей ролью сельскохозяйственной экономики и ремеслом, как вспомогательным экономическим фактором.

 

 

Roma Invicta

 

Roma invicta,   «Рим непобедимый», гласила надпись на пьедестале статуи богини Ромы, олицетворявшей столицу сильнейшей и богатейшей в Ойкумене империи. В III веке в Риме проживало, по некоторым оценкам, не менее миллиона человек[6]. Это был крупнейший город планеты. Густонаселенным в те времена считался город с населением 100 тыс. человек, а обычным был город в 5‑10 тыс. человек или меньше.

Однако в высокоурбанизированной Римской империи, помимо столицы, имелось несколько других мегаполисов: в римском Карфагене (восстановленном из руин при Цезаре) к концу II века проживало 700 тыс. жителей. В египетской Александрии на рубеже тысячелетий было около 300 тысяч, как и в Антиохии. Население Эфеса составляло 225 тыс. человек, Пергама – 200 тыс., и даже в «провинциальной» Галлии выросли не менее полутора десятков городов с населением от 40 тыс. человек.

Житель самого Рима, даже если он был богат, и мечтать не мог о том, что в XXI веке мы называем комфортом. Город был невообразимо тесен, шумен и чудовищно грязен.

Большинство свободных мужчин и множество женщин, а также приезжие, то есть 200‑300 тыс. человек, с утра до вечера толпились в районе форумов, вокруг Колизея, на Марсовом поле, на улицах, рынках и набережных Тибра. Небольшой по площади район, тесно застроенный и тесно заселенный, не знал покоя ни днем, ни ночью. Ювенал с его едким языком, несравненный бытописатель Рима, уверял, что в столице умирают в основном от невозможности выспаться: «Спится у нас лишь за крупные деньги»[7].

Санитарное состояние домов, в которых обитало население Рима, было в лучшем случае плохим. Знаменитые холмы Рима высились на крайне нездоровом месте и перемежались малярийными болотами. Несколько раз болота пытались осушать, но эти усилия сводили к нулю частые наводнения: дожди, выпадавшие в горах и выше по течению Тибра, повышали уровень реки в среднем на 2‑4 метра, а то и много выше. Эпидемии выкашивали людей целыми кварталами и районами. Ученые‑антиковеды полагают, что из‑за высокой смертности естественного прироста населения Рима не было, а численность его жителей увеличивалась исключительно за счет приезжих.

Население города выглядело пестрым и многоязыким. «Коренных» римлян давно смыло приливными волнами греков, кельтов, египтян, иудеев, сирийцев и десятков других народов, населявших империю. Причин тому много: политика pax Romana,   муниципализация, развитие общеимперского торгового обмена. Людей активных и просто авантюристов Рим притягивал как магнит, поскольку до начала III века именно в Риме, и нигде более, перераспределялось все богатство империи. Здесь можно было найти должности, покровительство, построить карьеру, стать богатым.

Ювенал не преувеличивает, говоря, что «давно уж Оронт сирийский стал Тибра притоком»[8]. Могильные надписи Рима времени ранней империи содержат 75 процентов имен неиталийского происхождения, а в Медиолане, Патавии, Беневенте их больше половины.

Даже в маленьких городках Запада, чьи консервативные жители предпочитали придерживаться патриархальных традиций, неримских имен насчитывается около 40 процентов. Еще любопытнее, что из 1854 римских ремесленников, которые упомянуты в надписях, италийцев лишь 65!

Древний поэт‑сатирик гневается на «понаехавших», подобно нашим современникам‑публицистам:

 

Греки же все, – кто с высот Сикиона, а кто амидонец,

Этот с Андроса, а тот с Самоса, из Тралл, Алабанды, –

Все стремятся к холму Эсквилинскому иль Виминалу

В недра знатных домов, где будут они господами.

Ум их проворен, отчаянна дерзость, а быстрая речь их,

Как у Исея, течет. Скажи, за кого ты считаешь

Этого мужа, что носит в себе кого только хочешь:

Ритор, грамматик, авгур, геометр, художник, цирюльник.

Канатоходец, и врач, и маг, – все с голоду знает

Этот маленький грек; велишь – залезет на небо...

<...>

Как не бежать мне от их багряниц? Свою руку приложит

Раньше меня и почетней, чем я, возляжет на ложе

Тот, кто в Рим завезен со сливами вместе и смоквой?

Что‑нибудь значит, что мы авентинский воздух впивали

В детстве, когда мы еще сабинской оливкой питались?

 

Рим был невероятно тесен. Центр города уже в начале II века оказался плотно застроен общественными зданиями – храмами, форумами, базиликами, амфитеатрами, рынками, – а холмы Квиринал, Палатин, Целий, Виминал и Пинций занимали виллы и дома богачей. Великолепный знаток античности Г. С. Кнабе пишет о том, как решалась в скученном Риме проблема нехватки жилья: