Владимир Антонов КОНОН МОЛОДЫЙ

Друзі не залишать!

Владимир Антонов

 

КОНОН МОЛОДЫЙ

 

 

 

 

 

 

 

Глава первая

НАЧАЛО БИОГРАФИИ:

ДЕТСКИЕ И ЮНОШЕСКИЕ ГОДЫ

 

 

Расхожая истина: разведчиками не рождаются. Ими становятся. Но даже это обстоятельство далеко не всегда приближает нас к гармоничному раскрытию личности человека, посвятившего себя профессии, истоки которой уходят в древность. Превратности судьбы не могут быть вписаны кадровиками в трудовые книжки или воинские аттестаты. О них не всегда можно прочесть даже в личном деле бойца «невидимого фронта».

В предлагаемой читателю книге мы хотим рассказать историю замечательного советского разведчика‑нелегала, который, однажды избрав эту профессию, не расставался с ней всю свою жизнь. Во всяком случае, по своей воле…

23 марта 1961 года в Лондоне в знаменитом уголовном суде высшей инстанции Олд Бейли завершился судебный процесс по так называемому «портлендскому делу», одним из основных действующих лиц которого являлся канадский бизнесмен Гордон Лонсдейл. 25 лет тюрьмы – таков был приговор. Имя этого человека тогда не сходило с первых полос английских и американских газет. Но только многие годы спустя стало известно, что под этим именем в Англии работал кадровый советский разведчик‑нелегал полковник Конон Трофимович Молодый, который с 1955 по 1961 год возглавлял в этой стране нелегальную резидентуру.

Это было одно из наиболее эффективных звеньев советской внешней разведки, которое успешно добывало секретную политическую, научно‑техническую и военно‑стратегическую информацию в важнейших учреждениях Англии и военных базах США, расположенных на ее территории.

В биографии Коиона Трофимовича Молодого было много загадочных эпизодов, которые мы и попытаемся прояснить.

 

Семья

 

Разведчик‑нелегал Конон[1] Молодый родился 17 января 1922 года в Москве в семье научных работников. Его отец, Трофим Кононович, преподавал в Московском государственном университете и Московском высшем техническом училище, а также заведовал сектором научной периодики в Госиздате. Скончался он в 1929 году в возрасте 40 лет. Мать, Евдокия Константиновна, была в то время хирургом общего профиля. Позже она стала профессором научно‑исследовательского института протезирования и приобрела известность в научном мире, в том числе за рубежом, имела научные труды.

Однако рассказ о семье Конона, его родных и близких хотелось бы начать с его деда – тоже Конона Трофимовича, украинца, который в середине XIX века покинул родной дом в поисках лучшей жизни и оказался в конечном итоге на Камчатке. Проживал он в небольшом городке Гижигинске, который находился на левом берегу реки Гижиги, в 25 километрах от ее впадения в Гижигинскую губу Охотского моря. Ныне это Северо‑Эвенский район Магаданской области.

Основанный в 1752 году как Гижигинская крепость, этот городок с населением немногим более 800 человек (1805 год) являлся административным центром Гижигинского уезда. В XIX веке он утратил военное значение, превратившись в рыбацкое поселение. В литературе за 1880‑е годы отмечалось: «Гижигинск имеет значение города лишь как центр администрации; на самом деле это поселок рыболовов, где проживают представители малочисленных народов Севера, а также несколько семей казаков, русских купцов и священники».

В 1920‑е годы город Гижигинск прекратил свое существование. В течение нескольких лет большая часть его населения перебралась в село Кушка в устье реки Гижиги, де‑факто ставшее административным центром Гижигинского сельсовета. По этой причине было принято решение о переименовании Кушки в Гижигу. А на месте бывшего города сохранилось лишь кладбище.

В Гижигинске Конон Трофимович Молодый занимался торговлей пушниной и достаточно быстро разбогател. Там же женился на местной аборигенке Марии Васильевне Брагиной – дочери русского купца и представительницы одного из коренных малочисленных народов – ламутов[2]. В 1889 году у них родился сын Трофим – будущий отец героя этой книги. Брак оказался счастливым, однако недолгим: в 40 лет Конона Трофимовича зарезали местные грабители.

У молодой вдовы на руках осталось четверо детей, но она обладала довольно солидным капиталом и вышла замуж за статского советника Любимова. Отношения детей с отчимом были очень хорошими. Мария Васильевна стремилась дать детям достойное образование, и вскоре один из ее сыновей, десятилетний Трофим, покинул дом отчима.

О его дальнейшем жизненном пути обстоятельно рассказывается в некрологе «Памяти Т. К. Молодого», который был выпущен отдельной брошюрой издательством «Главнаука» в 1930 году – спустя год после его смерти (цитируется по материалам сына разведчика‑нелегала Трофима Молодого):

«Детство Трофима Кононовича протекало в необычной обстановке далекой камчатской окраины с ее суровой природой и своеобразным бытом. Эта природа и этот быт ярко запечатлелись в его сознании, а его национальное происхождение – в своеобразной внешности. Десяти лет от роду Трофим Кононович совершил далекое путешествие с Камчатки в город Хабаровск, где поступил в реальное училище. Здесь он сразу выделился необычайной живостью своего характера и прекрасными способностями. По окончании реального училища в 1908 году он совершил второе далекое путешествие – с Дальнего Востока в центр России и всю остальную жизнь прожил здесь.

Первоначально он поступил на физико‑математический факультет Петербургского университета. Однако уже через год Молодый переехал в Москву, где продолжил учебу в Московском университете. В то время признанной и бесспорной «столицей» русской физики была Москва, где вокруг блестящего ученого, физика‑экспериментатора Петра Николаевича Лебедева (1866–1912) собралась первая русская школа физиков. В одной из ее лабораторий и начал свою научную работу Трофим Кононович Молодый. По окончании университета в 1913 году он преподавал физику в различных средних заведениях Москвы, а затем в 1919 году перешел в Первый Московский университет, где преподавал до самой смерти…

С самого начала революции Трофим Кононович постепенно втягивается в широкую работу общественного характера. Революция как нельзя лучше отвечала его умонастроению и его действенной энергичной натуре. Понятно, что он принял ее с энтузиазмом и, не жалея своих сил, жертвуя интересами научной работы, бросился в работу общественную. Началом этого периода его деятельности послужила работа в «Комиссии по улучшению быта ученых‑врачей», организованной в 1921 году и возглавляемой П. П. Лазаревым. Трофим Кононович становится ее секретарем и одним из наиболее активных участников.

В конце 1921 года двое известных ученых, О. Ю. Шмидт[3]и А. Г. Калашников[4], пригласили Трофима Кононовича для работы в Государственное издательство. Там он наладил издание многих научных журналов. В общей сложности с его помощью было организовано издание около 60 журналов. При всех своих многочисленных и ответственных обязанностях Трофим Кононович никогда не забывал науку. Именно его стараниями был создан «Журнал прикладной физики», который стал отдушиной для многих ученых…

Последний год жизни он был уже совершенно больным. Несмотря на это, он продолжал нести на своих плечах весь груз своих сложных обязанностей. Окружающие и близкие не раз пытались настойчиво просить его сократить свою работу. Но это было совершенно бесполезно. Он не хотел сдаваться. До самого последнего мгновения своей жизни он оставался на посту.

Будем же надеяться, что история нашей революции и нашей науки сохранит для потомства имя одаренного ученого, все свои силы положившего на то, чтобы дать возможность наилучшим образом работать другим».

Вот таким человеком был отец главного героя нашей книги.

К сказанному выше, как нам представляется, следует добавить, что в 1911 году студент Трофим Молодый за активное участие в студенческих волнениях был отчислен из университета. Чтобы окончить учебу и получить высшее образование, он даже собирался уехать в Германию, но уже через полгода в рамках амнистии был восстановлен в университете.

Обращает на себя внимание и тот факт, что в период учебы Трофима Молодого в университетах у него были замечательные педагоги и научные руководители, благодаря которым молодой человек из дальней российской глубинки стал видным ученым и популяризатором советской науки.

