Ноам Хомский Новый военный гуманизм: уроки Косова Новый военный гуманизм

Друзі не залишать!

Ноам Хомский

Новый военный гуманизм: уроки Косова

Новый военный гуманизм

Глава 1. «Во имя принципов и ценностей»

Кризис в Косове вызвал такую бурю страстей и иллюзий, которую нечасто приходится наблюдать. Эти события интерпретировались как особая «веха в международных отношениях», открывающая беспрецедентную стадию всемирной истории, новую эпоху нравственной прямоты, подвластную «идеалистическому Новому Миру, повернувшемуся в сторону окончательной бесчеловечности»¹. Это — «новый гуманизм», случайно совпавший с началом нового тысячелетия, который приходит на смену среднего уровня политике лобового, узкого интереса. Сегодня создаются новые концепции миропорядка, пронизанные вдохновляющим опытом человеческих отношений и мирового сообщества. Эти новые концепции призваны вытеснить угасающие институты мирового порядка, продемонстрировавшие свое «гибельное бессилие», от которых поэтому следует отказаться в пользу вновь формирующихся идей с их «новаторским, но оправданным» отступлением от прежних норм. Может быть, утопические помыслы предыдущих поколений и обречены на осмеяние, но наития, заступающие на их место, являются истинными и поистине стимулирующими.

Если эта картина верна или если в ней есть хотя бы доля истины, то перед нами открываются блестящие перспективы. Оказывается, что у нас под рукой имеются все необходимые материальные и интеллектуальные ресурсы для того, чтобы без особых затрат, одним только легким усилием доброй воли превозмочь последствия ужасных трагедий. Не надо иметь богатого воображения или обширных познаний, чтобы составить список благих пожеланий, осуществление которых принесет колоссальную пользу страждущим. В частности, для того чтобы очень легко раскрыть, а то и предотвратить или, по крайней мере, существенно смягчить многие преступления такой природы и такого масштаба, как в Косове, достаточно было бы и малой толики тех усилий и рвения, которые западные державы и их интеллектуальные культуры потратили на дела, поглощавшие их в начале 1999 года.

Поэтому есть немало веских причин для того, чтобы стремиться находить и определять такие задачи и проблемы и относиться к ним с должным вниманием и заботой. Бели в возвышенных идеях освобождения Косова заключена хотя бы крупица истинности, если государственные мужи в конечном счете действуют «во имя принципов и ценностей» подлинно гуманного характера, о чем они так самонадеянно заявляют (Вацлав Гавел), то это открывает перед нами стимулирующие возможности для постановки крайне важных вопросов, которые необходимо немедленно решать, и не на словах, а на деле. И даже если реальность окажется не слишком похожей на свой лестный автопортрет, наши усилия будут полезны хотя бы тем, что они привлекут к насущным задачам внимание многих людей, использующих красивые слова не только для выражения циничного оппортунизма.

Так что давайте попробуем рассмотреть и понять, что же случилось на самом деле, как и почему это интерпретируется в описанной нами выше манере и какие еще новые рискованные действия могут быть запросто предприняты с использованием «универсальных принципов и ценностей, поддерживаемых Европейским Союзом и лидерами НАТО», а также рукоплещущими им комментаторами. Поскольку спектр событий слишком широк, чтобы можно было всерьез рассматривать какой-либо его элемент как типичный, то мы с вами будем ориентироваться на случаи, в своих существенных аспектах аналогичные этой трагедии, вызвавшей столь сильные эмоции и сострадание в первые месяцы 1999 года. Кроме того, что подобные события являются своего рода честным испытанием «нового гуманизма» на прочность в той области, которую он сам избрал для своего приложения, они также обладают собственной внутренней ценностью и значением, хотя бы в силу элементарных моральных норм.

Чтобы не быть понятым превратно, я сразу оговорюсь, что в данном случае не ставлю себе цели добавить нечто новое в споры о том, что следует или следовало делать в Косове, — это скорее явилось бы отклонением от темы. Моя цель большей частью заключается в исследовании рамок, в которых протекали события, приведшие к кошмарным человеческим потерям, и в рассмотрении вероятных последствий произошедшего, а также его интерпретаций. Для этого нам потребуется совершить почти переломный поворот от однобокости прошлых месяцев, сосредоточенной на бурлящей части Балкан и вытеснившей за скобки все другие, незначительные в этом свете, интересы. По только что указанным нами причинам этот поворот коснется только узкой категории схожих задач и проблем, хотя на самом деле его следовало бы значительно расширить за эти пределы.

