Йен Уокер ЖЕЛЕЗНАЯ БРОНЯ, ЖЕЛЕЗНЫЕ СЕРДЦА Элитные бронетанковые дивизии Муссолини в Северной Африке 1941‑43

Йен Уокер

ЖЕЛЕЗНАЯ БРОНЯ,

ЖЕЛЕЗНЫЕ СЕРДЦА

Элитные бронетанковые дивизии Муссолини в Северной Африке 1941‑43

Вступление

В Британии и англоговорящем мире вообще почти всем известно о войне в Северной Африке, которая велась с июня 1940 по май 1943. Все слышали о прославленном фельдмаршале Бернарде Монтгомери и его 8‑й армии. Так же всем известен его легендарный противник фельдмаршал Эрвин Роммель и его Африканский Корпус (Deutsches Afrika Korps, DAK). Грандиозная битва между этими полководцами и их элитными войсками, которая произошла у Эль‑Аламейна, считается одним из решающих сражений Второй Мировой Войны. О Североафриканской кампании написано великое множество книг, от академических исследований до личных мемуаров. В целом эти работы затрагивают почти все мыслимые аспекты кампании.

Несмотря на это я надеюсь открыть абсолютно новую перспективу этой хорошо изученной кампании Второй Мировой Войны. Эта перспектива сосредоточена на до сих пор обделенной вниманием истории участия в кампании итальянских войск. Во всех предыдущих англоязычных работах итальянцы или почти полностью игнорируются, или все ограничивается упоминанием об их присутствии. И это несмотря на то, что они составляли основную массу войск Оси, участвовавших в той кампании – факт, не отраженный в существующих исследованиях. Иногда итальянцам уделяется место в описании первой фазы кампании, как единственным противникам британских войск, но после прибытия Африканского Корпуса Роммеля в начале 1941 их быстро предают забвению. Данная книга является попыткой исправить эту несправедливость, подробно рассмотрев действия именно итальянских войск, особенно в период после прибытия Роммеля.

В историографии Второй Мировой Войны итальянцам обычно уделяется прискорбно мало внимания, особенно в англоязычных исследованиях. В некотором роде это естественно, потому что Италия, несомненно, являлась слабейшей из держав Оси. Ее вооруженные силы смогли добиться лишь немногих заметных успехов в ходе войны, в то же время, потерпев множество тяжелых поражений, особенно в начале войны. Таким образом, Италия оказалась в тени своего германского союзника. Однако на практике война, бушевавшая в Средиземноморье и в Северной Африке, была войной Италии, точнее говоря, войной Бенито Муссолини, так как именно решение итальянского диктатора объявить войну Великобритании в июне 1940 г. ввергло итальянцев в войну, к которой они не были готовы. А решение Муссолини начать вторжение в оккупированный британскими войсками Египет в сентябре 1940 г. стало началом Североафриканской кампании, которая закончится только в мае 1943 сдачей итальянской 1‑й армии союзникам. Если бы Италия не вступила в войну, Североафриканской кампании не было бы вообще: военные усилия Германии были почти полностью сосредоточены на континентальной Европе, а с июня 1941 – на колоссальной кампании против Советского Союза. Германия лишь в незначительной степени отвлекала силы и средства от этой цели, что было вызвано необходимостью исправить неудачи итальянцев на Балканах и в Северной Африке.

В связи с центральной ролью Италии в Североафриканской кампании тем более странным выглядит тот факт, что так мало написано о роли итальянских войск. Вопреки тому, что война шла на итальянской колониальной территории и итальянцы составляли большую часть войск Оси, участвовавших в кампании, им редко уделяется что‑то большее, чем краткое упоминание. Это характерно для почти всех работ на английском языке, и особенно тех, в которых рассматривается период после прибытия немецких войск. Более того, дело обстоит так, независимо от того, рассматривается кампания с точки зрения союзников или Оси. Не существует исследований, сосредоточенных конкретно на участии в кампании итальянских войск. Какова же причина этого умолчания, продолжающегося и шестьдесят лет спустя?

Вполне естественно, существует множество работ на английском языке, которые рассматривают почти каждый аспект участия в кампании войск Великобритании и Британского Содружества. Удивительно, но почти столько же исследований сосредоточено на участии немецких войск. Однако почти во всех этих работах итальянские войска упоминаются туманно и расплывчато, хотя их присутствие почти всегда признается: сведения об общей численности и боевом составе войск не позволяют игнорировать их полностью. С точки зрения влияния их на ход боя обычно все ограничивается несколькими параграфами, в которых описываются многочисленные недостатки итальянских войск. Таким образом, участие итальянцев фактически игнорируется, за исключением тех случаев, когда можно отметить их поражение или прокомментировать неудачу в каком‑либо конкретном бою. Неужели этим и ограничивается их влияние на ход Североафриканской кампании?

В Британии многим знакома картина пропаганды военного времени: бесконечные колонны унылых итальянских пленных, которых охраняет один‑единственный бравый британский солдат. Этот сильный визуальный образ подкреплялся выпусками новостей и газетными статьями, сообщавшими о трусости и некомпетентности итальянцев, при этом часто используя расовые стереотипы. Этому образу часто сознательно противопоставлялась картина военной эффективности и храбрости немцев. Еще на раннем этапе войны эта пропаганда сформировала у британцев чрезвычайно предвзятое мнение об итальянцах, которое постоянно подкреплялось в большинстве книг, вышедших после войны. Эта точка зрения поддерживалась и мнением немцев, часто с открытым презрением относившихся к своим итальянским союзникам. Все это оставило заметное наследие в англоязычных работах, в которых итальянцы часто предстают нацией дилетантов, не обладающих какими‑либо военными способностями и полностью лишенных храбрости. Настало время, однако, пересмотреть эту точку зрения, чтобы узнать, оправдана ли она. Только сделав это, мы сможем объективно оценить, какое влияние оказали итальянцы на ход этой кампании.

Этот процесс требует полной переоценки итальянской экономики, а также политической и военной систем, поскольку именно их особенности ограничивали возможность Италии вести войну, в Северной Африке или где‑либо еще. Это слишком амбициозная задача для одного автора или одной книги. К счастью, множество авторов уже добились значительных успехов в исследовании сложных экономических, политических и военных факторов, которые влияли на неудачные действия итальянских вооруженных сил во Второй Мировой Войне. Они продемонстрировали фундаментальную слабость итальянской промышленности, нестабильность политического руководства Муссолини, и неэффективность итальянской военной системы на многих уровнях. Эти работы очень важны для понимания причин военной слабости итальянцев. Остается, однако, рассмотреть, что означала эта общая слабость для тех, кто оказался на переднем крае войны; только так мы сможем дать реалистичную оценку действий итальянских войск на поле боя. Я решил сосредоточить внимание на изучении и анализе действий итальянских бронетанковых дивизий – «Ариэте», «Литторио» и «Чентауро» ‑ в Североафриканской кампании. Бронетанковые дивизии выбраны потому, что они являлись элитными войсками в итальянской армии, и, следовательно, могут служить примером эффективности итальянских войск в наилучшем ее виде. Столь узкая тема позволит мне исследовать в подробностях влияние итальянских экономических, политических и военных слабостей на действия этих дивизий на поле боя. В свою очередь это позволит оценить их общую эффективность с учетом этих факторов. В конечном счете мы сможем дать более точную оценку участию по крайней мере части итальянских войск в этой кампании и, возможно, пересмотреть сложившийся миф о военной несостоятельности итальянцев.

В следующих главах, основываясь на работах, указанных в библиографии, будет кратко рассмотрена экономическая, политическая и военная обстановка, в которой оказалась итальянская армия. Это исследование откроет абсолютную неготовность Италии к современной войне в 1940 г., и все же страна оказалась вовлечена в войну ради достижения экспансионистских целей Муссолини. Будет рассмотрено развитие итальянских бронетанковых войск (по исследованию покойного Джона Свита), их состав и вооружение накануне войны. После этого я перейду к главной цели – анализу действий итальянских бронетанковых соединений в долгих и сложных боях Североафриканской кампании. История развернется от Западной пустыни Египта осенью 1940 до холмов Туниса весной 1943. В ней будет рассмотрена роль итальянских бронетанковых войск во многих известных сражениях, таких как Тобрук, Газала, Эль‑Аламейн, и в некоторых менее известных боях, например, у Бир‑эль‑Губи и Бир‑Хакейма. Также будет сделан обзор недолгого, но важного участия итальянских танковых частей в Тунисской кампании против американцев. И наконец, будут рассмотрены их действия в целом, в свете их военной слабости и силы их противников. Это позволит понять, действительно ли имела место склонность к трусости и некомпетентности, или неудовлетворительные действия итальянских войск имеют причинами объективные экономические, политические и военные слабости. В любом случае, я надеюсь, что эта книга откроет даже тем, кто хорошо знаком с событиями войны в пустыне, новую и интересную точку зрения на эту в остальных аспектах хорошо изученную кампанию.

Написание этой книги оказалось более трудной задачей, чем предполагалось вначале; особенно нелегко оказалось заполучить и перевести некоторые итальянские источники. Но дело того стоило. Я надеюсь, что другие последуют моему примеру, и операции итальянских войск в этой кампании будут так же хорошо изучены, как действия войск немецких и британских. Несомненно, это интересная тема, заслуживающая изучения.

Я хотел бы поблагодарить за помощь в написании этой книги: прежде всего персонал Национальной Библиотеки Шотландии и библиотеки Эдинбургского Университета за помощь в моем исследовании, и особенно Джилл Эванс за содействие в получении некоторых итальянских источников из‑за границы; Дэвида Флетчера и персонал Танкового Музея в Бовингтоне за их помощь с британскими и итальянскими источниками и фотографиями, и за сохранение единственного уцелевшего итальянского среднего танка М14/41 в Британии. Также выражаю благодарность Имперскому Военному Музею и различным организациям и людям, которые помогли найти фотографии для этой книги, в особенности Теду Невиллу из TRH Pictures; Йену и Стефании Мартин за получение еще одного итальянского источника для меня в Италии, и Роберту Адамсону за технические советы.