Так, в Петербургском университете ему преподавал Орест Данилович Хвольсон (1852–1934) – российский и советский ученый‑физик, член‑корреспондент Петербургской академии наук, почетный член Российской академии наук (с 1925 года – АН СССР).

Во время занятий в лаборатории П. Н. Лебедева руководителем научных работ Трофима Молодого с 1910 года являлся тогда еще приват‑доцент[5] Московского университета Петр Петрович Лазарев (1878–1942) – советский физик, биофизик и геофизик, один из основоположников современной биофизики, исследователь Курской магнитной аномалии, академик АН СССР.

После окончания Московского университета Трофим Кононович некоторое время работал преподавателем в средних учебных заведениях: Промышленном училище, а также женской гимназии О. А. Виноградова. Интересна история и судьба Московского промышленного училища, которому Трофим Кононович посвятил часть своей жизни и преподавательской деятельности.

В конце XIX столетия профессора Московского технического училища (ныне Московский государственный технический университет имени Н. Э. Баумана) и Московского университета предложили создать в Москве Промышленное училище для подготовки «помощников инженеров по химической и механической части». 9 февраля 1880 года Московская городская дума приняла решение об учреждении Промышленного училища (МПУ), а его здание было заложено позже на Миусской площади. Занятия начались с 1 июля в арендованном помещении.

В МПУ собрался сильный преподавательский коллектив, многие преподаватели прошли школу МТУ и Московского университета. Помимо Трофима Кононовича Молодого в Промышленном училище преподавали такие видные ученые, как Дмитрий Иванович Виноградов, Борис Сергеевич Зернов, Карл Адольфович Круг, Оскар Августович Пешель, Николай Максимович Покровский, Василий Степанович Смирнов. Это предопределило бурное развитие нового учебного заведения, которое в 1918 году было преобразовано в Московский химический техникум (МХТ), готовивший практических инженеров.

В 1920 году на базе МХТ был создан Московский химико‑технологический институт (МХТИ) имени Д. И. Менделеева. В 1992 году решением правительства России МХТИ был преобразован в Российский химико‑технологический университет имени Д. И. Менделеева.

Одновременно в 1914 году Трофим Молодый устраивается лектором по физике научно‑популярного отделения (факультета) Московского городского народного университета имени А. Л. Шанявского. К тому времени его научный руководитель П. П. Лазарев покинул Московский университет и организовал здесь свою физическую лабораторию. Трофим Молодый принимает самое активное участие в ее работе. В 1915 году молодой ученый переводится на должность преподавателя академического отделения народного университета. По воспоминаниям современников, «педагог он был превосходный, увлекался сам и умел зажигать слушателей и учеников».

Следует также отметить, что Московский городской народный университет имени А. Л. Шанявского, являвшийся негосударственным (муниципальным) высшим учебным заведением, существовавшим в Москве с 1908 года, представлял собой интересное явление в городской системе образования. Генерал русской армии Альфонс Леонович Шанявский, впоследствии ставший крупным сибирским золотопромышленником, завещал все свое состояние Москве на создание «подлинно народного университета, открытого для всех, независимо от пола, вероисповедания и политической благонадежности».

В народном университете преподавали известные ученые: академики Александр Кизеветгер, Михаил Богословский, Юрий Готье, Владимир Вернадский. В 1911–1912 годах в народный университет на преподавательскую работу пришла целая группа профессоров Московского университета.

В народном университете учились Сергей Есенин, Янка Купала, Николай Клюев, Сергей Клычков, Анастасия Цветаева.

В 1920 году Московский городской народный университет расформировывается, его академические отделения объединяются с Московским университетом, а научно‑популяризаторские – с Коммунистическим университетом имени Я. М. Свердлова.

Трофим Кононович начинает преподавать в Первом Московском университете, где работает до конца своих дней. За 12 послереволюционных лет его вклад заметен и в делах организации науки. Говоря о научно‑популяризаторской деятельности Трофима Кононовича, необходимо отметить, что в 1924–1929 годах он являлся членом редколлегии журнала «Искра» и редактором научно‑популярной серии «Наука и техника». Активно занимаясь редакторской и издательской деятельностью, он одним из первых начал выписывать в Москву заграничные научные журналы, осуществлял издание «Известий Физического института при Московском научном институте», организованных в 1920 году П. П. Лазаревым.

Ряд исследовательских работ Трофима Кононовича, имевших большое научное значение, был посвящен фотохимии и рентгенохимическим процессам. Вспоминая о нем в своих мемуарах («Встречи с физиками»), «отец советской физики», академик, вице‑президент АН СССР Абрам Федорович Иоффе подчеркивал: «По характеру это был чудесный человек – живой, веселый и деятельный. Обладал большими организаторскими способностями». Как мы увидим ниже, лучшие черты отца передались его сыну – Конону Трофимовичу.

Мать Конона Евдокия Константиновна (в девичестве – Наумова) родилась в Хабаровске в многодетной семье купца, переселенца из России. В семье было 13 детей, но мы упомянем лишь трех ее сестер: Анастасию, Татьяну и Серафиму, сыгравших в дальнейшем важную роль в судьбе Конона.

Евдокия блестяще окончила хабаровскую гимназию, в 1909 году приехала в Москву, поступила на Высшие женские курсы, впоследствии ставшие Вторым медицинским институтом. По окончании института получила диплом врача‑хирурга. До Великой Отечественной войны работала хирургом общего профиля, во время войны была ведущим хирургом эвакогоспиталя, а затем до 1965 года – ортопедом‑травматологом, профессором Центрального научно‑исследовательского института протезирования.

Отец и мать Конона познакомились еще в Хабаровске в 1906 году, полюбили друг друга, но в силу различных житейских обстоятельств обвенчались только в январе 1917 года. В августе того же года в семье родилась дочь Наталья. Ко‑нон, которого назвали в честь деда, появился на свет в январе 1922 года в клинике на Пироговской улице.

В марте 1928 года в возрасте 39 лет Трофим Кононович перенес первый инсульт, а 14 октября 1929 года ушел из жизни в результате второго инсульта. Похоронили его в Москве на Новом Донском кладбище.

Евдокия Константиновна осталась вдовой с двумя детьми на руках: семилетним Кононом и двенадцатилетней Натальей. Положение семья было бедственным, денег на жизнь не хватало.

В то время в стране была введена карточная система. Евдокия Константиновна стала получать в Доме ученых паек – один обед на троих. За пайком ходил восьмилетний школьник Конон, а на плечи его сестры Натальи легла вся работа по дому…

 

Поездка в США

 

Помощь пришла нежданно‑негаданно.

В августе 1931 года в Москву на несколько дней приехала старшая сестра матери Анастасия Константиновна Наумова. Она еще в 1914 году уехала из Хабаровска в Китай, а оттуда через некоторое время перебралась в США, в город Беркли (штат Калифорния), имела небольшой, но стабильный капитал. Позже к Анастасии перебралась сестра – балерина Татьяна Пьянкова, которая открыла в Калифорнии небольшую балетную школу.

В то же время другая сестра Евдокии Константиновны, Серафима, обосновалась в буржуазной Эстонии, выбрав для постоянного проживания город Тарту.

Состоятельную американку серьезно удивило незавидное, по ее мнению, материальное положение советских родственников – вдовы ученого‑физика, являвшейся врачом‑хирургом, и ее детей. Она предложила хотя бы на время забрать детей к себе, пообещав обеспечить им достойную жизнь и хорошее образование. Наталья уезжать от матери категорически отказалась, а Конон, которому пообещали купить в Америке велосипед, согласился. Его мать, как ни странно, не возражала.