Двадцать четвертого марта 1999 года военно-морские силы НАТО, возглавляемые США, обрушили ракетно-бомбовый удар на объекты, расположенные по всей территории Федеративной Республики Югославии (ФРЮ)², «ввергнув Америку в военный конфликт, который, по словам президента Клинтона, был необходим для того, чтобы положить конец этническим чисткам и привести к стабильности в Восточной Европе», как явствовало из сообщений в прессе. Бомбардируя ФРЮ, извещал нацию Клинтон, «мы защищаем собственные ценности, отстаиваем свои интересы и выступаем за дело мира». «Мы не можем отвечать на все подобные трагедии, но там, где этнический конфликт превращается в этнические чистки, — а между этими вещами есть очевидная разница, — мы обязаны вмешаться, и Косово, несомненно, представляет собой именно такой случай». «Если бы мы промедлили», — продолжает Клинтон, с тем, что в заглавии его речи названо «справедливой и необходимой войной», «то в результате потерпели бы моральное и стратегическое поражение. Косовары-албанцы оказались бы народом без своей земли, живущим в тяжелейших условиях в одной из самых бедных стран Европы…» Разумеется, с подобной судьбой страдающего народа Соединенные Штаты примириться не могут. Государственный секретарь Мадлен Олбрайт ранее уже озвучила тревоги такого рода, заявив еще 1 февраля, «что нельзя терпеть подобные вещи, что в 1999 году не должно быть этих варварских этнических чисток. Безусловно, демократиям нужно выступить против такого зла»³.

Европейские союзники Клинтона согласились с этим. В речи, озаглавленной «Новое поколение подводит черту», британский премьер-министр Тони Блэр провозгласил, что мы имеем дело с новым типом войны, в которой отстаиваются «человеческие ценности», «новый интернационализм, в рамках которого мы больше не будем мириться с грубым подавлением целых этнических групп», «мир, в котором негде скрыться тем, кто ответственен за подобные преступления». «Мы боремся за мир, в котором диктаторы больше не смогут подвергать свои народы страшным истязаниям для того, чтобы удерживать власть над ними». Мы вступаем «в новое тысячелетие, в котором диктаторы будут знать, что им не удастся выйти сухими из воды после этнических чисток или подавления собственного народа». Министр иностранных дел Германии Йошка Фишер «стал адвокатом „нового натовского военного гуманизма“ (по словам немецкого интеллектуала Ульриха Бека) — т. е. отстаиваемой госсекретарем Мадлен Олбрайт идеи о том, что защита человеческих прав является разновидностью миссионерства»⁴.

«Новый интервенционизм» приветствовали и высоколобые интеллектуалы, и законники-юристы, возвестившие новую эру в международных отношениях, в которую «просвещенные государства» наконец-то будут вправе использовать силу там, «где это справедливо», отвергая «устаревшие правила» и сообразуясь с «современными представлениями о справедливости», устанавливаемыми ими самими. «Кризис в Косове показывает… новую готовность Америки делать то, что ей кажется правильным, — невзирая на международное право»⁵. Свободные теперь от оков «холодной войны» и старомодных рамок мирового порядка, цивилизованные государства могут отдавать всю свою энергию миссии защиты прав человека и даровать всем страдающим народам свободу и справедливость, — в том числе и силой, если это будет необходимо.

Цивилизованные государства — это Соединенные Штаты и их союзник Великобритания, а также, возможно, другие страны, участвующие в общем крестовом походе за справедливость и права человека. Их миссии сопротивляются только «открыто неповинующиеся, инертные и раскольнические», «распущенные» уроды в мировой семье⁶. Принадлежность к разряду цивилизованных, очевидно, следует только из определения. Безусловно, тщетно было бы искать в истории какие-либо состоятельные попытки выдвинуть доказательство или свидетельство в пользу критического различия между цивилизованными и распущенными. На любую историческую параллель ответом все равно служит известная идея «смены курса», гласящая: да, в прошлом мы иногда ошибались — будь то из-за нашей наивности или неправильной информации — но теперь мы возвращаемся на свой традиционный правый путь. Обращение к урокам истории подвигнет нас разве что на «жестокие нападения и инвективы в адрес исторически пагубной внешней политики Вашингтона», поэтому их можно «безболезненно игнорировать», — поучает нас один из самых выдающихся теоретиков-адвокатов «формирующихся норм»⁷. А значит, будет бессмысленно задаваться вопросом о том, что мы можем почерпнуть с пожелтевших страниц прошлого, даже несмотря на то, что структура принятия решений и ее институциональная база остаются нетронутыми и неизменными.

Третьего июня 1999 года НАТО и Сербия заключили мирное соглашение. США торжественно объявили о своей победе, тем самым успешно завершив «десятинедельную борьбу за то, чтобы вынудить м-ра Милошевича признать свое поражение». Победа была достигнута, но мир еще не наступил: железный кулак триумфаторов будет висеть над побежденными до тех пор, пока победители не удостоверятся в том, что проигравшей стороне прочно навязана именно их интерпретация мирного соглашения. Согласие широкой общественности с этими действиями нашло выражение в словах международного аналитика «Нью-Йорк Таймс» Томаса Фридмана: «С самого начала суть косовской проблемы сводилась к вопросу о том, как нам следует реагировать в случаях, если неприятные события происходят в не самых важных местах». Цивилизованные государства открыли новое тысячелетие тем, что дали ответ на этот решающий вопрос современной эпохи, придерживаясь морального принципа, согласно которому, «как только из Косова начался исход беженцев, игнорировать его было бы уже неправильно… и следовательно, использование мощной воздушной атаки на компактную цель в данном случае являлось единственно осмысленным решением»⁸.