Выражаю благодарности Грэму Томпсону и Брюсу Стюарту за участие во множестве дискуссий об этой книге, и моим родителям за помощь с корректурой на нескольких этапах; издательству Crowood Press и всем, кто поддерживал меня во время написания этой книги. Я, конечно, должен взять на себя ответственность за все непреднамеренные ошибки и упущения в завершенной работе. Если кто‑то заметит таковые, особенно когда речь идет об итальянских бронетанковых дивизиях, я был бы признателен за комментарии и предложения через моих издателей.

Я хотел бы посвятить эту книгу всем, кто сражался с обеих сторон в Североафриканской кампании в 1940‑43 гг., особенно тем, кто не вернулся с войны.

Война Муссолини

Почему итальянцы сражались во Второй Мировой Войне в союзе с нацистской Германией против Великобритании? Почему пустыни Северной Африки стали основным полем боя, на котором развернулась эта борьба? Почему итальянцы оказались почти полностью не готовы к этой войне? Эта глава попытается ответить на эти вопросы и кратко обрисовать, как Италия оказалась вовлечена в продолжительную войну с Великобританией, будучи к этой войне не готова.

Вероятно, отнюдь не случайность, что государствами, более всего создававшими международную напряженность в период с 1860 по 1945 г. были Германия, Италия и Япония. Это были новые государства 1860‑х годов; Германия и Италия сформировались из объединения меньших государств, а Япония вышла из многовековой самоизоляции. Эти три государства пытались найти свое место в установившейся иерархии держав: Великобритании, Франции, России, Китая и Соединенных Штатов. Эти державы уже имели свои колонии, сферы влияния и экономические зоны; у новых государств ничего этого не было, но им хотелось все это заполучить. Естественно, более старые государства препятствовали им в этом, и результатом было экономическое соперничество, международная напряженность, колониальные споры, и, в конце концов, открытые военные конфликты. Германия воевала с Францией в 1870, с Францией, Великобританией, Россией и США в 1914‑18. Япония воевала с Китаем в 1894, с Россией в 1904‑05 и с Германией в 1914‑18. Италия воевала с Эфиопией в 1896, с Турцией в 1911 и с Германией и Австро‑Венгрией в 1915‑18. В результате этих войн новые государства остались разочарованными, неудовлетворенными и по‑прежнему желающими перемен.

Германия, разбитая в 1918 г., и вынужденная уступить свои территории и колонии, была явно не удовлетворена сложившимся положением, и почти сразу же после своего поражения стала планировать реванш. Италия и Япония, напротив, оказались на стороне победителей, и, казалось бы, не должны были иметь оснований для недовольства. Фактически же Япония была разочарована результатами своего участия в войне, хотя и приобрела некоторые территории. Западные державы не позволили Японии заполучить в качестве колонии северный Китай, и обращались с японцами как с низшей расой – например, ограничивая японскую иммиграцию. Это вызвало враждебность японцев к западным державам и послужило росту их амбиций в Азии.

Как Италия вступила в Первую Мировую Войну? В 1914 г. Италия была в союзе с Центральными державами – Германией и Австро‑Венгрией. Естественно, итальянцы тяготели к Германии, еще одному новому государству, с которым у них были общие интересы в пересмотре существующего положения. Они были близкими союзниками во время борьбы за объединение в 1860‑х, когда германская помощь сыграла важную роль в получении итальянцами территориальных уступок от Австрии. Эта связь была главной причиной союза Италии с Центральными державами, так как Италия и Австро‑Венгрия были естественными врагами, не имевшими общих интересов. Австро‑Венгрия являла собой многоязычный династический реликт Средних Веков, в эпоху национальных государств переживавший упадок. Италия претендовала на австрийские территории в Южном Тироле, Истрии и Далмации. Такое положение не могло обеспечить базу для прочного союза, и когда в 1914 началась Первая Мировая Война, Италия решила остаться нейтральной, частично из‑за своей слабости, но также из‑за враждебности к Австро‑Венгрии. Однако кровавый тупик на Западном фронте заставил воюющие державы добиваться вступления Италии в войну на их стороне, чтобы изменить баланс в свою пользу, и в мае 1915 г. Великобритания и Франция добились успеха, пообещав в секретном договоре удовлетворить территориальные претензии Италии к Австро‑Венгрии. В результате итальянцам пришлось выдержать более трех лет кровопролитных боев против Центральных держав, включая сокрушительное поражение у Капоретто, которое едва не заставило их выйти из войны. Но с помощью союзников итальянцы восстановили силы и в ноябре 1918 одержали решительную победу над австро‑венгерской армией у Витторио‑Венето. Потери Италии в войне составили 460 000 чел., но после победы она ожидала получения территорий, которые были обещаны ей в 1915.

Фактически, хотя Италия получила определенные территориальные приобретения от Австро‑Венгрии, они были значительно меньше того, что обещали союзники в 1915. К Италии отошли Южный Тироль, Истрия и Зара в Далмации, но она не получила Фиуме и остальную Далмацию. Итальянский поэт‑националист Габриэле д’Аннунцио назвал это «искалеченной победой», и это вызвало в Италии серьезное возмущение действиями союзников, особенно среди итальянских националистов. В сентябре 1919 г. отряды итальянских националистов под командованием д’Аннунцио организовали оккупацию Фиуме, против чего итальянское правительство не желало принимать меры, и позже Фиуме был принят в состав Италии. Это был первый признак того, что итальянские националисты недовольны послевоенным положением и готовы предпринять решительные действия, чтобы изменить его.

Другим источником недовольства итальянских националистов являлся недостаток у Италии африканских колоний, что было следствием позднего появления итальянского государства на международной арене. В 1880‑х Италия захватила пару бесполезных участков пустыни в Восточной Африке – Эритрею и Итальянское Сомали – на которые не претендовали другие европейские державы. Для расширения этого плацдарма была направлена итальянская военная экспедиция с целью завоевания независимого королевства Эфиопия, но в 1896 г. итальянская армия была разгромлена у Адуа, 10 000 итальянцев были истреблены гораздо более многочисленным эфиопским войском. В результате итальянские планы на Эфиопию пришлось отложить на неопределенный срок. В 1911 г. Италия в ходе войны с Турцией захватила Ливию в Северной Африке, но эти территории тоже представляли собой в основном пустыню. Отсутствие богатых колоний и унизительное поражение от Эфиопии угнетающе действовали на итальянцев, лишенных экономических и политических выгод, которые обычно приносит владение колониями.

Таким образом, в 1919 г. итальянцы были нацией, чьи амбиции остались неудовлетворенными. Это послужило предпосылкой к недовольству межвоенных лет и вовлечению Италии во Вторую Мировую Войну. Однако это не делало союз Италии с другими недовольными державами – Германией и Японией – неизбежным; это лишь демонстрировало, что эти три государства разделяли общее недовольство сложившимся положением, что могло послужить основанием для их сближения. Такого не было в Первую Мировую Войну, когда они сражались по разные стороны фронта. Союз Италии с нацистской Германией и Японией был результатом событий межвоенного периода.

После окончания Первой Мировой Войны европейская экономика находилась в состоянии банкротства, Европу преследовал страх перед коммунистической революцией, казавшейся неизбежной. По этой причине 28 октября 1922 г. итальянская политическая элита передала власть Бенито Муссолини и его фашистской партии, предоставив им разбираться с казалось бы неразрешимыми экономическими и политическими проблемами Италии. Фашисты были хорошо организованы и настроены решительно антикоммунистически, и, таким образом, ожидалось, что они смогут противостоять угрозе революции. Если же они потерпят неудачу, предполагалось, что их можно легко заменить. К сожалению, будущее Италии не оказалось в надежных руках. Муссолини, обладая сильной волей и чрезвычайной агрессивностью в сочетании с переменчивым характером, вносил в правительство изрядную долю нестабильности. Его поддерживала фашистская партия, настроенная крайне националистически и милитаристически. В нее входили многие люди, желающие, чтобы Италия заняла достойное ее место в мире, и готовые использовать силу для достижения своих целей. Фашисты преобразовали Италию в государство, пытавшееся увеличить свое могущество и влияние военной силой.

Новый режим действовал энергично, устанавливая свое господство во всех аспектах жизни итальянцев – но не достиг такого влияния, как, например, нацисты в Германии. Итальянский король Виктор‑Эммануил III оставался главой государства и главнокомандующим вооруженных сил, которые так же оставались во многом независимы; как премьер‑министр, Муссолини мог объявлять войну и давать общие политические указания вооруженным силам, но он не мог командовать ими во время войны. Это ограничение явно досаждало Муссолини, и в 1930‑х гг. он лично взял на себя управление всеми тремя военными министерствами, намереваясь оказывать влияние на военное планирование. Фактически это вызвало больше проблем, так как один человек не мог адекватно выполнять столько функций, и тем более этого не мог дилетант вроде Муссолини. (Гитлер в Германии, напротив, назначил себя главой государства, и вооруженные силы приносили присягу лично ему). Это означало, что власть Муссолини не имеет прочной основы, и у него меньше возможностей навязывать свою волю военным. В результате, в июле 1943 король смог воспользоваться своим положением главнокомандующего вооруженными силами, чтобы сместить Муссолини.

В 1920‑е гг. итальянцы были неудовлетворенным народом, возглавляемым агрессивным демагогом, которого поддерживали националисты, желающие изменения мирового порядка. Лишь сила победоносных союзников – Великобритании и Франции  ‑ и слабость самой Италии не позволяли фашистам проявления открытой агрессии в течение этого десятилетия. Фактически экономическая слабость Италии всегда ограничивала амбиции фашистов. В 1930‑е население Италии составляло 44 миллиона человек – немногим меньше, чем в Англии с ее 48 миллионами, но промышленность Италии была гораздо слабее английской. Это неравенство можно увидеть, сравнив данные по промышленному производству в Италии, Германии и Великобритании. В таблице 1.1 приводятся цифры по производству некоторых стратегических материалов, а таблице 1.2 – цифры по производству военной техники. По цифрам видно, что итальянцы, не обладая собственными ресурсами железной руды, нефти и каучука, страдали от нехватки многих видов сырья, необходимого для военного производства. Итальянские колонии не могли дать метрополии ни источников сырья, ни сколько‑нибудь значительных рынков сбыта для итальянской промышленности. Колонии лишь требовали расхода ресурсов, принося убытки вместо того, чтобы поддерживать экономику. Есть доля иронии в том, что миллионы тонн нефти, в которой так нуждались итальянцы, лежали неоткрытыми под песками ливийской колонии, во всех прочих отношениях бесполезной. Итальянцы были вынуждены удовлетворять большую часть своих потребностей в сырье за счет импорта, тратя на покупку сырья значительную часть своего национального дохода. В таблице 2 приводятся цифры потребностей в некоторых основных стратегических материалах и объема их нехватки.