Правда, с выездом в США возникли некоторые проблемы. Нет, разрешение советских властей отпустить ребенка на попечение его американской тети было получено беспрепятственно. Визу не давали американцы, так как тогда еще не были восстановлены дипломатические отношения с Америкой. Пришлось вмешаться не кому‑нибудь, а заместителю председателя ОГПУ, знаменитому Генриху Ягоде, который ранее курировал науку и, видимо, знал отца мальчика и его заслуги в научном мире столицы. Тот дал команду, и в церкви, где когда‑то крестили Конона, переписали метрику, сделав его внебрачным сыном Трофима Молодого и младшей сестры его матери Серафимы, проживавшей в Эстонии. Почему в действительности Ягода принял такое участие в судьбе Конона Молодого, так и осталось тайной. Хотя, по некоторым сведениям, всесильный чекист просто находился в дружеских отношениях с Трофимом Кононовичем.

Чтобы ускорить получение американской визы, Конона отправили к тете Серафиме в Тарту, где она оформила «внебрачному сыну» загранпаспорт. Наконец американская виза была получена, Серафима Константиновна проводила Конона до Шербура, посадила на пароход «Маджестик», который отплывал в Америку, оплатив его проезд вместе с присмотром…

Анастасия Константиновна встретила своего племянника без всяких приключений, приласкала, откормила и отдала в американскую школу. Уже через пару месяцев Конон стал довольно сносно говорить по‑английски – выявились его незаурядные способности к иностранным языкам. Да и вообще учеба в школе давалась ему достаточно легко. В конечном итоге Конон в совершенстве овладел английским языком, а также освоил немецкий и французский.

Мальчик занимался в секции бокса, в свободное от учебы время в сопровождении теток Анастасии и Татьяны много путешествовал по Калифорнии, бывал в других городах США, в частности, неоднократно посещал Нью‑Йорк. За это время он отлично изучил быт и нравы Северной Америки, вместе с тетками побывал в Англии, Франции и других с гранах.

Шесть долгих лет пролетели незаметно. Когда Конону исполнилось шестнадцать, встал вопрос о дальнейшем жизненном выборе. Тетя Анастасия настаивала на том, чтобы он после окончания средней школы поступил в один из американских университетов и остался в Соединенных Штатах.

Вторая тетка, Татьяна, к тому времени переехавшая в Париж и разбогатевшая благодаря родительскому наследству и доходу, который приносила Школа русского балета, открытая ею во французской столице, уговаривала юношу, являвшегося, как она считала, ее единственным наследником, переехать к ней. Однако Конон, сильно скучавший по матери и сестре, твердо решил вернуться на родину.

 

Ужас партизанской войны на Востоке

Друзі не залишать!

Ужас партизанской войны на Востоке

 

Бертольд Зеевальд (Berthold Seewald)

 

Антипартизанские операции в 1943 году задержали масштабное наступление немецкой армии на Курск. Чтобы сломить сопротивление, немецкому командованию пришлось задействовать даже элитные подразделения, такие как 7-я дивизия. Погибло более 500 тысяч человек.

10 марта 1943 года полевая жандармерия 7-й пехотной дивизии вермахта отметила следующий случай: местный русский доброволец из службы поддержания общественного порядка во время побега ранил одного и застрелил насмерть двух унтер-офицеров. В заключении значилось: «Почти с уверенностью можно сказать, что он был связан с партизанами и позволил себя завербовать только для отвлечения внимания». А вот еще более весомое наблюдение: «Предполагается, что все гражданское население оказывало партизанам помощь».

7-я пехотная дивизия должна была в скором времени перейти под командование генерал-полковника Вальтера Моделя и присоединиться к 9-й армии для запланированного наступления на Курск. Со времени нападения на Советский Союз это подразделение сражалось на Восточном фронте. Во время провалившейся атаки на Москву в 1941-м оно, как было записано в одном из отчетов, было практически уничтожено.

Сильно пострадало оно и во время боев в 1942 году, так что к началу 1943 было немецкая "семерка" была уже непригодна к боевым действиям. Но поскольку сформированная в Баварии 7-я дивизия относилась к элитным войскам, ей была дана возможность в рамках весеннего призыва организовать и обучить своих новых солдат и привести в порядок вооружение.

В конце марта подразделение объявило о своей «полной боевой готовности». При численности 15 тысяч человек оно должно было удерживать участок фронта протяженностью 27 километров. 7-я пехотная дивизия относилась к подразделениям, чьи документы сохранились, по меньшей мере те, что были составлены до начала 1944 года. Они находятся в военном архиве Фрайбурга-в-Брайсгау. В этих бумагах можно обнаружить подробную хронику боев и смертей во время последнего масштабного наступления немецкой армии на Востоке – операции «Цитадель» – и последующего отступления.

Сроки наступления должны быть сдвинуты

 

Видное место в этой хронике занимает так называемая «партизанская война», которая в значительной мере замедлила движение немецких войск в направлении Курска. Из трех немецких групп армий (Север, Юг и Центр) лишь подразделения, входившие в состав Группы армий Центр, пережили с февраля по июнь 1943 года 840 партизанских атак на сеть железнодорожных дорог, по которым велось снабжение немецких войск. В итоге транспортировка 300 тысяч солдат, а также тысячи танков и штурмовых орудий, которая должна была производиться в условиях строжайшей секретности, существенно запоздала.

 

«У наших позиций лежат тысячи мертвых»

Друзі не залишать!

«У наших позиций лежат тысячи мертвых»

 

Бертольд Зеевальд (Berthold Seewald)

 

Простой крестьянский сын Вальтер Годель с 1941 года сражался в составе 10-го мотострелкового батальона на северном участке Восточного фронта. В своих письмах с фронта он описывал осаду Ленинграда и рассказывал, что ему пришлось пережить в Холмском котле

Весть, которую Вальтер Годель прислал домой в сентябре 1941 года, была несколько необычной: «У меня все всегда замечательно. Вчера состоялось мое первое боевое крещение».

Событие, которое Годель счел «неплохим», произошло в северной части Восточного фронта, на подступах к Ленинграду. Подойдя вплотную к городу на Неве, группа армий «Север» на долгих три года взяла его в осаду, и эта блокада стоила жизни почти миллиону жителей города.

Вальтер Годель был уроженцем городка Вайлимдорф неподалеку от Штутгарта. Когда его призвали в ряды вермахта, ему еще не исполнилось и 20 лет. Несколько его писем с фронта дошли до наших дней — их проанализировал его внучатый племянник, адвокат и историк Штефан Зауэр (Stefan Sauer) из Гейдельберга. Подробный анализ опубликован в последнем выпуске журнала Militärgeschichte («Военная история»), издаваемого Центром военной истории и социальных наук бундесвера.

Хотя солдатская переписка подвергалась цензуре и поэтому ее трудно оценивать критически, письма Годеля иллюстрируют изменения, происходившие в сознании простых солдат в мрачной военной жизни.

Годель не просто был одним из бойцов частей, непосредственно участвовавших в нападении на Советский Союз 22 июня 1941 года. Он числился в запасном составе 10-го мотострелкового батальона (М-10). Это соединение из примерно 1 тысячи солдат, сформированное в городке Пирмазенс на юго-западе Германии, было своего рода «пожарной частью», которую командование задействовало в качестве мобильного подкрепления для основных сил.

Такие мотострелковые батальоны состояли из трех рот, в распоряжении каждой из которых было по 16 пулеметов (как правило, типа MG34). В 1943 году М-10 получил трофейные советские гранатометы в качестве основного оружия и современные гусеничные тягачи в качестве транспортного средства. В момент боевого крещения Годеля его часть входила в состав 18-й армии Группы армий «Север».

Нападение на Югославию в 1941 году — вот как проходил первый запланированный «блицкриг»

Друзі не залишать!

Нападение на Югославию в 1941 году — вот как проходил первый запланированный «блицкриг»

 

Свен Келлерхофф (Sven Felix Kellerhoff)

 

Все началось в Вербное воскресенье в 5:15 утра: утром 6 апреля немецкие войска пересекли границу Болгарии и Югославии, а бомбардировщики и истребители люфтваффе одновременно с этим вторглись в югославское воздушное пространство. Перед ними стояли две важные задачи: во-первых, разбомбить в пух и прах Белград, чтобы посеять хаос в головах руководства страны, а во-вторых, уничтожить как можно больше аэродромов югославских ВВС.