Одно только обращение к истинной последовательности событий показывает, что этот навязчивый рефрен едва ли соответствует действительности: «мощная воздушная атака» совершенно определенно была предпринята до того, как «начался исход беженцев» на новом уровне, и она привела к стремительному и обширному росту масштабов беженства и иных жестоких реалий войны, которые широко освещались в газете того же Фридмана и других изданиях. По крайней мере в общих чертах это признают все. Отрицать это может только тот, кто займет непреклонную позицию «сознательного игнорирования», если воспользоваться фразой, которая сформулирована только что процитированным нами защитником «нового интернационализма» в выпущенном им совместно с другими авторами нелицеприятном докладе о жестокостях, творимых американской армией, и реакции на них со стороны Государственного Департамента⁹.

Позиция сознательного игнорирования имеет достаточно прецедентов. Ее классическое проявление описано Джорджем Оруэллом в предисловии к «Скотному двору», посвященном обзору тех способов, посредством которых в свободных обществах «могут замалчиваться непопулярные идеи и утаиваться неудобные факты, причем даже в отсутствие всяких на то официальных запретов». По наблюдениям Оруэлла, столь «зловещая» форма «литературной цензуры» «в большинстве случаев носит добровольный характер». Отчасти это объясняется хорошим воспитанием, внушающим людям «всеобщее молчаливое согласие с тем, что не стоит упоминать данный конкретный факт». Вследствие такого сознательного игнорирования и других обстоятельств, «всякий, кто бросит вызов господствующей ортодоксии, обнаружит, что вокруг него самого с поразительной эффективностью складывается заговор молчания». «Скотный двор» является, вероятно, самой известной книгой Оруэлла, ставшей прологом к менее знаменитым пробам его пера. Он не публиковался при жизни писателя и был обнаружен лишь тридцать лет спустя, после чего издан с помпой только для того, чтобы вновь подвергнуться всеобщему забвению¹⁰.

Если собственный (он же общепринятый) ответ Фридмана на его риторический вопрос не выдерживает проверки фактами, то в тот же самый день и в том же самом журнале, хотя и только косвенно, был дан более правдоподобный ответ. В своем сообщении из Анкары корреспондент Стивен Кинзер пишет, что «самый известный правозащитник Турции [Акин Бирдал] водворен в тюрьму для отбытия наказания за то, что он „вынудил государство достичь мирного урегулирования с курдскими повстанцами“»¹¹. Просматривая беспорядочные и в целом неинформативные или морочащие нам голову обзоры новостей, мы обнаруживаем, что приговор, вынесенный отважному президенту Ассоциации прав человека Турции, есть не более чем эпизод общей кампании устрашения и угроз в адрес защитников прав человека, которые расследуют и обнародуют факты ужасных жестокостей, призывая к мирному разрешению конфликта, печально знаменитого одной из самых беспощадных кампаний этнической чистки и государственного террора 1990-х гг. Вся кампания сопровождалась шквалом неистовых благодарностей в адрес ее активных участников — лидеров цивилизованных государств, «защищающих наши ценности, отстаивающих наши интересы и выступающих за дело мира» (по словам президента) при помощи средств, которые слишком хорошо знакомы тем, кто отнюдь не предпочитает сознательное игнорирование.

Вернемся к деталям, но лишь для того, чтобы отметить: те события 1990-х, продолжающиеся сегодня и происходящие в рамках НАТО и под европейской юрисдикцией, служат весьма впечатляющей иллюстрацией — и причем далеко не единственной — ответа цивилизованных государств на вопрос о том, «как мы должны реагировать в случае, если неприятные события случаются в не самых важных местах»; мы должны реагировать так, чтобы способствовать расширению масштаба жестокостей, — такова миссия, выполненная, в частности, в Косове. В связи с подобными элементами сегодняшнего реального мира должен возникнуть целый ряд серьезных вопросов касательно «нового гуманизма», даже в том случае, если мы примем идею «смены курса» и согласимся стереть из памяти историю и ее уроки относительно институтов власти, вершащих свое практически неоспоримое господство и вольных творить все, что им «кажется правильным».

Этот более правдоподобный ответ на вопрос, поставленный Фридманом, случайно получил подтверждение, когда очертания «нового гуманизма» отчетливо проступили в другой из двух главных национальных газет — «Вашингтон пост» — в паре редакционных статей, опубликованных в самом конце войны. Одна из них была озаглавлена «Ухабистая тропа Косова», а другая — «Курдский раскол Турции». В первой статье давались советы НАТО, во второй — выражались «надежды» «друзей Турции»¹².

В случае с Косовом Вашингтон не должен был «выказывать никаких симпатий» к злодеям, ответственным за ужасы этнических чисток и другие жестокости, происходившие под бомбами НАТО. Напротив, «НАТО следует усилить свои бомбардировки», если эта организация выявит какие-либо признаки «упорного нежелания» жить по принципам «не допускающим компромиссов». Первый среди таких принципов заключается в том, что международные силы по поддержанию мира, уполномоченные Советом Безопасности ООН, должны иметь «в своем командовании генерала НАТО, который в то же время не состоял бы на службе в Организации Объединенных Наций, Европейском Союзе, Организации Безопасности и Сотрудничества в Европе (ОБСЕ) или какой-то другой организации»¹³. Иными словами, НАТО следует решительно отречься от соблюдения только что согласованно принятой резолюции Совета Безопасности, которая призывала к «международному присутствию сил безопасности», разворачиваемому «под эгидой ООН» «при существенном участии НАТО» (больше НАТО не упоминается). И на всякое «упорное нежелание» подчиняться односторонним решениям НАТО со стороны сурового поборника дисциплины должна следовать новая силовая реакция.