Таблица 1.1

Производство основных стратегических материалов, 1940 г.

Население (млн.)

Уголь

(млн. тонн)

Сырая нефть

(млн. тонн)

Железная руда

(млн. тонн)

Сталь

(млн. тонн)

Италия

43,8

4,4

0,01

1,2

2,1

Великобритания

47,5

224,3

11,9

17,7

13,0

Германия

78,0

364,8

8,0

29,5

21,5

Таблица 1.2

Производство военных самолетов и бронетехники, 1940 г.

Население (млн.)

Самолеты

Бронетехника

Италия

43,8

2142

250

Великобритания

47,5

15049

1399

Германия

78,0

10826

1643

Таблица 2

Типичное ежегодное положение с основными стратегическими материалами в Италии

Потребность (млн. тонн)

Внутреннее производство

Недостаток

Импорт

Дефицит

Уголь

16,5

2,2

14,3

11,6

2,7

Нефть

8,5

0,1

8,3

1,1

7,2

Сталь

4,8

2,4

2,4

0,8

1,6

Эти суровые экономические факты означали, что Италия была вынуждена ограничить свои амбиции до уровня тех, которые могли быть удовлетворены за короткий период времени и без вступления в конфликт с великими державами. Альтернативным решением могла быть возможность заручиться поддержкой более сильного союзника. Но в тот период потенциальные союзники, недовольные послевоенным положением в мире, прежде всего Германия и Советский Союз, были сами слишком слабы, чтобы можно было рассчитывать на их помощь. Такова была обстановка, в которой фашистской Италии приходилось реализовывать свои амбициозные планы на новые территории и влияние. Серьезные экономические ограничения должны были умерить амбиции итальянцев, но из‑за этого итальянцы чувствовали себя более разочарованными, чем когда‑либо еще. Таким образом, в неблагоприятных условиях 1920‑х гг. Италия была вынуждена отложить свои агрессивные планы – но лишь до тех пор, пока ситуация не улучшится.

В 1930‑е обстановка решительно изменилась с усилением Германии и Японии, которые все активнее бросали вызов установившемуся мировому порядку, преследуя собственные амбициозные цели. В 1931 г. японские войска оккупировали Маньчжурию в северо‑восточном Китае. Великобритания и Франция осудили действия Японии, но не предприняли никаких мер. Это продемонстрировало, что нарушать установившийся мировой порядок может любая держава, готовая действовать решительно и игнорировать дипломатические препятствия. Однако только в 1933 г., когда к власти в Германии пришел Адольф Гитлер и его национал‑социалистическая партия, решительно настроенная изменить послевоенное положение, у итальянцев наконец появилась возможность получить потенциального союзника. Но, несмотря на сходство двух фашистских режимов, их фундаментальный национализм представлял серьезное препятствие для перспективного союза. Итальянцы считали германский национализм потенциальной угрозой для территорий, захваченных у Австро‑Венгрии, так как на этих территориях жили немецкоязычные меньшинства. Немцев же беспокоило итальянское влияние в Австрии, которую они хотели присоединить к Германии. Из‑за этого отношения двух фашистских режимов вначале были сложными, создавая основания для недоверия и непонимания. В июле 1934 г. Муссолини направил итальянские войска к австрийской границе, когда решил, что Гитлер может воспользоваться нацистским переворотом в Вене для оккупации Австрии. Лишь постепенно два фашистских режима начали сближаться, благодаря общим интересам в изменении положения в мире, сложившегося после Первой Мировой Войны.

В марте 1935 г. Гитлер отказался соблюдать ограничения Версальского договора по вооружениям, и перестал скрывать восстановление вооруженных сил Германии. Европейские державы, включая Италию, вскоре после этого созвали конференцию в Стрезе, на которой формально осудили Германию, но никаких практических действий не предприняли. Эта слабая реакция была еще больше обесценена Великобританией, готовой умиротворить Германию, чтобы избежать еще одной войны: в июне 1935 г. было подписано англо‑германское морское соглашение, которое признавало согласие Великобритании на перевооружение Германии и фактически стало концом послевоенного единства союзников по Первой Мировой Войне. Англия пошла на это соглашение без консультаций с Францией и Италией, так соглашения, подписанные в Стрезе, были нарушены еще прежде чем чернила высохли. Нестабильность, возникшая в результате этих событий, предвещала полный отказ от сложившейся послевоенной системы; она также вдохновила итальянцев вернуться к своим экспансионистским планам, и их алчный взор обратился к Эфиопии.

Неудовлетворенность итальянцев в значительной степени была сосредоточена на Эфиопии, неразвитой стране, запятнавшей себя работорговлей и другими варварскими обычаями, колонизировать которую итальянцы считали своим правом и долгом. Они намеревались предложить эфиопам те же выгоды, которые европейская колонизация принесла остальной Африке. Великобритания и Франция заявляли, что у них нет претензий на этот регион, хотя – к разочарованию итальянцев – они намеревались не позволить Италии оккупировать его. Итальянцы не понимали, почему Англия с таким энтузиазмом поддерживает независимость Эфиопии, что выглядело весьма лицемерным в свете того факта, что англичане владели колониями по всему миру. В 1934 г. небольшой конфликт на границе Эфиопии и Итальянского Сомали дал повод итальянцам вернуться к планам завоевания Эфиопии. Существование сильной ревизионистской Германии означало, что Англия и Франция больше не смогут просто блокировать итальянские планы: им теперь приходилось быть осторожными в противостоянии с Италией из страха подтолкнуть ее к союзу с Германией. И 30 октября 1935 г. стотысячная итальянская армия начала военные действия против Эфиопии, располагая сведениями, что Великобритания и Франция не пойдут на военное вмешательство.

В последовавшей военной кампании итальянцы использовали свое технологическое преимущество, чтобы разгромить многочисленную, но плохо вооруженную эфиопскую армию: они использовали самолеты, танки, артиллерию, пулеметы, бомбы и горчичный газ против плохо вооруженных, плохо обученных и часто босоногих ополченцев. Вероятность неожиданного военного вмешательства Великобритании заставила итальянцев стремиться к скорейшему завершению завоевательной кампании – возможно, это было причиной их жестокости, хотя это не может ее оправдать. Итальянцев осуждали за это тогда и осуждают сейчас, хотя они вели себя во многом так же, как другие колониальные державы до них. 5 мая 1936 г. завоевание Эфиопии было завершено взятием Аддис‑Абебы, и итальянцы наконец получили свою колониальную империю. Потери составили 2766 итальянских солдат и 1593 солдата колониальных войск с одной стороны, и предположительно более 50 000 эфиопских солдат с другой.

Роман Олегович Пономаренко Бойова група «Байєрсдорф»

Роман Олегович Пономаренко

 

Бойова група «Байєрсдорф»

Невідома Україна мілітарна  

Передмова

14‑та добровольча дивізія військ СС «Галичина» була німецькою військовою частиною, сформованою з українців в роки Другої світової війни. ЇЇ створення не було якимось унікальним явищем, оскільки подібні добровольчі дивізії та інші частини німці формували з представників майже всіх окупованих і союзних їм європейських країн. Для українських державницьких кіл дивізія, сформована як складова частина військ СС, була головною надією на формування професійної української армії, на відміну від партизанської УПА. Як підкреслював голова Українського центрального комітету В. Кубійович: «Через створення СС Дивізії українство Галичини дістало можливість перейти найкращу німецьку військову школу. І в рамках збройних сил Великонімеччини оформити, по–сучасному оформити, свою окрему військову одиницю»[1].

Один із плакатів, що закликав галицьку молодь записуватися в добровольчу дивізію «Галичина»

На жаль, у сучасній Україні ми і досі спостерігаємо відверте спотворення історії дивізії «Галичина». Це нерідко робиться через дрібні кон'юнктурні міркування, через намагання відмежувати українську дивізію від інших формацій військ СС, створити міф про особливе існування дивізії як цілком окремого формування, підпорядкованого лише власним українським інтересам, або й зовсім замовчати її існування. Проте такий стан справ не сприяє відновленню історичної правди та є відверто неприпустимим, особливо тоді, коли одним з найважливіших завдань для української нації є відновлення власної правдивої історії та очищення її від поширених досі фальсифікацій, що впливають на громадську думку в самій Україні та на імідж України за кордоном.

Дивізія військ СС «Галичина» була створена 28 квітня 1943 року. Українці у військах СС користувались усіма правами і пільгами німецьких вояків, жодних утисків не було. Вояки носили німецьку уніформу, однак для них було розроблено спеціальну систему відзнак. Українці зазвичай не носили есесівські руни на своїх петлицях. Річ у тім, що для всіх іноземних добровольців німецьке командування свідомо розробляло особливі, національні знаки відмінності. Це підкреслювало, що вони б'ються за власні національні інтереси, які збігаються з німецькими. І саме тому ці добровольці (в жодному випадку – не найманці!) і перебувають на військовій службі у лавах німецьких збройних сил, а конкретно – у військах СС[2]. Тому вони носили на лівому рукаві есесівського орла, а на головних уборах – есесівську кокарду. Про національну належність українців свідчив нарукавний щиток із галицьким левом і трьома коронами, що його нашивали на рукав під орлом СС, а на комір замість петлиці з рунами нашивали петлицю з «левиком».

Оскільки дивізія була добровольчим формуванням з іноземців, то до її вояків була застосована система «добровольчих» звань військ СС. Тут треба зазначити, що як такими членами організації СС дивізійники не були і не могли бути (до речі, навіть багато хто з німців – солдатів військ СС – формально не були членами організації СС як такої, що не заважало їм носити есесівську уніформу та військові звання). Тому до військових звань українців додавали приставку «Ваффен», а назву СС не вказували. Наприклад, німецький офіцер СС у дивізії в ранзі лейтенанта носив звання «унтерштурмфюрер СС», а українець у цьому самому званні – «ваффен–унтерштурмфюрер». Саме такими званнями ми будемо послуговуватися в тексті.