Обе задачи были успешно выполнены: центр Белграда буквально через несколько часов превратился в один сплошной пожар. Огнем были охвачены королевский дворец и Национальная библиотека. Кроме того, в результате налетов были уничтожены около 200 современных югославских боевых самолетов, в том числе машины Dornier Do 17 и Messerschmitt Bf 109 немецкого производства.

При этом югославские ВВС получили своевременное предупреждение о предстоящих атаках: 5 апреля военный атташе Великобритании передал военному руководству Югославии весьма точную информацию о том, что завтра в 6:30 часов утра столицу будут бомбить. Об источниках этих данных полковник ничего не сообщил — не исключено, что они не были известны и ему самому. Сверхсекретный Центр дешифровки информации в Блетчли-парке к северу от Лондона сумел с помощью системы «Энигма» расшифровать перехваченные немецкие радиопереговоры. Еще весной 1941 года там располагали сообщениями немецких наземных войск и ВВС.

Приказ к нападению Адольф Гитлер отдал всего за несколько дней до этого: лишь 27 марта он распорядился напасть на Югославию одновременно с Грецией. При этом нападение на Грецию готовилось с середины декабря 1940 года — в первую очередь потому, что именно там располагались последние британские части в континентальной Европе.

Впрочем, Югославия попала под прицел руководства Третьего рейха лишь после того, как в Белграде состоялся путч пробританских военных, в ходе которого был свергнут принц-регент Павел, дружелюбно настроенный по отношению к Германии. Фюрера дополнительно обозлило, что новое правительство номинального, но еще несовершеннолетнего короля Петра II сразу после этого заключило пакт о ненападении с Советским Союзом, который, впрочем, не имел дипломатического значения. Ведь Гитлер давно уже намеревался летом напасть на ненавистного союзника на Востоке и уничтожить его.

Новое югославское руководство на случай всевозможных проявлений агрессии объявило Белград «открытым городом», подчеркнув тем самым, что столица в случае нападения останется беззащитной. Посольство Германии в Югославии подтвердило, что в окрестностях Белграда действительно не было систем противовоздушной обороны. По условиям Гаагской конвенции о правилах ведения сухопутной войны от 1899 года нападение на столицу Югославии считалось бы военным преступлением.

Впрочем, Гитлера и командование вермахта правила Гаагской конвенции давно уже не интересовали. После вторжения в Прагу в марте 1939 года Германия нарушала их уже бесчисленное множество раз. Тем не менее пропаганда Геббельса в связи с налетами 6 апреля 1941 года твердила о «Белградской крепости». Этот весьма прозрачный маневр, конечно, не остался незамеченным ни в Швейцарии, ни в Швеции, ни тем более в США.

Войска 12-й армии вермахта, еще с начала 1941 года дислоцированные в Румынии, в марте перебросили в Болгарию, и теперь они были готовы вторгнуться на юго-восток Югославии. 30-й мотострелковый корпус должен был занять Скопье — столицу провинции Вардар (сейчас большая часть этой территории входит в состав Македонии), а 1-я танковая группа под командованием генерал-полковника Эвальда фон Кляйста (Ewald von Kleist) должна была отправиться прямиком в Белград.

Югославская армия, стратегически неразумно растянутая вдоль государственной границы (протяженностью около 3 тысяч километров), оказала агрессору ожесточенное сопротивление, но у нее не было ни малейшего шанса. Хотя благодаря оперативно проведенной мобилизации ее численность, по официальным данным, достигла 700 тысяч солдат, что почти вдвое превышало силы частей вермахта, она не обладала и малой долей боевой мощи армии Гитлера.

Масштабная тактика «выжженной земли»

Друзі не залишать!

Масштабная тактика «выжженной земли»

 

 

Бертольд Зеевальд (Berthold Seewald)

 

Входе отступления с территории СССР вермахт проводил политику «выжженной земли». Сотни тысяч гражданских лиц подвергались «эвакуации», инфраструктура разрушалась. Оставалась лишь пустынная местность.

В последние дни июля 1943 года командующий 7-й пехотной дивизии вермахта получил тайный приказ. «Проходящая акция зачистки, ставшая необходимостью в результате изменившихся обстоятельств, и мероприятия по разрушению способствуют успешному взаимодействию между корпусами и дивизиями», — говорилось в приказе.

Хотя приказ и являлся тайным, и в него был посвящен только узкий круг лиц, он хорошо продемонстрировал, как Третий Рейх при помощи риторических средств завуалировал проводимую на востоке войну на уничтожение. «Зачистка» ознаменовала собой масштабное отступление, которое стало необходимым после Курской битвы и начала контрнаступления советских войск. «Необходимая политика разрушения» — это была стратегия «выжженной земли».

Упомянутый выше приказ, хранящийся сегодня в Федеральном военном архиве во Фрайбурге содержал следующие строки: «Необходимо провести масштабные разрушительные мероприятия на территории, подвергающейся зачистке, например, уничтожение мельниц, молочных ферм и аналогичных предприятий, техники и различного вида устройств, если их вывоз невозможен, забой скота, который по каким-то причинам не может быть вывезен, сожжение урожая».

900 000 «эвакуированных» в месяц

 

Другой приказ, изданный немного ранее, касался гражданского населения. Годные к военной службе мужчины в возрасте от 14 до 55 лет и все трудоспособные женщины от 15 до 45 лет должны были быть вывезены. На сборы им давалось три часа, при этом отказ не принимался.

Политика «выжженной земли» является преступлением, которое совершил вермахт на востоке. С территории, находившейся под контролем Группы армий «Центр», к которой относилась и 7-я пехотная дивизия, с июля по октябрь 1943 года были угнаны полмиллиона человек. Старики, инвалиды и дети оставались брошенными и вынуждены были умирать от голода. В сентябре с территории под контролем Группы армий «Север» были «эвакуировано» 900 000 человек. С ними обращались как с военнопленными. В случае сопротивления, применяли насилие, либо расстреливали. Задача по угону населения существенно облегчалась, если этот угон людей сопровождался угоном скота. Стало ясно, что население легче вывозить, если оно сопровождает свой скот, говорилось в одном докладе. Коровы, неспособные давать достаточное количество молока, и не готовые для перехода, шли на убой. Ежедневный мясной рацион соединений вермахта регулярно пополнялся, а количество выдаваемого хлеба, напротив, снижалось.

«Уничтожить и заставить работать»

 

Отступающие армии всегда стремились опустошить страну, через которую они проходили. «Все, что давала местность, сначала использовалось отступающими. Оставались лишь некоторые истощенные деревни и города, скошенные и растоптанные поля, опустошенные колодцы, мутные водоемы. Поэтому наступающая армия нередко борется… с самыми неотложными потребностями», — писал Карл фон Клаузевитц (Carl von Clausewitz) в своей книге «О войне». Автор писал об отступлении. Но разрушение инфраструктуры и дисциплина играли значительную роль еще во время походов времен Тридцатилетней войны и до Наполеоновской эры.

В конце гражданской войны в США генералы Севера также использовали стратегию «выжженной земли», чтобы сломить дух гражданского населения на Юге. В качестве оборонительной меры и Сталин обратился к этой тактике, когда советские армии в 1941 и 1942 году применили ее в ходе отступления на восток. Вермахт принял эту концепцию в 1943 году как средство в тотальной войне на уничтожение.

Почему у «Пантер» и «Тигров» были такие ненадежные двигатели

Друзі не залишать!

Почему у «Пантер» и «Тигров» были такие ненадежные двигатели

 

Бертольд Зеевальд (Berthold Seewald)

 

Ахиллесовой пятой новых танков, благодаря которым вермахт в 1943 году обрел преимущество над Т-34, были двигатели. Вместо неубиваемых дизельных моторов на них продолжали ставить ненадежные, хотя и мощные бензиновые агрегаты.