В случае же с Турцией все обстоит иначе. Вашингтон должен максимально определенно «проявлять симпатию» к тем злодеям, которые ответственны за ужасы этнических чисток и другие жестокости по отношению к курдам, безусловно, сопоставимые с сербскими преступлениями в Косове и совершавшиеся не под бомбами НАТО. Такой вывод вовсе не удивителен, учитывая, что Вашингтон и сам занимает выдающееся место среди злодеев. В случае с Турцией и курдами «ответственным за смерть тысяч [точнее, десятков тысяч] людей в войне курдов с турками по всеобщему мнению следует признать» Абдуллу Оджалана, «плененного лидера курдского сепаратистского движения». Понятие «всеобщее мнение» игнорирует ведущие международные правозащитные и независимые исследовательские организации, но зато включает Анкару и Вашингтон. Аналогичным образом и, учитывая сопоставимость заслуг «виновников», в Белграде и, вероятно, в Москве «всеобщее мнение» приписывает ответственность за смерть тысяч людей в войне албанцев с сербами в период до начала натовских бомбардировок — период, конечно, достаточный для того, чтобы взвесить решение о бомбардировке, — партизанским силам албанского сепаратистского движения. Да, в этот период действительно творились зверства; мы еще вернемся к трактовке их Вашингтоном. Ни один серьезный аналитик не рассматривает их как хотя бы отдаленно сравнимые с жестокостями, которые чинились «пронатовскими турецкими вооруженными силами», — так редакторы называют турецкую армию, вооруженную и обученную Вашингтоном и снабжаемую новыми потоками оружия по мере того, как жестокостей становилось все больше и администрация Клинтона увлекалась демонстрацией «новой готовности Америки делать то, что ей кажется правильным».

Редакторы не публикуют ни одного призыва к бомбардировкам Анкары или Вашингтона. Напротив, «друзья Турции должны надеяться на то, что она сможет собраться с духом, чтобы расширить свои перспективы и провести беспристрастное исследование инициатив Оджалана» по мирному урегулированию, имея в виду те мирные инициативы «плененного лидера», которые в течение семи лет отклонялись турецким правительством и его друзьями в Вашингтоне и отклоняются до сих пор, как только на днях узнал «самый известный правозащитник Турции». Если Турция предпочтет «лечить свою национальную язву — проблему курдского меньшинства», продолжают редакторы, то она больше не будет «не в ладу с гуманными демократическими ценностями западных наций, компанией которых дорожит», и в особенности гуманных ценностей той нации, которая обеспечивает Турцию колоссальными потоками смертоносного оружия «для лечения ее национальной язвы» в излюбленной Вашингтоном манере. «Ведь туркам будет нелегко сговориться с курдами», — признают редакторы. Сейчас курды хотят только признания их «культурных и языковых прав», в которых им было отказано (в отличие от Косова), но потом «некоторые из них» могут пойти дальше, запросив «автономии и самоопределения» (как это многие годы делали косовские албанцы). Поэтому лидеры Турции заслуживают сочувственного понимания со стороны своих вашингтонских друзей.

В более полной трактовке событий, к которой мы впоследствии ненадолго вернемся, проводится еще более резкий контраст между государственным террором, осуществляемым при одобрении и нетерпеливой поддержке со стороны цивилизованных государств, — главным образом их руководства, — и государственным террором, расценивающимся как злодейство и достойным сурового наказания уже потому, что он противоречит их требованиям. Все это далеко не ново. Просто в качестве единственного примера упомянем, что несколько лет назад редакторы той же газеты советовали своему правительству предпринять более эффективные меры для того, «чтобы Никарагуа стало вновь соответствовать центральноамериканской модели» и чтобы обязать эту страну «разумно следовать региональным стандартам», — иными словами, уподобить Никарагуа типичным государствам смертоносного террора, поддерживаемым Вашингтоном, и принять их «региональный стандарт» диких жестокостей, которые значительно превосходят все преступления, приписываемые никарагуанским врагам, кроме одного, состоящего в неповиновении последних хозяину данного полушария¹⁴.

Это действительно типичный пример, и он характеризует не только лидеров цивилизованных государств, но и их врагов и предшественников. Газета «Правда» в прежние времена проводила аналогичные параллели, и тоже между государствами с сопоставимыми «достоинствами». В этих исторических хрониках мы не найдем ничего нового для себя.