У лютому 1944 року із представників різних частин і підрозділів української дивізії була утворена бойова група «Байєрсдорф». ЇЇ головною метою була боротьба з радянськими партизанами, які в цей час вторглися на територію дистрикту Галичина та польського Генерал‑Губернаторства. Ця бойова група стала для українських добровольців першою спробою пройти випробування боєм та заявити про себе як про справжніх вояків. У цьому полягало її значення для історії української дивізії та української військової історії.

Зазвичай історики згадують про бойову групу «Байєрсдорф» дуже коротко. Так, навіть у докладніших наукових працях з історії дивізії бойовій групі присвячені лише коротенькі розділи, з неглибоким екскурсом в її історію. Найбільшу цікавість щодо означеної теми становлять роботи діаспорних істориків М. Мельника та М. Логуша, які спираються на свідчення ветеранів і документи (але і не без деяких помилок, особливо у М. Логуша). Багато інших «історичних екскурсів» ґрунтуються на недостовірних або тенденційних джерелах, і тому більше вводять в оману, ніж допомагають виявленню правди. Отже, докладне наукове дослідження бойового шляху групи «Байєрсдорф» відсутнє.

Важливе місце в дослідженні історії бойової групи «Байєрсдорф» займають спогади її безпосередніх учасників. Серед українських офіцерів доволі розлогі спогади залишили ваффен–гауптштурмфюрер Роман Долинський та ваффен–оберштурмфюрер Михайло Длябога. Саме їх обидвох найбільше цитують, але, на жаль, дослідники зазвичай посилаються на них у своїх розробках, не вдаючись до докладного аналізу. Однак, згідно з дослідженнями, спогади Долинського відверто необ'єктивні, тенденційні та неакуратні в деталях. Зазвичай він усіляко принижує німецький командний склад та протиставляє його українському, який, на його думку, був значно компетентніший, та скаржиться на міфічні утиски українців з боку німців. Щодо дій бойової групи, то спогади Долинського вирізняються багатьма неточностями та помилками, тому ми можемо порадити дуже обережно й уважно підходити до їх використання. І навпаки, спомини М. Длябога набагато об'єктивніші й точніші в деталях, і саме тому ми їх і рекомендуємо для вивчення.

Крім офіцерів, свої спогади залишили і рядові бійці бойової групи. Це – Лев Стеткевич, Ярослав Овад, Володимир Кецун та Роман Припхан. Однак спомини простих стрільців показують нам лише найнижчий прошарок дій бойової групи, бо зазвичай вони розповідають про особисті переживання та дають змогу подивитися на події очима звичайного вояка. Як зазначав Ярослав Овад, «участь у «бойовій групі Байєрсдорф» у ролі звичайного стрільця… не дає мені жодної інформації про структуру, бойові дії та підсумки всієї кампанії»[3]. З другого боку, це і зрозуміло, бо важко чекати від простого піхотинця стовідсоткової точності, великого тактичного аналізу чи якихось стратегічних викладок. Від них цього і не вимагається, а помилки цілком зрозумілі. Попри те, для загального огляду та розуміння подій ці спогади надзвичайно важливі.

Таким чином, недостатній рівень дослідження історії як дивізії «Галичина», так і бойової групи «Байєрсдорф», разом з певною вузькістю джерельної бази, зумовлюють актуальність обраної нами теми.

Варто зауважити, що до моменту формування бойової групи дивізійники брали участь в антипартизанських діях лише випадково. Про один із таких випадків відомо зі спогадів унтерштурмфюрера СС Яна Ґвіздалли, з 8‑го навчально–запасного кавалерійського батальйону СС. У 1943 році він отримав наказ доставити кілька рекрутів–новобранців із Варшави у Кільце. На південь від Радома потяг зупинився, оскільки партизани підірвали колію. Невеличкий загін армійських піхотинців‑15 вояків – пішов на прочісування лісу і не повернувся. Після цього ніхто не знав, що робити, а Ґвіздалла виявився старшим за званням військовим серед пасажирів потяга. Ніхто не знав, що робити, а підпорядковані йому люди не мали ні досвіду, ні озброєння. Разом з іншими пасажирами в потязі перебували дві дюжини «людей в уніформі СС. Їх вимова видала, що вони були з України. Це були добровольці галицької дивізії СС, що прямували в навчальний табір Гайделяґер. У них не було ентузіазму, коли я підпорядкував їх собі». Есесівці зібрали все озброєння та боєприпаси, які знайшли в потязі, і рушили на пошук зниклого армійського загону. Вони швидко дійшли до невеличкого села, мешканці якого навіть не намагалися чинити опору озброєним воякам. Неподалік були знайдені тіла зниклих солдатів – партизани захопили їх у полон та холоднокровно вбили. При обшуку в кількох хатах були знайдені речі загиблих німців. Після цього Ґвіздалла наказав зігнати всіх мешканців села на ринкову площу та публічно стратили тих, у кого знайшли речові докази їх підтримки партизанів[4]. Це була одна з типових випадкових антипартизанських акцій, до якої залучили українських добровольців. А формування групи «Байєрсдорф» мало на меті більш організовано та впорядковано залучити дивізію до очищення німецьких тилів від партизанської загрози.

Робота виконана в рамках організованого нами загального суспільного проекту: «Судьбы России, Украины и Европы в первой половине XX века»[5].

Автор щиро дякує Андрієві Буцяку, Андрієві Жукевичу, Майклу Мельнику, Бегляру Новрузову, Костянтинові Семенову та Андрієві Усачу за допомогу в роботі над книгою. Окремі слова вдячності висловлюю Людмилі Поліщук за підтримку та натхнення.

Розділ перший. Формування бойової групи

Наприкінці січня 1944 року 14‑та добровольча дивізія військ СС «Галичина» проходила навчання і тренування в навчальному таборі Гайделяґер, поблизу міста Дембіца. На цей момент у її лавах налічувалося близько 12 634 військовослужбовців[6], з яких 10 000 в усіх рангах були українцями. У вказаний час молоді добровольці загалом уже отримали загальний військовий вишкіл, ті з них, хто був відібраний для навчання окремих військових спеціальностей, поверталися з фахового вишколу, а унтер–офіцери й офіцери – з перевишколу. Однак навчання вояків окремих військових спеціальностей та підготовка технічних спеціалістів ще тривала. Частини та підрозділи дивізії перебували на початковій стадії формування.

В останній тиждень січня 1944 року командир дивізії оберфюрер СС Фріц Фрайтаґ[7] був скерований на навчання на 9‑й набір курсів командирів дивізій у Гіршберґу, в Сілезії[8]. Тут він навчався із 3 лютого по 1 березня 1944 року[9]. На період його відсутності обов'язки командира дивізії виконував оберштурмбаннфюрер СС Фрідріх Байєрсдорф, командир 14‑го добровольчого артилерійського полку СС, який на той момент був найстаршим командиром полку в дивізії. Під його керівництвом дивізія мала продовжувати вишкіл та формування. Хоча Байєрсдорф перебував у дивізії лише шість тижнів, але вже встиг показати себе досвідченим фахівцем з підготовки артилеристів.

Тим часом, на старих польських кордонах значно активізувалися радянські партизани. Ще влітку та восени 1943 року партизанське з'єднання під командуванням С. Ковпака пройшло рейдом майже всю територію Західної України. Через кілька місяців, 5 січня 1944 року, в Західний рейд (або, як його ще називали – Львівсько‑Варшавський рейд) виступила «Перша українська партизанська дивізія імені Героя Радянського Союзу С. А. Ковпака», під командуванням підполковника П. Вершигори, давнього соратника Ковпака. Основною метою рейду було проведення диверсійних та терористичних актів у східній Польщі та в північно–західній Україні: руйнування шосейних та залізничних мостів, переривання армійських ліній постачання та зв'язку, нищення невеличких німецьких гарнізонів. Іншим завданням було збирання розвідувальної інформації для Червоної армії щодо пересування німецьких військ у цьому регіоні та настроїв місцевого населення перед потенційним поверненням сюди радянської влади.

Партизанська дивізія вирушила в рейд у зимові холоди та по важких теренах, але, незважаючи на це, її рух був доволі стрімким, і вже 20 січня загони Вершигори розпочали диверсійну діяльність у районі Володимир‑Волинського залізничного вузла, створивши загрозу на кордонах польського Генерал‑Губернаторства. До того ж, на початку лютого в цей район вийшло партизанське з'єднання генерала М. Наумова. Обидва партизанські командири домовилися діяти спільно, а 9 лютого партизанські загони Вершигори ввійшли у Львівську область[10].

Така ситуація викликала велике занепокоєння німецької влади. Виший фюрер СС і поліції у Генерал‑Губернаторстві[11] обергруппенфюрер СС Вільгельм Коппе зустрівся з рейхсфюрером СС Гіммлером, щоб обговорити питання протидії партизанській загрозі. Гіммлер наголосив, що партизанів треба знищити «будь–яким засобом»[12]. У розмові рейхсфюрер СС згадав, що в Гайделяґері якраз формується галицька дивізія військ СС і припустив можливість створення на її базі бойової групи для боротьби з радянськими партизанами. Швидкий на дію Коппе, для якого партизанська загроза в цей момент була дуже актуальною і серйозною проблемою, тут же ухопився за це припущення рейхсфюрера СС і почав діяти, оформивши цей натяк у наказ, нібито від імені Гіммлера.

Ввечері 9 лютого 1944 року Коппе зателефонував комендантові навчального табору Гайделяґер бригадефюреру СС Бернгарду Фоссу, щоб він передав у штаб дивізії «Галичина» наказ – за 24 години створити бойову групу для участі в антипартизанській акції. Сам наказ був нібито за підписом рейхсфюрера СС Гіммлера: «Дивізія негайно сформує бойову групу з метою поборення партизанських загонів генерала Ковпака, які пробилися на територію Генерал‑Губернаторства. Сила бойової групи: один піхотний полк, підсилений дивізіоном легкої артилерії та саперними і протитанковими відділами. Бойова група буде підпорядкована Вищому фюреру СС і поліції в Генерал‑Губернаторстві»[13].