За несколько десятилетий до того, как дизельный мотор из-за скандалов вокруг выбросов микропыли и выхлопных газов стал пугалом для автомобилистов, многие связывали с ним большие надежды. Например, военные, искавшие для своих танков идеальный двигатель. Потому что бензиновые моторы хотя и отличались лучшим соотношением веса и мощности, но обладали одним досадным недостатком: они были менее надежными, могли взорваться под обстрелом и расходовали больше горючего.

Вопрос о том, почему немецкой военной промышленности во время Второй мировой войны не удалось разработать пригодный к серийному производству дизельный мотор для больших танков, главного оружия вермахта, остается открытым. Маркус Пёльман (Markus Pöhlmann), историк Центра военной истории и социальных наук бундесвера в Потсдаме, в своей эпохальной диссертации на тему «Танки и механизация войны» дал на этот вопрос внятный ответ: До 1944 года Управление вооружений сухопутных сил, которое было главным координатором немецкой военной промышленности, исходило из представления о том, что все вооружение должно отвечать самым высоким стандартам качества. И так было до тех пор, пока эта система не вошла в противоречие с реальностью и ее драматически ограниченными возможностями.

До начала войны с Россией использование бензиновых двигателей внутреннего сгорания в германском танкостроении было чем-то само собой разумеющимся. Это было связано в первую очередь с большой потребностью в таких моторах при осуществлении программы перевооружения, которой Гитлер, начиная с 1935 года, хотел привести вермахт как можно быстрее в боеспособное состояние. Так как Версальский договор запрещал рейхсверу производство и использование танков и поэтому их секретно испытывали в Советском Союзе, первые серийные танки были в буквальном смысле тренировочными моделями.

Танки I и II воплощали в себе эмбриональное состояние этого вида вооружения, они были вооружены только пулеметами и легкими пушками и весили вполовину меньше танков западных союзников. По этой причине компактные бензиновые моторы были идеальными двигателями для танков, тем более что компания «Майбах» в Фридрихсхафене была единственным предприятием, которое было способно производить требуемые агрегаты большими сериями. Поэтому и средние танки III и IV были снабжены ими.

The Telegraph (Великобритания): подлинная история варварской операции Гитлера, из-за которой он проиграл войну

Друзі не залишать!

The Telegraph (Великобритания): подлинная история варварской операции Гитлера, из-за которой он проиграл войну

 

Нападение Гитлера на Советский Союз было самой масштабной, самой кровопролитной и самой варварской военной кампанией за всю историю войн. Цель операции «Барбаросса», а именно такое кодовое название дал ей Гитлер, состояла также в том, чтобы стать самой решительной кампанией Второй мировой войны. Добейся Гитлер своей цели, которая заключалась в уничтожении Советского Союза, и он мог бы распоряжаться судьбой всей Европы. Но к тому времени, когда гитлеровские армии менее чем за шесть месяцев подошли к воротам Москвы, все шансы на осуществление бредовой идеи фюрера о создании тысячелетнего рейха улетучились.

Вооруженные силы нацистской Германии вермахт будут и дальше проводить крупные наступления, одерживая серьезные победы. Но это уже будет эфемерный триумф. К концу 1941 года, а то и раньше нацисты утратили все реальные шансы одержать победу в этой войне. И все из-за провала операции «Барбаросса».

Еще три с половиной года земля Восточной Европы будет пропитываться кровью десятков миллионов людей. Но эту будут жертвы ужасной развязки, исход которой уже был предопределен.

Мой отец Ричард Димблби (Richard Dimbleby) был отважным военным корреспондентом Би-Би-Си и служил на Ближнем Востоке в те месяцы, которые предшествовали первому сражению при Эль-Аламейне в 1942 году. Он вел дневник и писал книгу об увиденном и пережитом. Но я захотел узнать больше.

Результатом стала моя первая книга о Второй мировой войне «Судьба в пустыне» (Destiny in the Desert). От нее я сразу перешел к написанию второй книги «Битва за Атлантику» (The Battle of the Atlantic), где рассказываю о непростых взаимоотношениях Черчилля, Рузвельта и Сталина. То, что я обнаружил, изучая материалы и готовясь к написанию этих книг, вызвало у меня чувство стыда. Дело было в том, что, как мое поколения, я воспитывался на уверенности в том, что Гитлера победили британцы при поддержке американцев. Советский Союз почти никогда не упоминали. Но вдруг мне стало предельно ясно, что в таком изложении налицо вопиющее искажение фактов. И это искажение до сих пор формирует наш взгляд на события той войны. Поэтому я написал новую книгу под следующим заголовком: «„Барбаросса". Как Гитлер проиграл войну» (Barbarossa: How Hitler Lost the War). Я не знаю, что подумал бы о моих взглядах отец, но поскольку он был человеком правдивым, хочется думать, что он бы меня понял.

Конечно, это обескуражит тех, кто по понятным причинам считает, что Гитлера победили доблестные парни, высадившиеся в июне 1944 года на пляжах Нормандии. Но свидетельства очевидцев и документы говорят об обратном. Безусловно, высадка союзников в Нормандии ускорила победу Сталина над Гитлером, но вермахт получил смертельное ранение от Красной Армии еще задолго до начала операции «Оверлорд». Историческая заслуга тех наших воинов, кто с боями прошел всю Францию и дошел до Берлина, заключается не в том, что они разгромили нацистов. Нацистов разгромили русские. Заслуга наших войск в том, что они спасли Западную Европу от сталинской тирании.

Начало операции «Барбаросса»

В начале лета 1941 года нацисты казались непобедимыми. Хотя в Битве за Британию люфтваффе потерпело поражение, а операция «Морской лев» (план гитлеровского вторжения в Англию через Ла-Манш) была отложена на неопределенный срок, вермахт захватил почти всю Западную Европу. Но Гитлера это ни в коей степени не удовлетворило. Как он пишет в «Майн кампф», его дьявольская концепция Третьего рейха среди прочего включала уничтожение Советского Союза.

Сталин, со своей стороны, всеми силами старался избежать войны с Германией — до такой степени, что он раздраженно отмахивался от многочисленных и недвусмысленных докладов разведки о концентрации гитлеровских войск на западной границе СССР. Даже накануне немецкого вторжения Красная Армия не была приведена в состояние полной боевой готовности. Она была совершенно не готова к темпам и масштабам гитлеровского наступления, начатого в предрассветные часы летним утром 1941 года в рамках операции «Барбаросса».

Армии фашистской Оси, перешедшие границу Советского Союза и начавшие вторжение, насчитывали в своих рядах примерно 3,3 миллиона человек. У них на вооружении были разнообразные и мощные танки, артиллерия, грузовики и самолеты. На бумаге немцам противостояла колоссальная по своей мощи сила: более четырех миллионов человек в составе 170 советских дивизий с гораздо большим количеством вооружений. Но сталинские войска были слабо подготовлены к этой войне и плохо обучены. У них были слабые командиры и устаревшее оружие, которое к тому же плохо обслуживалось. Немецкое верховное командование не сомневалось, что громоздкая и некомпетентная Красная Армия будет разбита в считанные недели. Такую точку зрения разделял остальной мир и, что весьма примечательно, Вашингтон и Лондон.

За две недели войны танковые дивизии вермахта продвинулись на восток такими высокими темпами, что начальник штаба сухопутных войск генерал Франц Гальдер (Franz Halder) уверенно объявил о победе. «Русская кампания выиграна», — написал он в своем дневнике.

Но уже очень скоро начали появляться сомнения. Вместо того, чтобы капитулировать, сталинские войска упорно оборонялись и сражались, несмотря на то, что солдат уничтожали тысячами. Был ли это патриотизм, нежелание быть расстрелянным за трусость или попасть в плен к противнику, считавшему русских недочеловеками, но сопротивлялись русские фанатично. К сожалению, одной доблести и отваги было недостаточно. К середине июля немцы продвинулись вглубь Советского Союза на 600 с лишним километров и находились в 300 с небольшим километрах от Москвы.