Таковы некоторые важнейшие проблемы, поднимаемые балканской войной 1999 года. Они остаются вне поля зрения, по крайней мере, «цивилизованных государств». В других странах их воспринимают с готовностью, демонстрируя самый широкий спектр реакций. Как примеры мнений со стороны можно привести, во-первых, слова видного израильского комментатора по военно-стратегическим вопросам, который находит, что просвещенные государства представляют «опасность для мира». Он характеризует их «новые правила игры» как возврат к колониальной эпохе, к этому раю для силы, «прячущемуся под маской морализаторской правоты», под которой богатые и влиятельные творят то, «что им кажется оправданным». Другой комментатор, глава Партии центра и супруга бывшего председателя ее штаба, пишет, что «власть выиграла, а мир потерпел поражение»: «правила игры вовсе не изменились… В этой истории действуют не добро и зло, а только большее зло и меньшее». В совершенно иной точке данного спектра находится Александр Солженицын, являющийся кумиром для Запада, когда он говорит то, что Запад хочет услышать; он предлагает такое сжатое определение «нового гуманизма»: «Агрессоры смели со своей дороги Объединенные Нации, открыв новую эру, в которой правы сильнейшие». И последний пример — это By к Драшкович, смещенный Милошевичем со своей должности за оппозицию к его военной политике и призывы к протестам с требованиями мира, удостоенный высокой похвалы Запада как «хороший серб», глас разума и независимости в местном правительстве и надежда сербской демократии эпохи после Милошевича. Его оппозиция строилась на следующем тезисе Солженицына: «Мы должны признать тот факт, что сегодняшний мир часто подчиняется праву силы, а не праву закона. Мы должны быть очень смелыми и стараться достигать компромиссов»¹⁵.

Вернемся к масштабной модели, представляющей изрядную часть населения мира, а может быть, его большинство, как утверждает один почтенный и проницательный политический аналитик. Все эти люди могли бы согласиться с наблюдениями видного и влиятельного, хотя и не знаменитого, радикального пацифиста А. Дж. Мюста: «После войны возникает проблема победителя. Он думает, что война и насилие того стоили. Кто теперь преподаст ему надлежащий урок?»¹⁶

«Не следует поддаваться иллюзии относительно целей [натовской] защиты косоваров», — добавляет Солженицын. «Если бы они действительно пеклись о защите угнетенных, то они защитили бы, в частности, и несчастных курдов, от которых разные страны уже лет 40 или 50 пытаются избавиться и поставили их на грань полного истребления». Да, это преувеличение, но оно вряд ли хуже, чем те крайние формы попыток ревизии Холокоста, в которых ужасные зверства сербов, последовавшие за бомбардировкой, ставятся на одну доску с гитлеровским геноцидом, — сравнение, которое было бы расценено как похвальба, будь оно воспринято всерьез. НАТО мирится с этническими чистками и террором в Турции просто потому, что это ее «выгодный союзник», продолжает Солженицын, тем самым подтверждая мнение Запада, что «Турция с одобрением приняла натовские действия, связанные с кризисом в Косове», и таким образом снова исправно выполнила свои обязанности, на этот раз присоединившись к «морализаторской правоте» богатых и сильных по отношению к очередным жестокостям турецкого образца¹⁷.

Это сходство обстоятельств не было отмечено прессой, хотя оно могло бы заинтересовать людей, которым действительно небезразлична нравственная и интеллектуальная культура цивилизованных государств.

По мере угасания холодной войны в поле зрения политиков попадают более масштабные проблемы, вышедшие на первый план в связи с войнами, обусловленными распадом Югославии. Главная роль среди них принадлежит требованию государствами или альянсами права вмешиваться в эти события на гуманитарных основаниях, благодаря которому они могут существенно расширить диапазон законного применения силы. Есть согласие по выбору времени такого вмешательства, но основания касательно самой «гуманитарной интервенции» формулируются по-разному, отражая различную оценку целей и вероятных последствий «новых норм оправданного вмешательства»¹⁸.

В целом варианты действий делятся двояко: те, что осуществляются под эгидой Организации Объединенных Наций и в соответствии с Хартией ООН, которая принята за основу международной законности в период после Второй мировой войны, и те, которые осуществляются в одностороннем порядке государствами или альянсами, не уполномоченными на то Советом Безопасности (например, США, НАТО, или в прежние времена Варшавский Договор). Если такие альянсы достаточно сильны, самонадеянны и отличаются слаженным внутренним порядком, то они могут называть себя «международным сообществом» (что в целом обычно для США, а часто и для НАТО). Больше вопросов возникает по поводу первой категории, но она в данном случае не относится к нашей теме. Нас скорее интересуют «новые нормы оправданного вмешательства» со стороны тех государств и альянсов, которые не ждут или не получают соответствующих полномочий от международного сообщества, а используют силу просто потому, что «верят в ее справедливость». На практике это сводится к «новой готовности Америки делать то, что ей кажется правильным», не считая операций, осуществляемых в «не самых важных странах», не представляющих интереса для господствующей мировой сверхдержавы (например, миротворческих интервенций в государства Западной Африки, получивших санкцию Объединенных Наций задним числом).

В каком-то смысле расширение диапазона интервенции всегда было законным и даже поощряемым, но трудно осуществимым именно в период холодной войны, поскольку «открыто неповинующиеся, лентяи и раскольники» — те, кто сопротивляется миссии, — в то время могли полагаться на поддержку коммунистических сил, видящих свою цель в мятежах и свержении действующей власти, а в конечном счете и в завоевании мира¹⁹. С окончанием холодной войны «нарушители порядка» были уже не в силах препятствовать добрым деяниям цивилизованных государств, и «новый гуманизм» отныне мог процветать под мудрым и справедливым лидерством последних.