Майже відразу бригадефюрер СС Фосс зв'язався по радіо з Головним оперативним управлінням СС у Берліні із запитанням: чи є офіційний наказ Гіммлера на формування бойової групи з дивізії «Галичина», чи ні. Звідти відповіли, що такого наказу нема. З цього приводу Фосс писав у своєму звіті від 16 березня 1944 року: «Наказ для формування бойової групи був відданий по телефону обергруппенфюрером СС Коппе, який у цьому питанні був повністю підтриманий Головним оперативним управлінням СС. Я передав цей наказ у штаб 14‑ї дивізії. Усі подальші зносини відбувалися напряму між Коппе та 14‑ю дивізією. На вимогу обергруппенфюрера СС Коппе я по телефону обіцяв йому посилити бойову групу чотирма штурмовими гарматами. Жодне письмове підтвердження з цієї справи відсутнє»[14]. Такими були передумови створення бойової групи.

Офіцери штабу дивізії сприйняли цей наказ у штики. Байєрсдорф відразу повідомив штаб Коппе у Кракові, що дивізія не може створити таку бойову групу, оскільки особовий склад ще остаточно ненавчений, готових з'єднань нема, а необхідні зброя і транспорт для забезпечення мобільності такої кількості вояків – відсутні[15]. Однак Коппе швидко відхилив усі заперечення, наголосивши, що це розпорядження надійшло особисто від Гіммлера. Після цього сперечатися вже не було сенсу – наказ потрібно було виконувати.

До формування групи штаб дивізії приступив цієї самої ночі на 10 лютого 1944 року. Здебільшого це проходило на папері – розписувалася структура підрозділів, ішло обговорення яких офіцерів до них відправити, яке спорядження та озброєння виділити. Кілька годин пішло на наради з командирами частин, після чого Байєрсдорф доповів у Краків, що зможе виставити значно «полегшену» бойову групу, ніж та, що вимагав Коппе. Дивізія мала технічну можливість виставити лише один збірний піхотний батальйон, підсилений однією батареєю легкої артилерії, однак оскільки командний склад батальйону треба було призначати з нуля, то бойова група може бути готова до маршу не через зазначені 24 години, а через 48 годин. При цьому Байєрсдорф чітко зазначив, що жодної бойової вартості ця група не матиме, необхідного транспорту нема, тому командуванню не треба мати жодних ілюзій з її приводу і що особисто він не може нести відповідальність за її дії. Всю відповідальність за формування бойової групи має нести вище керівництво.

Після цього Коппе пішов на компроміс – з ранку з його штабу в Кракові прийшло повідомлення, що дивізії дається трохи більше часу на формування бойової групи[16], поки не будуть вжиті всі необхідні заходи, підібраний персонал і не владнані труднощі з транспортом, хоча і зазначалося, що бойова група повинна бути готова в найближчий час. Після цієї звістки настрій у штабі дивізії значно поліпшився – всі думали, що минулося. Судячи з подальших подій, у цей проміжок часу дивізія отримувала потрібне їй озброєння, спорядження та амуніцію.

Минуло кілька днів, і 15 лютого у штаб Байєрсдорфа прийшов новий наказ від Коппе (і знову нібито за дорученням рейхсфюрера СС Гіммлера): сформувати бойову групу, підпорядковану Коппе, і впродовж 24 годин відправити її в район на північний захід від Львова для боротьби з партизанами[17]. Так що всі попередні застереження штабу дивізії щодо небоєздатності дивізійної бойової групи не були взяті до уваги.

15 лютого о 22:00 ваффен–штурмбаннфюрер Микола Палієнко, командир 4‑го артилерійського дивізіону 14‑го артилерійського полку СС, разом з ваффен–унтерштурмфюрерами Михайлом Длябогою, Сергієм Росликом та Василем Крайчиком були викликані у штаб дивізії до Байєрсдорфа. Там Палієнко дізнався, що формується бойова група під командуванням самого Байєрсдорфа, в який він та його офіцери візьмуть участь. Артилеристи отримали чіткий наказ до 12:00 16 лютого створити артилерійську батарею із 6 гармат. При цьому Байєрсдорф заборонив будити вояків, а готувати батарею до маршу повинні були лише офіцери та унтер–офіцери.

На прикладі формування артилерійської батареї ми можемо проаналізувати, як створювалася бойова група. За спогадами Михайла Длябога[18], завдання це було не легке, бо в той момент 14‑й артилерійський полк СС ще перебував у стадії формування, а його вояки почали тренуватись як екіпажі гармат лише з кінця 1943 року, а до того проходили базовий вишкіл. До того ж, на той момент полк не мав достатньої кількості возів та коней для транспортування гармат. Усе це вони мали терміново отримати та утворити збірну батарею за 14 годин. У наявності був тільки особовий склад, однак вояки, каноніри та їздові майже не мали ніякого вишколу. Варто зазначити, що забезпечення під час формування бойової групи було на високому рівні, бо все необхідне – зброю, упряж та амуніцію – артилеристи отримали ще до ранку, з дивізійного батальйону постачання. Найважчим завданням було складання упряжі, бо виявилося, що ніхто того робити не вмів, і ваффен–унтерштурмфюрер Длябога особисто був змушений складати упряж на коні за допомогою навчального малюнка. Ця деталь свідчить про те, що підготовка особового складу артилерійського полку була на дуже низькому рівні, і тому керівництво дивізії мало рацію, коли постійно про це наголошувало.

Вранці, коли рядові вояки прокинулися, Длябога, як старший батарейний офіцер, вишукував солдатів і розподілив між ними службові обов'язки. До 11 години ранку артилерійська батарея була готова до маршу, але її боєздатність була під великим питанням. Між їздовими і візниками виявилися такі вояки, що не мали жодного вишколу, а працювати з кіньми розпочали нещодавно, добре що хоч знали, з якого боку до коня підходити. Деякі з вояків навіть не пройшли ще стрілецької підготовки. Тому до їздових було переведено кілька українських унтер–офіцерів, які пройшли вишколи. Понад те, коні, які були прикріплені для батареї, виявилися неїждженими. Коли батарея вирушила на станцію Дембіца для завантаження у потяг, постала доволі сумна картина: «Їздові сидять перший раз на коні, одні коні тягнуть вперед, а другі назад, одні скачуть, а другі лягають на землю. З такими кіньми треба їхати на фронт!»[19] Якщо в такій ситуації опинилися артилеристи, то що вже казати про інші підрозділи бойової групи?

Незважаючи на всі свої попередні заяви та застереження, командування бойовою групою (і водночас відповідальність за її дії) взяв на себе оберштурмбаннфюрер СС Байєрсдорф. Це показовий факт, бо Байєрсдорф міг би призначити на посаду командира кого завгодно з інших командирів полків, але вирішив особисто очолити це формування. Тому, за німецькою традицією, бойова група отримала назву за його іменем – бойова група «Байєрсдорф». Кого він залишив замість себе тимчасово командувати дивізією, точно невідомо, але, найімовірніше, це був начальник оперативного відділу штурмбаннфюрер СС Вольф‑Дітріх Гайке[20].

Бойова група «Байєрсдорф» складалася з таких частин (зауважимо, що інформацію стосовно чисельності підрозділів узято нами зі спогадів Романа Долинського[21], однак вона може бути не зовсім точною):

Штаб групи.  Начальником штабу групи був 43‑річний гауптштурмфюрер СС Йоханнес Кляйнов, один із найздібніших німецьких офіцерів в українській дивізії. Інші штабові посади займали українці: начальник розвідки (прізвище невідоме), ад'ютант – ваффен–оберштурмфюрер Михайло Качмар[22], капелан – ваффен–унтерштурмфюрер доктор Іван‑Всеволод Дурбак. Офіцером зв'язку, що координував взаємозв'язки між штабом дивізії та штабом бойової групи, був ваффен–гауптштурмфюрер Дмитро Паліїв, який добровільно зголосився на цю посаду[23]. Особистим перекладачем Байєрсдорфа був український стрілець Юліан Чорний із підрозділу охорони штабу, який знав німецьку та польську мови. Також при штабі знаходився воєнний кореспондент Роман Тилявський. Загальна чисельність персоналу штабу з почетом та охороною сягала 50 осіб.

Піхотний батальйон.  Складався з чотирьох рот, одна з яких була важкою (взводи легких і важких кулеметів, мінометний та саперний взводи). До складу батальйону також входив господарчий відділ для постачання харчів і перевезення солдатського реманенту. Загальна чисельність батальйону сягала близько 500 осіб. Командир – 29‑річний гауптштурмфюрер СС Карл Бріштот. Він був одним із найдосвідченіших німецьких офіцерів дивізії, відзначений Германським хрестом у золоті за бої проти Червоної армії на Ленінградському фронті. Командиром 2‑ї роти був ваффен–гауптштурмфюрер Богдан Соболевський, а важкої роти – 32‑річний оберштурмфюрер СС Герберт Шнеллер, який раніше служив в полку СС «Вестланд», а зараз був командиром 12‑ї роти 30‑го добровольчого полку СС. Пост офіцера для спеціальних доручень посідав 22‑річний унтерштурмфюрер СС Отто Беккер. Як згадував вояк протитанкового взводу Лев Стеткевич: «Він уособлював зарозумілий тип німця «юберменша». Легковажив всіх не–німців, а навіть старшин. Дуже часто сотник Бріштот мусів його вгамовувати»[24]. За непідтвердженими даними ад'ютантом батальйону був ваффен–унтерштурмфюрер Богдан Підгайний, а серед інших офіцерів батальйону – ваффен–оберштурмфюрер Остап Чучкевич.

Легка артилерійська батарея  з шести 105‑мм легких польових гаубиць leFH 18/40 на кінній тязі. Батарея складалася із двох взводів, по три гармати у кожному. Командиром батареї був 48‑річний ваффен–штурмбаннфюрер Микола Палієнко. Це був один з найдосвідченіших українських офіцерів військ СС, ветеран Російської імператорської армії, в лавах якої воював у Першу світову війну, армії УНР та Війська Польського, де в 1934 році закінчив академію Генерального штабу. Михайло Длябога обійняв посаду вогневого офіцера, а Сергій Рослик та Василь Крайчик очолили взводи. Пізніше, коли бойова група прибула у Любачів, Палієнко фактично перейшов до її штабу, а функції командира батареї перебрав на себе Длябога. Загальна чисельність особового складу батареї сягала близько 300 осіб, з яких майже всі були українці – лише один унтер–офіцер був німцем[25].