Первая ошибка Гитлера

В этот момент Гитлер допустил первую ошибку. Он заколебался. Не в силах решить, продолжать наступление на Москву или сосредоточить усилия на захвате южных территорий Советского Союза, чтобы получить доступ к богатым месторождениям полезных ископаемых и промышленным районам юга, он не сделал ни то, ни другое. К изумлению и нарастающему негодованию фронтовых генералов Гитлер почти месяц не мог решить, что делать. Эти недели стали для советского Верховного Главнокомандования драгоценной передышкой, чтобы перевязать раны обескровленных армий, отремонтировать сломанную технику и восстановить оборонительные рубежи.

Со временем Гитлер решил все-таки идти прямо на Москву, и наступление снова начало набирать темпы. К началу ноября проницательный и обычно осторожный генерал Готхард Хейнрици (Gotthard Heinrici), командовавший пехотным корпусом, излучал уверенность. В письме жене он отмечал: «В целом необходимо сказать, что противник уже разбит, и что теперь он потеряет остатки своей армии, которая должна оборонять Москву». Начальник Хейнрици фельдмаршал Федор фон Бок (Fedor von Bock), чья группа армий «Центр» возглавляла наступление на Москву, точно так же позволил себе нехарактерное для него высокомерие. 19 октября он объявил о «крахе русского фронта».

Если для таких триумфаторских заявлений имелись какие-то основания, то это были длинные колонны голодных советских военнопленных. Во время стремительного немецкого наступления их брали в плен на поле боя или окружали сотнями тысяч. Изможденные и раненые солдаты в лохмотьях брели в западном направлении, проходя сотни километров. У этих людей, которых всячески оскорбляли, избивали и лишали медицинской помощи, еды и воды едва хватало на то, чтобы выжить.

Чарльз Уайтинг БИТВА В АРДЕННАХ ИСТОРИЯ БОЕВОЙ ГРУППЫ ИОАХИМА ПЕЙПЕРА

Друзі не залишать!

 

Чарльз Уайтинг

 

БИТВА В АРДЕННАХ

ИСТОРИЯ БОЕВОЙ ГРУППЫ ИОАХИМА ПЕЙПЕРА

 

 

Я предпочел бы встретиться

С ним за одним столом,

Где мы сидели б как друзья

За пивом, за вином.

 

 

Но нет – мы в разных армиях,

Стреляли наповал.

Как он в меня – так я в него,

Но только я попал.

 

Томас Харди

 

ВСТУПЛЕНИЕ

 

На рассвете 17 декабря 1944 года первые немецкие танки, выкрашенные в маскировочные цвета, вошли в маленькую приграничную бельгийскую деревушку Бюллинген. Было тихо. Никаких признаков противника, даже часовые не выставлены. Убедившись, что в этой арденнской деревушке у американцев нет ни танков, ни противотанковых орудий, немецкие командиры стали выкрикивать короткие приказы своим водителям и наводчикам: «К бою! Вперед!»

«Пантеры» быстро набирали скорость. Наводчики пригнулись у пулеметов. Вот танки уже катятся по мощеной улочке. По обеим сторонам в маленьких беленых домиках в окнах вспыхивает свет. Приказы насчет светомаскировки вылетели из головы. Раздаются крики – тревоги, ярости, страха. Первый немецкий танк открыл огонь из пулемета, пули заплясали по стенам одного из домов, во все стороны полетели камни и штукатурка. Из дома выскочил полуодетый янки и упал застреленный, не успев поднять карабин. За ним второй выпрыгнул навстречу пуле и тяжело рухнул на булыжники мостовой. Третий поднял руки вверх.

В течение нескольких минут все было кончено. Около двухсот американцев сдались, другие бежали на запад, не в состоянии противостоять стальному монстру, внезапно появившемуся среди них. Бюллинген оказался в руках немцев. После двадцати четырех часов тщетных попыток оберштурмбаннфюрер Йохен Пейпер, командир лучшего полка первейшей дивизии германской армии – дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер»,[1] наконец‑то прорвал американскую линию фронта в Бельгии. Началась настоящая Битва за Арденны.[2]

В то серое туманное утро полковник Пейпер, в свои 29 лет – наверное, самый молодой командир полка в немецкой армии, начал одну из самых дерзких и в то же время самых впечатляющих операций за всю войну. Ему удалось провести свое отборное подразделение из 5 тысяч элитных солдат глубоко в тыл союзников, угрожая не только жизненно важным центрам коммуникаций и складам снабжения, но и жизни самого командующего 1‑й армией США, генерала Кортни Ходжеса, которому пришлось вместе со своим штабом, откуда он командовал почти полумиллионной армией, бежать, спасаясь от быстроходных танков Пейпера. В конце концов Пейпер был окружен и разбит объединенными силами двух с половиной элитных американских дивизий.

Но фронтовая история Пейпера не заканчивается его последней обороной в окруженной деревушке Ла‑Глез. Эта история продолжалась еще много лет после войны и закончилась лишь тогда, когда дети, рожденные в последний год сражений, сами пошли в армию. Дело в том, что Пейпера и его солдат обвиняли в одном из самых крупных массовых убийств Второй мировой войны. Речь идет об известной «бойне в Мальмеди», которая в течение многих лет была предметом внимания тысяч людей, никогда не слышавших названия «Мальмеди» до декабря 1944 года. Пейпер со своей горсткой солдат, выживших в бою у последнего рубежа – деревни Ла‑Глез, стали персонами международного значения, предметом внимания архиепископов, журналистов, историков, сенаторов и президентов, а в конечном итоге – и поводом для дискредитации американского военного правосудия.

Итак, перед вами хроника тех кровавых дней на третьей неделе декабря 1944 года, когда Пейпер и пять тысяч его людей дерзали изменить ход войны на Западном фронте. Но это также и рассказ о долгих годах судебных мытарств, которые стали последствием тех дней. Эта история не содержит морали – за исключением того факта, что все мы в той или иной степени виновны.

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НАСТУПЛЕНИЕ

 

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Суббота, 16 декабря 1944 года

 

Прощайте, герр лейтенант, увидимся в Америке!

Неизвестный солдат 1‑й дивизии СС – офицеру группы Пейпера, 5:30 утра.

 

 

1

 

Скоро рассвет. Небо то тут, то там озаряют красно‑желтые вспышки над северной стороной горизонта. Но новое наступление проходит слишком далеко отсюда, чтобы можно было расслышать звуки орудийных выстрелов. Здесь на фронте царит тишина и задумчивое зимнее молчание.

Время от времени красные вспышки над горизонтом бросают на все окружающее ледяной отсвет. Часовые глядят вверх из своих одиночных окопов. Замерзшими ногами они топчутся на месте, помня предупреждения по поводу обморожения стоп, которые вбивали солдатам в голову последние несколько дней. Офицеры объявили обморожение стоп наказуемым проступком, потому что в боевых частях некоторые сознательно добивались обморожения, лишь бы убраться с передовой. Но одинокие часовые не ждут никаких боев здесь, на извилистой линии фронта, проходящие то по немецкой, то по бельгийской земле, следуя изгибам горного массива Арденны – Западный Эйфель. Солдаты знают, что пока их задача – тренироваться и готовиться к тому дню, когда их с этого «призрачного фронта» перебросят на один из «горячих» фронтов к северу или югу отсюда.

 

За передовой спит второй эшелон. Всего девять дней до Рождества, которое, как все абсолютно уверены, станет последним Рождеством войны. Все, фрицам капут, и волноваться уже не о чем. В хижинах посреди замерзших хвойных лесов, в грязно‑белых домиках, где под кухонным окном возвышаются кучи навоза, а в каждой комнате стоит по распятию, во сне ворочаются молоденькие необстрелянные солдаты «призрачного фронта».