Но есть и противоположная точка зрения, согласно которой реализация «нового интернационализма» есть не что иное, как проигрывание старой пластинки. Это модернизированная версия традиционной практики, которой некие силы противились в рамках биполярной системы мира, оставлявшей им определенную возможность для неприсоединения, — данное понятие полностью теряет смысл с исчезновением одного из полюсов²⁰. Советский Союз, а также до некоторой степени Китай, могли ограничивать действия западных государств в рамках традиционных сфер собственного влияния, и не только при помощи военных средств устрашения, но и своей, хоть и редкой, подчас оппортунистической готовностью оказывать поддержку тем, кто стал мишенью для западной агрессии (на практике — для США, по причине их очевидного превосходства сил). С исчезновением советской военной угрозы победители в холодной войне стали более свободны в выражении своей истинной воли под маской добрых намерений и преследовании интересов, хорошо известная арена которых лежит далеко за пределами обители цивилизованности.

Самозваными носителями цивилизованности оказываются богатые и могущественные наследники колониальных и неоколониальных систем всемирного господства: это Север, «первый мир». Необузданные раскольники, бросающие им вызов, находятся на другом полюсе: это Юг, «третий мир», «развивающиеся» или «слаборазвитые страны», или «страны переходной экономики» — любое из этих названий несет на себе тяжкое бремя идеологии. Данное разделение не является резким и четким; в сфере человеческих отношений невозможно провести такие границы. Но определенные тенденции здесь нельзя не заметить, а они, в свою очередь, дают ряд оснований для того, чтобы по-разному интерпретировать перспективы «складывающихся норм оправданного вмешательства».

Нелегко будет разрешить этот конфликт интерпретаций, если объявить, что свидетельства истории здесь неуместны, и смотреть на современную ситуацию исключительно через фильтры, поставленные цивилизованными государствами, пропускающие только злодеяния официальных врагов, блокирущие нежелательные образы: в качестве самого очевидного и современного примера можно привести тот факт, что через них беспрепятственно и даже преувеличенно проходят те жестокости, которые относятся на счет Белграда, но отнюдь не те, которые восходят к Анкаре-Вашингтону. До тех пор, пока существуют подобные препоны в исследовании, нам будет казаться более предпочтительней та интерпретация, которая, по крайней мере, способна выдержать проверку фактами.

Общие вопросы мы оставим под конец (на главы 6 и 7), хотя в рассмотрении современных гуманитарных кризисов — косовских албанцев, турецких курдов и других — им принадлежит отнюдь не последняя роль. Если мы хотим хоть что-то понять в этом мире, то в таких конкретных случаях нам следует задаваться вопросом о том, почему решения о силовом вмешательстве так или иначе принимаются государствами, которые вершат свой суд и проводят свою волю только потому, что это позволяет им их собственная мощь. С самого начала возникают вопросы и в связи с недавней реанимацией тезиса о том, что цивилизованные государства должны использовать силу, «если они убеждены в ее справедливости», — здесь очень подходит термин «реанимация», так как первоисточники этого тезиса характерны и хорошо известны. В 1993 году, на конференции Американской Академии по формирующимся нормам один из самых видных специалистов в области академических исследований международных отношений Эрнест Хаас поднял простой и обоснованный вопрос, на который теперь уже есть ясный и поучительный ответ. Упомянув, что НАТО в тот период осуществляла свою интервенцию в Ирак и Боснию с целью защиты курдов и мусульман, он спросил: «Займет ли НАТО такую же интервенционистскую позицию в случае, если Турция станет жестко реагировать на требования своих курдских мятежников?». Этот вопрос, безусловно, является проверкой для «нового гуманизма»: чем он руководствуется — интересами силы и власти или заботами гуманитарного толка? Действительно ли здесь прибегают к силе «во имя принципов и ценностей», как заявлено? Или мы являемся свидетелями чего-то более грубого и знакомого?

Это хорошая проверка, и ее результат не заставил себя ждать. Как Хаас и сформулировал в своем вопросе, Турция стала жестче реагировать на курдское население юго-востока страны, постоянно отклоняя предложения о мирном урегулировании конфликта, которое позволило бы курдам обрести культурные и языковые права. Эта политика очень быстро переросла в крайние проявления этнических чисток и государственного террора. НАТО заняла совершенно определенную «интервенционистскую позицию», особенно ее лидер, который решительно вмешался во внутренние дела страны с тем, чтобы расширить масштабы жестокостей. Идеологические институты приспособились к этим обстоятельствам в только что продемонстрированной нами манере, следуя все тем же хорошо знакомым путем.

Нам станет понятней и суть более общих проблем, если мы, например, сравним данную «интервенционистскую позицию» с той, что НАТО и США заняли по отношению к кризису в Косове, — в моральном плане он меньше, и не столько вследствие своих физических масштабов (основное и драматическое значение здесь имеет то, что за этим последовало решение бомбить ФРЮ), сколько потому, что Косово находится вне границ и юрисдикции НАТО, вне сферы ее полномочий и институтов, в отличие от Турции, непосредственно под них подпадающей. Два эти случая резко различаются своими масштабами, однако Сербия является одним из тех неукротимых раскольников, которые стоят костью в горле у институтов управляемой США мировой системы, в то время как Турция — преданный сателлит, в существенной мере способствующий осуществлению этого глобального проекта. И вновь несложно понять, какие факторы здесь движут политикой, и, похоже, пресловутое деление мира по принципу «Север-Юг» в решении больших проблем и их интерпретаций здесь также нашло себе место.