Протитанковий взвод  мав дві гармати. Командир – ваффен–унтерштурмфюрер Іван Тарнавський (41 рік).

Саперна рота  під командуванням 47‑річного ваффен–гауптштурмфюрера Івана Ремболовича, колишнього царського офіцера та учасника Визвольних змагань 1917–1920 років. Загальна чисельність роти сягала близько 250 вояків. Серед офіцерів роти був 37‑річний ваффен–оберштурмфюрер Юрій Черкашин.

Кавалерійський розвідувальний підрозділ  чисельністю 120 вояків, під командуванням 43‑річного ваффен–гауптштурмфюрера Романа Долинського[26]. За спогадами Длябога, цей підрозділ був приділений до артилерійської батареї, однак, судячи зі споминів самого Долинського, існував він окремо.

Телефонний взвод  зв'язку чисельністю 35 осіб під командуванням ваффен–унтерштурмфюрера Адріана Демчука.

Польовий санітарний взвод  чисельністю 35 осіб.

Ветеринарне відділення  чисельністю 15 осіб під командуванням 38‑річного ваффен–унтерштурмфюрера доктора Володимира Кішка.

Господарська рота постачання та забезпечення  чисельністю близько 100 осіб під командуванням ваффен–оберштурмфюрера Остапа Поляківа‑Сквірського (41 рік).

За деякими даними, групі були надані чотири штурмові самохідні гармати, які були на оснащенні табору Гайделяґер. Найімовірніше, це були самохідки Stug‑III старих модифікацій, що їх використовували для навчальних цілей. Цікаво, що Роман Долинський згадує про танки, які були надані бойовій групі, називаючи їх «Тиграми», хоча зрозуміло, що ніяких «Тигрів» там і близько не було, як і танків інших сучасних типів – на той момент вони були конче потрібні на фронті. Вочевидь, що за «Тигри» Долинський прийняв саме ці штурмові гармати. Жодних відомостей про те, хто командував цим штурмовим відділом, нема, але за свідченнями самохідки зазвичай перебували при штабі бойової групи та надавалися на підсилення піхотних рот.

Зауважимо, що в українській історіографії вважають, що до складу бойової групи було введено два батальйони замість одного і що цим другим батальйоном командував Іван Ремболович. Ця інформація поширилася ще з ветеранських спогадів. Однак насправді батальйон у групі був лише один, а також окремо існували саперна рота та протитанковий взвод, які помилково «об'єднали» в окремий батальйон українські ветерани.

Гюнтер Бауэр Смерть сквозь оптический прицел Новые мемуары немецкого снайпера

Гюнтер Бауэр

 

Смерть сквозь оптический прицел

 

Новые мемуары немецкого снайпера

Глава первая

Призывная повестка

Сентябрь, 1937

В тот день я, как всегда, был в булочной, принадлежавшей нашей семье. Вместе со мною там работали моя мать Анна и моя беременная жена Ингрид. Нам с Ингрид было обоим по восемнадцать лет. Мы поженились всего двумя месяцами раньше.

Я помогал моей матери вести дела в булочной уже несколько лет, и, когда я повзрослел, это стало нашим общим семейным бизнесом. Мать была рада, что часть ее забот я переложил на свои плечи.

В булочную вошли две пожилые женщины. Они долго рассматривали разные пирожные и печенье, тихо обсуждая между собой, что им лучше купить. В конце концов они определились с выбором и сделали покупку. На выходе им услужливо придержал дверь почтальон, направлявшийся к нам.

– Я принес тебе призывную повестку, Гюнтер, – сказал он войдя.

Услышав эти слова, я почувствовал, что в один миг моя жизнь круто переменилась. Я знал, что еще два года назад в Германии была восстановлена всеобщая воинская обязанность, но относился к этому как‑то отстраненно, не представляя, что это коснется меня самого.

Почтальон протянул мне маленький желтый конверт, на котором было напечатано мое имя и адрес.

– Спасибо, Вальтер, – сказал я и протянул ему пирожное. – Угощайся.

Взяв пирожное, почтальон улыбнулся:

– Спасибо, Гюнтер, – приподняв шляпу, он раскланялся с моей матерью и Ингрид и вышел из булочной.

Лицо моей матери сразу стало очень озабоченным, она посмотрела на меня с тревогой.

– Мама, все будет хорошо, – я попытался успокоить ее и заставил себя улыбнуться.

– Твой отец погиб на войне, – вздохнула она.

– Но мы сейчас ни с кем не воюем, – возразил я.

Раскрыв конверт, я начал читать повестку. В ней сообщалось, что в трехдневный срок я должен явиться на призывной пункт и что, если я не сделаю этого, меня ждет арест. Кроме того, в повестке был указан адрес моего призывного пункта, который, как оказалось, находился в нескольких километрах от нашей булочной.

Три следующих дня пролетели очень быстро. Все это время мать без конца давала мне разнообразные советы, которые, как думала она, могли помочь мне избежать армейской службы:

– Скажи им, что ты только что женился. Скажи им, что у тебя вот‑вот родится ребенок…

Впрочем, сама она очень боялась, что ни один из этих доводов ничего не изменит. И мать несколько раз за эти три дня повторяла мне:

– Гюнтер, умоляю тебя, не пытайся строить из себя смельчака, если когда‑нибудь окажешься на войне. Твой отец был храбрецом, и его нет с нами. А ты должен вернуться домой целым и невредимым.

Ингрид передались тревоги моей матери. Однажды вечером, когда мы были вдвоем, ее лицо стало очень серьезным и грустным. Она сказала, едва сдерживая слезы:

– Пообещай мне, что ты вернешься, Гюнтер.

– Конечно, вернусь! – ответил я с напускной веселостью. – Но тогда уж и ты тоже пообещай, что будешь меня ждать.

Она пообещала и поднесла мою руку к своему животу:

– Скажи нашему ребенку, что ты обязательно вернешься.

Я поцеловал Ингрид в живот и улыбнувшись произнес, обращаясь к тому, кто был внутри:

– Малыш, это говорит тебе твой папа. Я обещаю вам с мамой, что я вернусь. Мы снова будем вместе, и все у нас будет хорошо!

Ингрид провожала меня до самого призывного пункта. Когда я подошел туда, я увидел длинную очередь из молодых людей. Некоторые из них стояли со своими женами, подружками и матерями. В толпе было даже несколько маленьких детей, которых привели проводить отцов.

Я встал в очередь. Ингрид не хотела уходить и сжимала мою руку.

– Не волнуйся, нас, скорее всего, просто отправят охранять границу, – оказал я, не веря до конца в правдивость своих слов.

В те дни многие предчувствовали, что Германию ждут тяжелые испытания. Жизнь в стране круто переменилась всего за несколько последних лет. С приходом Гитлера к власти в 1933 году началось насаждение нацистской идеологии. Несогласие с правящим режимом постепенно подавлялось все жестче и жестче. В конце концов дошло до того, что даже невинная шутка о Гитлере или его партии могла привести к аресту. Впрочем, я сам был слишком молод тогда, чтобы задумываться о таких вещах. Единственное, мне бросилось в глаза, что примерно за два года до того, как я получил призывную повестку, нашу булочную перестали посещать несколько евреев, которые прежде были постоянными клиентами. Но в ту пору я не придал этому особого значения. Возможно, этим людям удалось сбежать из страны, либо же их постигла гораздо худшая судьба.

Я сам никогда не был нацистом. Но хорошо помню, что к середине тридцатых годов германский народ разделился на их сторонников и тех, кому оставалось только молчать и бояться. Нацисты были везде. Даже около призывного пункта несколько из них прохаживались в черных рубашках со свастикой на рукаве и раздавали пропагандистские листовки. Когда одну из них протянули мне, я взял ее, вежливо улыбнувшись. Мне были не нужны лишние проблемы.

Вскоре подошла моя очередь. Я крепко обнял жену:

– Ингрид, все будет хорошо! Я скоро вернусь, верь мне!

Она едва не расплакалась и в который раз сказала, что очень любит меня и будет ждать. Мы поцеловались, и я вошел в коридор призывного пункта. Ингрид смотрела мне вслед, но дверь была на пружине и захлопнулась сразу, как только я вошел.

В коридоре тоже была очередь, которая вела к массивному столу. Над столом возвышался тучный сержант. Он забирал у призывников повестки и задавал каждому из них ряд формальных вопросов.

Когда я наконец оказался возле стола, сержант спросил у меня мое имя, адрес, возраст, вес и тому подобное. Задавая вопросы, он не делал пауз. Его голос звучал монотонно, а лицо ничего не выражало. Он даже показался мне не человеком, а некой машиной.

Все происходившее дальше также напоминало конвейер. В следующей огромной комнате мы прошли медкомиссию, по очереди переходя от одного врача к другому. После этого еще один сержант протянул мне на подпись документ, согласно которому я призывался в армию на четыре года. Мне ничего не оставалось, кроме как поставить свою подпись.

Вскоре после этого каждому из нас были выданы личные солдатские книжки, которые мы должны были постоянно носить с собой. Кроме того, мы получили специальные бланки, в которых каждый из нас должен был указать имена и адреса ближайших родственников, а также написать, чем он занимался в предыдущие годы и какими навыками владеет. Исходя из этого впоследствии определялась наша воинская специальность.

Мне не пришло в голову ничего лучше, кроме как написать, что я работал в булочной, а также что я владею навыками меткой стрельбы. Стрелять из винтовки я научился еще в школьном кружке. Преподаватель говорил, что я самый меткий мальчик из всех, с кем ему приходилось заниматься. И это действительно было так.

Когда мы заполнили все бумаги, нас выстроили во дворе позади призывного пункта. Там уже стояли армейские грузовики. Мы погрузились в них, и нас отвезли на вокзал. Вскоре мы уже сидели в поезде, который увозил нас прочь от родного Гамбурга. Впрочем, наш путь продолжался всего несколько часов. А потом мы выгрузились на станции, где нас снова ждали армейские грузовики.