Но кое‑где и за передовой солдатам приходилось и просыпаться, и волноваться. На командном пункте 99‑й пехотной дивизии в маленькой приграничной бельгийской деревушке Бутгенбах в то субботнее утро штабные офицеры не спали, беспрестанно подбадривая себя сигаретами и чашками крепкого черного кофе. Молодые капитаны и майоры этой зеленой дивизии, которая и в Арденнах‑то стояла только с ноября, понимали, что рассвет может оказаться невеселым. Чуть дальше к северу закаленная германская 2‑я пехотная дивизия прорвала линию фронта 99‑й американской, пробиваясь в район Рура. Разведка предостерегала, что прорвавшиеся немцы устроят рейд по тылам где‑нибудь «на некоторых участках» растянувшегося на тридцать с лишним километров фронта дивизии. Где же именно? Фронт дивизии шел вдоль линии Зигфрида, по обращенной к Бельгии ее стороне, до деревушки Ланцерат, представлявшей собой горстку беленых каменных домиков да несколько ферм. Обитатели деревушки говорили по‑немецки, и считалось, что они полностью на стороне нацистов. Здесь, на южном фланге дивизии, на 8 километров растянулись позиции 394‑го пехотного полка. Полк прикрывал одну из главных дорог из Германии в Бельгию и поддерживал связь с 14‑й кавалерийской группой, которая выполняла – не особенно, впрочем, надежно – задачу по прикрытию промежутка территории между 99‑й и соседней 106‑й пехотными дивизиями.

Тем, кто учился в Вест‑Пойнте,[3] известно, что лосхаймский коридор – узкая долина, которую занимали кавалеристы полковника Марка Дивайна, представлял собой классический путь вторжения на запад. Поколениями курсанты Сен‑Сира, Намюра, Шпандау, Сандхерста и Вест‑Пойнта изучали вторжения немцев в Арденны через этот двенадцатикилометровый коридор в 1870, 1914 и 1940 годах. Теперь же всю защиту этого участка представляли собой лишь правый фланг 394‑й пехотного полка да девятьсот спешенных кавалеристов полковника Дивайна, разместившихся в шести укрепленных селениях возле границы. В их позициях были бреши шириной до километра. Поговаривали, что бельгийцы из рядов вермахта ходят через линию фронта домой на увольнение, а недавно немецким лазутчикам удалось даже незаметно выкрасть сквозь нее танк «Шерман».

Первый лейтенант Лайл Бук волновался, сидя в окопе, вырытом на холме возле деревни Ланцерат. Этот офицер разведвзвода 39‑го полка уже полтора дня слышал необычный шум на своем участке фронта. Бук уже шесть лет служил в армии и не разделял легкомысленного настроя офицеров из противотанкового отделения 14‑й кавалерийской группы, которые располагались перед ним, непосредственно в деревне Ланцерат. 15‑го числа он заставил своих солдат всю ночь простоять на карауле, и теперь почти все они отсыпались – но сам Бук заснуть не мог. Что‑то происходило, но он не мог понять что.

Сержант Баннистер из взвода лейтенанта Фарренса 14‑й кавалерийской группы, тоже волновался. Но у него для того были и видимые причины. Уже два раза перед рассветом он вылезал из спального мешка и выглядывал в окно маленького бельгийского домика, в котором расположился. За день до того он заметил немецких солдат, которые тащили тяжело груженные сани к дому на его участке линии фронта. Что было в тех санях – сержанту установить не удалось, но сам факт его очень беспокоил.

Но если на местах кто‑то и волновался, чем обернется завтрашний день, то Верховное командование было уверено, что 16 декабря 1944 года ничем не будет отличаться от 15‑го. Генерал Ходжес, командующий 1‑й армией, под чью ответственность были вверены Арденны, не волновался за «призрачный фронт» – его занимала атака 2‑й германской дивизии на дамбы Рура, являвшиеся жизненно важным участком для его стратегических планов. Надо признать, что более пессимистически настроенный его начальник разведки, полковник Диксон по прозвищу Монк, в штабе, расположенном в отеле «Британика» в курортном бельгийском городке Спа, сказал генералу, что, «возможно, противник предпримет ограниченное наступление с целью создания рождественской иллюзии победоносности своих войск у гражданского населения». Но похоже, что и сам полковник не слишком серьезно отнесся к своему прогнозу, поскольку в тот же день он улетел, с одобрения генерала Ходжеса, на четыре дня в Париж, получив первое увольнение с тех пор, как шесть месяцев назад 1‑я армия высадилась в Нормандии.

Генерал Омар Брэдли, командир 12‑й группы армий, был еще спокойнее, находясь глубже в тылу, в отеле «Альфа» в Люксембурге. За несколько дней до того он заявил журналистам:

– Хорошо бы они сами на нас полезли! Гораздо легче было бы поубивать их всех, если бы они только выбрались из своих нор!

А сейчас, перед рассветом 16 декабря, он готовился к долгой поездке из Люксембурга в штаб Верховного командования в Версале, чтобы обсудить там проблемы смены личного состава, особенно стрелковых частей, в которых этот вопрос стоял особенно остро в свете тяжелых потерь предыдущего месяца.

В самом же Версале царил дух непоколебимой уверенности в себе. С немцами было покончено. Уже стояли наготове две «Летающие крепости»,[4] оснащенные специальной радиоаппаратурой, в ожидании того момента, когда Берлин падет, чтобы послужить тогда мобильными центрами связи.

Итак, 75 тысяч солдат и офицеров 1‑й армии США спали предрассветным сном, начиналось утро нового дня, такое же, как и предыдущие, – холодное, тоскливое и все же безопасное. Они не слышали приглушенных шагов четверти миллиона немецких солдат, формирующих фронт атаки, не слышали шума заводящихся моторов «Пантер», не чувствовали, что на них смотрят жерла 2 тысяч орудий всех калибров, у которых уже стоят артиллеристы, а штурмовые батальоны в маскхалатах пробираются по предрассветному хвойному лесу к позициям американцев.

 

2

 

В 5:30 утра за дело взялась немецкая артиллерия. Первой открыла огонь огромная пушка, укрепленная на железнодорожной платформе далеко за передовой в районе городка Прюм. Вслед за ней ударили сотни других орудий всех калибров. Лейтенант Бук в ужасе видел со своего наблюдательного пункта над Ланцератом, как весь горизонт полыхнул яростной вспышкой желто‑красного огня. Бойцы из взвода лейтенанта съежились на дне своих промерзших окопов, прикрывая голову.

Чудовищный артиллерийский огонь обрушился на каждого из американцев, занявших позиции в лос‑хаймском коридоре. Солдаты, вскочив с постели, хватали оружие и бежали в подвалы и укрепленные пункты, вырытые в каменистой горной земле. Мирные жители прятались в подвалах. В Мандерфельде, в штабе 14‑й кавалерийской группы, офицеры хватали телефонные трубки и сыпали приказами. Связные разбегались по машинам, моторы ревели и кашляли, и все это заглушали непрекращающиеся разрывы снарядов. С обеих сторон коридора, и с территории 106‑й, и с территории 99‑й дивизии, хлынули потоки рапортов:

 

5:50 – 423‑я, 106‑я дивизии: противотанковое отделение с 5:30 под артобстрелом;

6:32 – 99‑я дивизия: по всему сектору дивизии ведется интенсивный артобстрел…

 

Канонада продолжалась целый час. Потом обстрел прекратился так же неожиданно, как начался. Что же творится, черт возьми? Солдаты высунулись из окопов, потными ладонями крепко сжимая оружие и возбужденно вглядываясь перед собой, пытаясь что‑то увидеть в густом тумане, окружавшем их со всех сторон.

Немцы шли, даже не пытаясь скрываться. Три дивизии, тысячи солдат, надвигались из окрестных гор на американские позиции как на параде, выказывая полное презрение к ничтожным попыткам обороняющихся остановить их.

Сержант Джон Баннистер увидел немцев через окно. Они маршировали по дороге по четыре‑пять человек в ряд, насвистывая и напевая, как будто никаких американцев не было на несколько километров вокруг. «Они, должно быть, не знают, что мы здесь, – подумалось сержанту. – А может, они просто слишком чертовски самоуверенны?»