Все основные вопросы, встающие в связи с этим, не разрешаются одним-единственным примером, да и сам такой пример требует тщательного исследования и разработки. Однако некоторые естественные выводы здесь напрашиваются сами собой. Если мы рассмотрим ситуацию ближе, я думаю, мы получим те же самые выводы, только они станут звучнее и четче. Мы убедимся и в том, что они подкрепляются широким рядом соображений, выходящих далеко за пределы военной интервенции и включающих международные финансовые приготовления, торговые договоры, контроль за технологиями и материальными и человеческими ресурсами и целый ряд других средств, благодаря которым сила становится концентрированной и организованной и прилагается к институциональным системам подавления и контроля.

Таков род вопросов, которые должны составлять ближайшую подноготную нашего рассмотрения так называемых «не самых важных мест», с точки зрения элит, а также нашего стремления понять, что и почему здесь произошло, и самое главное — почему мировые державы делают тот выбор, который они делают, и что с этим их выбором делать нам.

«Новый гуманизм» обрел наиболее отчетливое выражение в доктрине Клинтона, вкратце изложенной советником по национальной безопасности Энтони Лейком, ведущим интеллектуалом администрации США: «На протяжении холодной войны мы сдерживали глобальные силы, угрожающие рыночным демократиям», — говорит он, а теперь мы можем перейти к «консолидации победоносной демократии и открытых рыночных обществ». Комментаторы средств массовой информации уже признали, что «с окончанием холодной войны … интервенционистская позиция была преодолена», но остается вопрос, на что будут ориентированы дальнейшие меры — на реализм баланса сил в духе Буша или на «неовильсоновскую» точку зрения Клинтона-Лейка, согласно которой Соединенные Штаты пользуются своей монополией силы, чтобы вмешиваться в дела других стран с целью содействия там развитию демократии²¹.

Несколько лет клинтоновского «неовильсонизма» убедили обозревателей в том, что американская внешняя политика вступила в «благородную фазу», приобрела «ореол святости», хотя раздаются и более трезвые голоса, предупреждающие о том, что, «позволив идеализму почти безраздельно определять нашу внешнюю политику», мы можем упустить из виду наши собственные интересы, обслуживая чужие. В основном, именно между этими двумя полюсами и протекают сегодня все серьезные дискуссии²².

Хотя по логике этой доктрины новая эра открылась с падением Берлинской стены в ноябре 1989-го, ее контуры четко определились только спустя десять лет с интервенцией НАТО в Косово, предпринятой для защиты местных албанцев от кошмара этнических чисток. Следовательно, натовские бомбардировки — это определяющий момент в мировых отношениях, это первый случай в истории, когда «ореол святости» политики воссиял так, что его увидели все — «ясно» и «воочию», как возгласили почтенные голоса²³. По символичному совпадению, эта знаменательная новая эра грянула на самом пороге третьего тысячелетия христианской эры, вероятно, для того, чтобы стать темой вдохновляющей риторики о близости нового дня.

Даже скептики еще задолго до Косова признавались в том, что, «несомненно, происходит нечто значительное»²⁴. Конечно же, это так, и поток пылкой риторики, сопровождавший натовскую интервенцию 1999 года, только подчеркивает значительность событий.

Любая попытка обращения к данной теме должна строиться на четком различении двух вопросов: 1) что надо было делать, и 2) что делается и почему. Ответы на второй вопрос имеют отношение к выбору действия, но уже не влияют на этот выбор. Совсем несложно подобрать исторические примеры того, как действия, предпринятые по циничным или еще худшим мотивам, имели весьма выгодные и, вероятно, предвиденные последствия, так что, наверное, такие действия стоило поддерживать независимо от того, какие у них были мотивы и цели. Гораздо труднее найти примеры государственных деяний, предпринятых по гуманитарным основаниям, но поскольку таковые все же существуют, они, видимо, тоже имеют (предвиденные) благоприятные или пагубные последствия. Такие различия, несмотря на их крайнюю тривиальность, следует иметь в виду, осмысляя как данный случай, так и все остальные.

Второй вопрос имеет особое значение, когда он поднимается на необычайно высоких уровнях, скажем, в современной риторике политических лидеров и комментаторов по поводу «нового гуманизма» и его воплощения в интервенции НАТО на Балканах. Именно этот вопрос и будет мне в данном случае наиболее интересен. Можно с известной долей уверенности ожидать, что события такого рода, о которых мы здесь говорим, будут не раз возникать и в дальнейшем. Исследование второго вопроса на фоне более широкого спектра вопросов, поставленных «новым гуманизмом» нового тысячелетия, позволит нам усвоить ценные уроки.