Уже начинало темнеть, когда мы приехали в тренировочный лагерь. Нас выстроили на плацу перед казармами. Сержант Краусс, который в дальнейшем отвечал за нашу подготовку, произнес речь, общий смысл которой сводился к тому, что он сделает из нас настоящих бойцов, которые будут стоять на страже интересов Германии, фюрера и народа. После этого нас разместили в казармах, где нам предстояло жить в течение последующих трех месяцев.

…На следующий день нам выдали униформу. В нее входила серо‑зеленая полевая куртка, серые штаны, высокие, доходившие до колен, сапоги и овальный солдатский медальон, состоявший из двух половинок. Медальон нужно было носить на цепочке на шее. Кроме того, мы получили ремни и каски.

Погоны на моей полевой куртке были чистыми, без нашивок, как и положено у рядовых. На куртке было два наружных кармана и один внутренний, сделанный специально, чтобы каждый из нас мог положить в него свою личную солдатскую книжку, что я сразу и сделал.

Надпись на бляхе моего ремня гласила: «С нами Бог!» Помимо этого на ремне размещалось три патронных сумки, в каждую из которых вмещалось по десять патронов. Также на ремне я должен был носить со стороны спины слева выданную мне складную пехотную лопатку. Еще мне выдали вещмешок, фляжку и жестяную кружку. В общем, все как и полагается. Но было среди вещей и то, что сначала показалось мне совершенно бесполезным, – противогаз, фильтры к нему и таблетки, которые нужно было принимать в случае газовой атаки. Зачем все это нужно в мирное время? На секунду мне вспомнились опасения моей матери. Но еще через несколько мгновений все дурные мысли вылетели у меня из головы. Молодость есть молодость.

Вот что мне не понравилось по‑настоящему, так это армейская стрижка. Я, конечно, и сам любил постричься коротко. Но нас, новобранцев, постригли практически совсем наголо.

Дальнейшая моя жизнь в тренировочном лагере состояла из бесконечных марш‑бросков на значительные расстояния, в том числе и с полной выкладкой, разнообразных физических упражнений, теоретической подготовки и занятий на стрельбище.

Наш сержант практически сразу заметил, что я стреляю очень метко, и через некоторое время он сказал мне, что после базовой подготовки меня направят в снайперскую школу.

В нашем взводе оказались двое парней, вместе с которыми я учился в начальной школе. Это были Антон Келлер и Михаэль Гауе. В школе мы не особо дружили, но в тренировочном лагере сразу стали друзьями.

Михаэль, как и я, сразу зарекомендовал себя очень метким стрелком. Подобно мне, он был среднего телосложения, выносливым, быстрым. Его взгляд всегда был сосредоточенным и серьезным.

Антон выглядел его полной противоположностью – голубоглазый блондин, двухметровый здоровяк, занимавшийся до армии борьбой и боксом. Улыбка никогда не сходила с его лица, он очень любил посмеяться, для этого ему достаточно было услышать малейшую шутку. Точно так же, шутя, он совершал изнурительные марши с полной выкладкой и выполнял тяжелейшие физические упражнения.

Конечно, Антон стрелял гораздо хуже нас. Но нам с Михаэлем очень хотелось, чтобы его тоже зачислили в снайперскую школу, и мы всячески старались помочь ему овладеть умением меткой стрельбы. В конце концов через несколько недель результат был достигнут. Антон попадал в цели по‑прежнему хуже, чем мы с Михаэлем, но гораздо лучше, чем остальные. И сержант сказал, что Антон тоже будет зачислен в снайперскую школу.

В ходе базовой подготовки нас учили ориентированию на местности, применению различных типов оружия, а также тому, как правильно рыть окопы, противостоять танкам и что делать в случае газовой атаки.

За время подготовки мы учились бросать гранаты, стрелять из карабина К98к, винтовочного гранатомета, 80‑миллиметрового миномета.

Карабин «Mauser К98» был достаточно тяжел. Он весил около четырех килограммов. Нам, новобранцам, после многокилометровых маршей казалось, что на плече у каждого из нас висит просто невообразимая тяжесть. Зато этот карабин был оснащен магазином на 5 патронов. Он был очень удобен для стрельбы. При закрытии затвора пустая обойма автоматически выбрасывалась из пазов. Прицельные приспособления включали в себя мушку и V‑образный целик, регулируемый по дальности в диапазоне от 100 до 2000 метров. Причем мушка устанавливалась на основании в дульной части ствола в поперечном пазу, и она могла перемещаться влево и вправо для смещения средней точки попадания. Благодаря этому можно было добиться очень хорошей точности стрельбы на значительные расстояния.

А вот винтовочные гранатометы, конечно, нельзя было назвать последним словом техники. Этот тип гранатометов применялся немецкой армией еще в Первую мировую войну. Конечно, у нас были гораздо более совершенные образцы подобного оружия. Но впоследствии мне стал ясен главный недостаток всех дульных гранатометов. Дело в том, что, подготовив гранату для выстрела, ты уже не можешь выстрелить из винтовки обычным патроном, пока не выстрелишь или не снимешь со ствола гранату. Зато винтовочные гранатометы очень мало весили и были действительно эффективными в боях.

80‑миллиметровые минометы сразу показались нам очень грозным оружием. В дуло их ствола пролезал кулак. Они могли стрелять минами весом более трех килограммов на расстояние более двух километров. Я сам тогда с ужасом представил, что будет, если я когда‑нибудь окажусь в зоне огня подобного оружия. Впрочем, впоследствии мне пришлось пережить на войне и гораздо более страшные вещи.

Однако во время базовой подготовки мы все были еще достаточно беззаботны. Некоторые из нас, которых сержант счел подходящими для этого, осваивали особые виды оружия, такие как огнеметы и пулемет MG‑34.

MG‑34 был первым в истории единым пулеметом, который вплоть до 1942 года официально являлся основным пулеметом не только пехоты, но и танковых войск Вермахта. MG‑34 мог использоваться как в качестве ручного пулемета на уровне пехотного взвода пехоты, так и в качестве станкового на уровне батальона. При этом данный пулемет стрелял такими же 7,92‑миллиметровыми патронами, что и карабин К98к.

Помимо всего этого нас также учили, как сражаться в рукопашном бою с помощью винтовочных прикладов и саперных лопаток.

Когда три месяца базовой подготовки подошли к концу, я вместе с Антоном и Михаэлем был направлен в снайперскую школу. Там мы провели еще полтора месяца. Здесь наши тренировки состояли преимущественно из стрельбы. Мы учились вести прицельный огонь со значительных расстояний, пользуясь оптическим прицелом.

Кроме того, нас обучали выбору приоритетных целей. Прежде всего мы должны были поражать вражеских снайперов. Затем артиллерийских наводчиков и офицеров. Следующей нашей целью должны были становиться артиллеристы, минометчики и пулеметчики. А уж в самую последнюю очередь от нас требовалось стрелять по обычным солдатам‑пехотинцам.

Помимо этого нас учили маскироваться на местности, используя естественные средства, такие как ветки, листья и даже грязь. Но, честно говоря, последующее участие в войне научило меня способам маскировки гораздо лучше, чем обучение в снайперской школе.

Но что самое ценное – инструктор научил нас незыблемому правилу, от которого зависит выживание снайпера, хотя оно и не всегда применимо в боевых условиях.

– Запомните, – повторял он без конца. – Если вы сделали выстрел, то должны тут же сменить позицию. В противном случае любой из вас тут же превратится в легкую мишень для снайпера противника.

После завершения снайперского обучения я получил свой первый отпуск. Это позволило мне на две недели вернуться домой.

Мать и Ингрид были ужасно рады моему приезду. А я был горд собой, ведь над левым локтем у меня красовался шеврон из серебристого галуна на темно‑зеленом треугольном клапане. Дело в том, что после окончания снайперской школы мне было присвоено звание – ефрейтор. Более того, поскольку армейская служба оплачивалась, то я вернулся домой с некоторой суммой денег. Большую часть из них я отдал Ингрид, оставив лишь немного себе на пиво.

Двухнедельный отпуск прошел головокружительно быстро. И я снова прощался с матерью и Ингрид, снова садился на очередной поезд. На этот раз местом моего назначения была военная база под Берлином. Там я и провел несколько последующих месяцев.

Ингрид родила сына в июне. Как я и хотел, она назвала его Куртом. Ему не успел еще исполниться месяц, как я получил второй отпуск. Сначала я даже немного боялся подойти к нашему крохе, лежавшему в люльке, таким маленьким он мне казался, хотя и весил почти четыре килограмма. Но, безусловно, я был очень рад, что у меня родился сын, что у меня есть любящая жена, что моя мама стала бабушкой… Но отпуск заканчивался, мне пора было возвращаться в строй.

Успокаивая мать и Ингрид, я сказал им, что еду просто охранять Берлин. Наверное, я и сам верил в это тогда. Я не знал, что история неумолимо движется к грандиозным и страшным событиям, одним из участников которых мне суждено было стать.

Глава вторая

Аннексия Судет

 

Сентябрь, 1938

После Первой мировой войны Судетская область входила в состав Чехословакии и составляла едва ли не треть всей площади страны. На территории этой области проживало 3,5 миллиона этнических немцев. Уже в начале 1938 года Гитлер постоянно заявлял в своих речах о том, что немцев в Чехословакии всячески притесняют. В те дни я не раз слышал по радио и читал в газетах о том, что судетские немцы живут в невероятной бедности и подвергаются гонениям со стороны чехов, а также что именно в Судетской области самый высокий во всей Европе процент не только по числу самоубийств, но и по детской смертности.

Вскоре после того, как в марте 1938 года Австрия без единого выстрела была присоединена к Германии, немцы, жившие в Судетской области, стали требовать провести референдум, на котором население Судет смогло бы решить само, оставаться ли этой области в составе Чехословакии или войти в состав Германии. Однако референдум так и не был проведен. Более того, правительство Чехословакии вскоре ввело войска в населенные немцами районы и объявило военное положение на их территориях.

Живя в Германии, мы постоянно слышали в те дни пропаганду о том, что Гитлер это так не оставит и сделает все, чтобы судетские немцы перестали терпеть бесчинства чехов и снова жили «в одном доме с нацией». И действительно, 29 сентября 1938 года в Мюнхене было составлено соглашение, подписанное на следующий день премьер‑министром Великобритании Невиллом Чемберленом, премьер‑министром Франции Эдуардом Даладье, премьер‑министром Италии Бенито Муссолини и самим Адольфом Гитлером. С этого момента Судетская область была формально передана в состав Германии.