Солдаты отделения быстро установили на втором этаже дома пулемет и, дождавшись, пока немцы подойдут на двадцать метров к проволочным заграждениям, которыми бойцы взвода огородили деревню, открыли огонь из всего оружия, которое у них было. Передние ряды немцев рухнули. Их тела лежали тут и там, воздух наполнили ярость и отчаяние. Но немцы не отступали. От основных сил отделилась группа солдат, бросившихся вперед, чтобы перерезать проволочное заграждение. Раздалось несколько взрывов, и тела смельчаков отлетели обратно – они нарвались на расставленные кавалеристами мины.

Другая группа из трех человек под прикрытием двух стрелков выдвинулась правее, где они установили минометы и принялись обстреливать позиции американцев. Пока обороняющиеся лежали на соломенном полу, в деревню ворвались пятьдесят немцев, но позиция, занятая американцами, была идеальной – она позволяла держать под полным контролем снежный вал, через который нападающим пришлось бы перебираться.

Вскоре после рассвета немцы временно отошли. Один из них, уходя, сложил руки рупором и злобно крикнул:

– Передохните минут десять! Мы сейчас вернемся!

Командир Баннистера, лейтенант Фарренс, крикнул ему в ответ:

– Давай‑давай, мы уже ждем, сукин ты сын!

 

Час спустя из Рота, первой укрепленной деревни в зоне 14‑й кавалерийской группы, поступил рапорт, что в деревню вошел противник и что танк «уничтожает нас прямой наводкой» с расстояния семидесяти метров. Полковник Дивайн спешно выслал на помощь защитникам легкие танки, они успели проехать лишь небольшое расстояние, как их продвижение прервал огонь батареи 88‑миллиметровых орудий.

Рот продержался еще два часа. Потом капитан Стенли Порч, ответственный за оборону Рота, дал радиограмму своему ближайшему соседу, лейтенанту Хердричу в Кобшайде: «Мы отходим! Ваши южные друзья (106‑я пехотная дивизия) – тоже. Решайте сами, отступать пешим ходом или на машинах, – я советую выдвигаться пешими». Однако уйти Порч и его солдаты так и не смогли – два часа спустя их взяли в плен.

Хердрич решил отбиваться дальше. Рядовой Склепковский из его минометного расчета схватил несколько гранат и принялся кидать их в наступающих немцев сквозь щель в стене командного пункта Хердрихи. Гранаты взрывались на уровне груди, нанося нападающим страшные раны, и атака сразу же захлебнулась. Противник бежал.

 

Позиции лейтенанта Бука пока никто не атаковал. Через десять минут после окончания артобстрела лейтенант увидел, как противотанковое подразделение 14‑й кавалерийской группы уходит из Ланцерата. Он позвонил в штаб полка и запросил указаний – из штаба приказали послать разведку в Ланцерат и выяснить, что происходит. Отобрав троих солдат, Бук возглавил их лично, и группа осторожно подобралась к опустевшей деревне. Крадучись, он подобрался к дому, который служил командиру противотанкового подразделения наблюдательным пунктом. Дверь была распахнута настежь – признак того, что кавалеристы поспешно бежали. Лейтенант высунулся из канавы, в которой пряталась разведгруппа, – ни малейшего признака неприятеля. Стоит рискнуть. Крепко сжав карабин, Бук махнул рукой солдатам, они вскочили и перебежкой по вымощенной камнем дорожке бросились к дому.

Разведчики вбежали на первый этаж, где повсюду валялись вещи американцев, и поднялись по лестнице в спальню, откуда можно было увидеть немецкие позиции. В дверях Бук замер – в комнате сидел лицом к окну крупный мужчина и разговаривал по домашнему телефону по‑немецки. Первым из разведчиков опомнился рядовой Цакаинкас по прозвищу Сак, самый агрессивный солдат во всем взводе. С криком «Руки вверх!» он наставил на незнакомца штык. Тот по‑английски не понимал, но быстро поднял руки. Бук лихорадочно соображал. Он знал, что местное население настроено преимущественно прогермански. До 1919 года это была немецкая территория, а когда немцы вернулись сюда в 1940‑м, 8 тысяч местных жителей записались в немецкую армию. Те же, кто остался здесь, по мнению американских солдат, представляли собой скопление немецких шпионов, предоставляющих информацию вражеским разведчикам, в изобилии сновавших в округе. Если перед нами шпион, думал лейтенант, его надо убить на месте. Но если это просто мирный житель, которого наступление застало врасплох, то убивать его было бы не лучшим делом.

– Отпустите его, – принял спешное решение лейтенант.

Сак кивком указал мужчине на выход, и тот, оскалившись, вылетел прочь.

Бук через секунду забыл об этом происшествии – из окна было видно, что сюда движутся сотни немцев.

– Сак, – приказал лейтенант, – ты идешь со мной. Робинсон, – обратился он к самому старому и опытному бойцу во взводе, – вы с Грегером остаетесь здесь и следите за дорогой. Когда немецкая колонна вытянется на километр, возвращайтесь в расположение взвода.

Вдвоем разведчики вернулись на свои позиции и попытались по телефону связаться с полком, но эта связь не работала. Тогда лейтенант воспользовался радио, и тут ему повезло, но принимающий сообщение офицер не поверил донесениям о массированном наступлении немцев.

– Черт вас побери, – кричал Бук, – не говорите мне, что я не видел того, что я видел! У меня стопроцентное зрение! Пусть артиллерия, вся артиллерия, какая есть, обстреляет дорогу южнее Ланцерата! Оттуда подходит колонна немцев!

Но ожидания лейтенанта оказались тщетными. Артобстрела так и не произошло. Поразмыслить о причинах этого Бук не успел – сразу же после разговора со штабом по полевому телефону, брошенному кавалеристами при отступлении, позвонил Робинсон:

– Немцы уже на первом этаже. Что нам делать?

 

К полудню все стратегически важные деревни в двенадцатикилометровом коридоре немцы либо уже заняли, либо упорно атаковали. Дороги вокруг района боевых действий были забиты транспортом – некоторые машины ехали на фронт, но большая часть удирала в тыл.

В Мандерфельде все пришло в смятение. Немецкие минометы обстреливали окраины города. На улицах царила паника, мирные жители, сочувствующие американцам, стремились убраться поскорее, пока на них не обрушился гнев немцев. В самом штабе спешно паковали документы перед отступлением. Незадолго до того полковник Дивайн патетически заявил: «Мы останемся здесь!» Теперь же и у него сдали нервы.

В 11:00 полковник отдал приказ об отступлении. Это был только первый из подобных приказов, которые ему пришлось отдать в тот день. На большую часть из них у полковника не было разрешения от вышестоящего командования; в результате позже он будет смещен с должности, а генерал‑инспектор возбудит расследование деятельности его штаба во время начальных этапов битвы.

Хердрич в Кобшайде попал в окружение со всех сторон, путь к отступлению был для него отрезан. Но он не сдался. Бойцы его взвода привели в негодность все тяжелое вооружение и разбрелись по окрестным лесам по трое и по четверо – так начался их трехдневный выход из окружения.

Бойцы взвода Баннистера в Кревинкеле, когда у них кончились боеприпасы, погрузились в три бронетранспортера и пять джипов и бросились прочь. Только они успели уйти, как из лесов со всех сторон в поселок вошли немецкие пехотинцы в маскхалатах. В Мандерфельде на беглецов обрушились насмешки и обвинения в трусости со стороны солдат подходящих с запада подкреплений.

Но и подкреплений хватило ненадолго. Днем некоторые дома в Мандерфельде уже горели, и дороги на запад были забиты потоками отступающих – пешком и на машинах. Боевой дух упал, и это было заметно. Солдаты бросали оружие. Одни срывали каски и военную форму, другие апатично сидели в наскоро загруженных машинах, уткнувшись лицом в ладони. Вскоре и полковник Дивайн со своим штабом умчался в тыл, чтобы больше никогда не вернуться.

В деревнях, брошенных американцами и ждущих прихода немцев, местные жители спешно вычищали следы американского присутствия. Звездно‑полосатые флаги, портреты Рузвельта и Черчилля, прочие принадлежности американцев – все вылетало в окна на булыжники мостовой. «Unser Jungs kommen wieder!»[5] – кричали друг другу местные.