Я оказался в составе войск, которые должны были войти на территорию Судет. В одном грузовике со мною ехали Антон, Михаэль и еще семнадцать других снайперов. Все вместе мы составляли особый снайперский взвод.

Наш грузовик двигался позади колонны легких танков. Каждый из нас не выпускал из рук свой карабин. У нас были обычные армейские карабины К98к, дополненные штык‑ножами и оптическими прицелами. Впрочем, наши оптические прицелы лишь с большой натяжкой можно было назвать подходящими для снайперов. Эти прицелы давали только 2,5‑кратное увеличение, чего было явно недостаточно для прицельной стрельбы со значительных расстояний.

Некоторые из моих сослуживцев пытались разговаривать друг с другом и даже шутить. Но это плохо получалось. Сказывалось нервное напряжение. Командовавший нашим взводом сержант Бергер заранее предупредил нас, что если в операции возникнут осложнения, то самая непростая работа будет возложена именно на нас. Сначала все мы восприняли это с юношеской бравадой. Но чем дольше продолжался путь, тем сильнее нас охватывали неприятные предчувствия. Я сам очень боялся, что меня могут ранить. А вдруг меня ранят так, что врачам придется отрезать мне руку или ногу? Как я тогда смогу помогать матери и Ингрид, вернувшись домой? О том, что кого‑то из нас могут убить, у меня – да, скорее всего, и у всех остальных – даже мысли не было. Мы ведь еще ни одного боя не видели, не понимали, что на войне убивают по‑настоящему. Тем не менее неприятно было на душе. Мои друзья Антон и Михаэль тоже молчали, глядя в пол.

Сержант Бергер ехал верхом на лошади позади нашего грузовика. Он был родом из Австрии, ему было уже за сорок. Он успел еще в Первой мировой поучаствовать. Его лицо казалось очень спокойным, и это вселяло в нас уверенность в подобной ситуации.

Через некоторое время наш грузовик неожиданно остановился. Я высунулся из кузова и увидел, что сержант Бергер подъехал к кабине водителя, чтобы выяснить причину остановки.

Примерно через минуту я понял, в чем было дело. Наш грузовик начал объезжать заглохший посреди дороги танк. В течение следующих двух часов пути, выглядывая из кузова, я насчитал еще около десяти сломавшихся немецких танков, которые не могли продолжать движение. А ведь это были новейшие машины наших конструкторов! Увиденное неприятно поразило меня. Что будет, если подобное случится во время боя? Впрочем, я держал свои мысли при себе.

Прошло еще несколько часов, и мы пересекли границу Чехословакии. Когда мы въехали на территорию Судетской области, я ожидал, что нас будут встречать с цветами. Во всяком случае, до этого нам не раз рассказывали о том, что именно так встречали немецкие войска, входившие в Австрию.

Однако в Судетах жители не бросали цветы немецким солдатам. Конечно, многие местные немцы с радостью встречали нашу войсковую колонну. Но периодически мы замечали и хмурые, недовольные взгляды.

Причем так на нас смотрели не только чехи, но иногда и судетские немцы. Это заставило меня задуматься. Нам ведь говорили, что все немцы в Судетской области ждут нас как избавителей. В действительности оказалось, что многим из них в Чехословакии жилось вовсе не так плохо, как описывал Гитлер. Я окончательно убедился в этом за то время, пока находился в Судетской области в составе оккупационных войск. При этом, конечно, многие судетские немцы на самом деле хотели, чтобы их территории снова вошли в состав Германии, но обусловлено это в большинстве случаев было скорее идеологическими мотивами, чем пресловутыми притеснениями со стороны чехов.

Естественно, тогда, в молодости, я сформулировал все это для себя вовсе не так четко. Но мне было ясно, что между действительностью и словами властей есть значительная разница. Однако я не говорил об этом даже Антону и Михаэлю. Я не был борцом по натуре, не был оппозиционером. Я был обычным, нормальным человеком, и мне были не нужны неприятности.

Вопреки нашим дурным предчувствиям в Чехословакии мы не встретили никакого вооруженного сопротивления. Более того, за время моего нахождения там в составе оккупационных войск также не произошло никаких инцидентов.

За этот период я получил даже короткий отпуск домой. Впрочем, даже дома я очень осторожно рассказывал об увиденном. И дело не в том, что я не доверял матери и Ингрид. Но они невольно могли сболтнуть лишнее, а это навлекло бы беду не только на меня, но и на них. Единственное, я как‑то раз между делом обмолвился о том, что прицелы на наших карабинах мало пригодны для снайперской стрельбы. И, что самое удивительное, мои близкие помогли мне решить эту проблему.

В последний день перед возвращением в армию я получил два подарка от матери и Ингрид. Первый из них представлял собой небольшой медальон, в котором было две фотографии – Ингрид и нашего ребенка. А вот второй подарок заставил меня буквально открыть рот от удивления. Это был цейсовский оптический прицел шестикратного увеличения. В то время подобные прицелы еще не производились для штатного армейского стрелкового оружия. Но мать посоветовалась с боевым другом моего отца, и тот помог ей выбрать такой оптический прицел для охотничьих карабинов, чтобы его можно было без проблем установить на мой карабин К98к. Впоследствии оказалось, что этот оптический прицел действительно идеально подходил для снайперской работы. Боюсь, что моей бедной матери пришлось истратить на него значительную часть своих сбережений. Но она действительно очень любила меня, как и я ее.

С мыслями о доме мне было нелегко возвращаться в строй. Тем не менее присяга обязывала меня, и через несколько дней я уже был на нашей военной базе в Судетах. Там я получил обратно свой карабин. Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы закрепить на него новый прицел. Я установил его достаточно высоко, чтобы иметь возможность в случае необходимости вести огонь, не пользуясь оптикой. После этого я решил пристрелять свой карабин. Выяснилось, что с новым прицелом я могу без труда поражать мишени на расстоянии более трехсот метров, а то и гораздо дальше. Это привело меня в восторг, хотя я еще до конца не представлял, насколько ценным окажется подобный прицел в боевых условиях.

В Судетской области я пробыл еще несколько месяцев. А 15 марта 1939 года я снова оказался вместе со своим взводом в кузове армейского грузовика. Гитлер решил подчинить себе основную часть территории Чехословакии. Немецкие войска вошли в Прагу огромными колоннами, состоявшими из танков, бронетранспортеров, грузовиков и другой техники.

На этот раз наш боевой дух был предельно высок. Мы были уверены, что все пройдет без сучка без задоринки, поскольку знали: чехи – не бойцы! Однако увиденное превзошло даже наши самые смелые ожидания. Чехи встречали нас в Праге, вскидывая руки в германском армейском салюте и крича: «Хайль Гитлер!» Меня это крайне поразило. Я не верил, что все здесь чисто. И я оказался прав. У Михаэля был друг, который служил в войсках СС. Так тот за рюмочкой шнапса вскоре проболтался Михаэлю. Мол, чехи были предупреждены, и если бы они не салютовали так яростно, то их бы ждала очень незавидная судьба. Думаю, как раз эсэсовцы тогда бы и приняли самое активное участие в расправе над чехами.

Надо сказать, войска СС в Германии считались элитными. По большому счету они действительно были таковыми. За последующие годы войны я не раз убеждался, что ребята из СС могут сделать невозможное там, где войска Вермахта оказываются бессильны. Как солдаты эсэсовцы были почти безупречны, и за это их нельзя было не уважать. Но был еще один строгий критерий отбора в эти войска – беззаветная преданность Гитлеру и соответствующим идеалам. Лично я от этих идеалов всегда был далек, хотя мое отношение к Гитлеру и изменилось через некоторое время в лучшую сторону, но без фанатизма. Наверное, этим и объясняется, что за всю войну я так и не сошелся близко ни с кем из эсэсовцев.

Подобно Судетской области, столица Чехословакии сдалась нам без кровопролития. Что удивительно, впоследствии я узнал, что у чехов была неплохо развита военная промышленность. Однако после происшедшего все их заводы, производившие вооружение, перешли в руки немцев.

Мне до сих пор непонятен и удивителен тот факт, что чехи, обладавшие танками, артиллерией, противотанковыми орудиями и разнообразным стрелковым оружием, не оказали нам никакого сопротивления. В результате все их вооружение также перешло к Вермахту. Впрочем, нас, солдат, подобный исход более чем устраивал. У нас ведь и потерь не было, и героями себя ощущали: как‑никак даже без боя нам враг сдается.

В Праге я пробыл еще пять с половиной месяцев. Все это время я писал домой по несколько раз в неделю. Я очень скучал по своей семье и переживал, что первый год жизни моего сына не проходит у меня на глазах. Однако я утешал себя тем, что моя служба идет более чем спокойно. Прага в те дни была вполне приветливым для нас городом. А когда нас отпускали в увольнения, мы могли даже позволить себе пофлиртовать с прекрасными пражанками. Впрочем, я любил свою жену, и поэтому у меня лично дальше флирта дело не заходило. Но, так или иначе, я надеялся, что остальной срок моей службы пройдет столь же легко.

Надо сказать, для подобных надежд у меня были все основания. В мае 1939‑го Гитлер подписал соглашение с Италией, в результате чего эта страна стала официальным союзником Германии. Немного позднее, 23 августа 1939 года, был заключен пакт о ненападении между Германией и Россией. Через несколько дней после этого я узнал, что наша дивизия окажется в числе войск, которые войдут в Польшу. Это не вызвало у меня никаких опасений. Я был уверен, что там повторится то же самое, что было в Чехословакии. Единственным неудобством был приказ, запрещавший говорить кому бы то ни было о предстоящей операции.

Соответственно, мне очень сложно было написать последнее перед этой кампанией письмо домой. Я написал его в общих словах. Сказал, что служба моя идет так же хорошо, как и прежде, и что я очень скучаю по матери, Ингрид и нашему маленькому ребенку.

Ночью 1 сентября 1939 года я находился в грузовике, который ехал по территории Чехословакии, но неумолимо приближался к польской границе. До рассвета оставалось еще несколько часов.