Даже при самом поверхностном исследовании становится ясно, что возвещение эры «нового гуманизма» по меньшей мере несколько преждевременно. Самый узкий фокус — только интервенция НАТО в Косово — уже достаточен для того, чтобы опровергнуть эти высокопарные заявления. Более широкий взгляд на современный мир убедительно подтверждает данный вывод и вполне отчетливо выявляет те «ценности», которые отстаиваются сегодня. Если мы еще дальше уклонимся от приказов стать в строй, которые исходят из Вашингтона и Лондона, и позволим прошлому включиться в нашу дискуссию, то сразу же обнаружим, что «новое поколение» — это старое поколение и что «новый интернационализм» — это старая и заезженная пластинка. О действиях выдающихся предков, их заслугах, равно как и о предлагаемых оправданиях этих действий мы тоже больше не в состоянии слушать. Масштабность планов на новое тысячелетие, которые хотя бы частично по плечу тем, кто выбирает знание, служит еще одним предупреждением для людей, слишком прочно приверженных ценностям, которые декларируются сегодня.

По сообщениям британской прессы, британская фаза натовской бомбардировки должна была называться «Операция „Агрикола“»²⁵. Если это действительно так, то подобный выбор вполне соответствует британскому классическому образованию и является данью ему. Агрикола был не только главным преступником, который помог спасти страну от кельтской напасти, но и тестем Тацита, известного своим наблюдением, что «для однажды разоблаченного преступления есть одно прибежище — наглость», и знаменитой характеристикой Римской империи — «всемирные разбойники, они несли опустошение и называли это миром».

Но для начала давайте будем придерживаться правил и сосредоточим свое внимание на главном аспекте нашей темы — сербских жестокостях в Косове, которые вполне реальны и зачастую просто ужасны. Мы сразу увидим, что бомбардировки были предприняты не «в ответ» на этнические чистки и не во имя их «прекращения», как утверждали лидеры НАТО²⁶. Полностью осознавая вероятные последствия своих действий, Клинтон и Блэр решили в пользу войны, которая привела к радикальной эскалации этнических чисток вкупе с прочими губительными эффектами.

В год, предшествующий бомбардировкам, согласно источникам НАТО, в Косове были убиты порядка 2000 человек, и несколько сотен тысяч стали внутренними беженцами. Эту гуманитарную катастрофу преимущественно можно было отнести на счет югославской полиции и вооруженных сил, главными жертвами которых стали этнические албанцы, составлявшие по некоторым сведениям, к 1990-м годам около 90% населения края.

Перед бомбежками и в течение двух дней с начала атаки верховный комиссар Организации Объединенных Наций по делам беженцев (далее Комиссар) не сообщал никаких данных по беженцам, хотя многие косовары — и албанцы, и сербы — уже несколько лет покидали край и, наоборот, возвращались в него, что являлось то прямым следствием Балканской войны, то экономических или других обстоятельств²⁷. После трехдневной бомбардировки 27 марта Комиссар сообщил, что из Косова в Албанию и Македонию, две соседние с ним страны, переместились 4000 человек. Согласно «Нью-Йорк Таймс» вплоть до 1 апреля Комиссар не предоставлял ежедневных данных по беженцам. Пятого апреля «Таймс», ссылаясь на цифры Комиссариата, известила, что «с 24 марта Косово покинули более 350 000 человек», а между тем количество сербов, бегущих на север Сербии, спасаясь от ужесточенного насилия на земле и усиленной атаки с воздуха, оставалось неизвестным. После войны сообщалось, что половина сербского населения «покинула территорию с началом натовских бомбардировок». Существовали разные оценки того, каких показателей достигла до начала бомбардировок миграция внутри Косова. Профессор права в Кембриджском университете Марк Уэллер, юридический советник делегации косовских албанцев на конференции по Косову в Рамбуйе 1999 года, извещает, что после отзыва 19 марта 1999 года международных наблюдателей (Косовской наблюдательской миссии, КНМ) «число перемещенных лиц за несколько дней вновь выросло более чем до 200 000». Основываясь на данных американской разведки, председатель Комитета по разведке Палаты представителей Портер Госс дал информацию о 250 000 внутренних беженцах. Одиннадцатого марта Комиссар сообщил, что «внутри Косова покинули места своего проживания более 230 000 человек»²⁸.

Третьего июня, ко времени заключения мирного соглашения, Комиссар докладывал о 671 500 беженцах, покинувших пределы ФРЮ в дополнение к 70 000 беженцев в Черногории и 75 000 человек, отправившихся в другие страны²⁹. Сюда еще можно добавить неизвестное количество перемещенных внутри Косова: вероятно, что-то от 200 000 до 300 000 в год, предшествующий бомбежкам, и, по различным оценкам, гораздо больше в дальнейшем; а также, согласно югославскому Красному Кресту, более миллиона перемещенных внутри Сербии после бомбежек³⁰, вкупе с теми, кто уехал из Сербии.

Данные о беженцах из Косова, к сожалению, слишком хорошо нам знакомы. Достаточно привести только два примера, прекрасно иллюстрирующих «наши ценности» в 1990-е гг.: количество беженцев до натовских бомбардировок аналогичны цифрам, в том же году приведенным Госдепартаментом по Колумбии (мы вернемся к этому поучительному сравнению); а окончательные данные Комиссариата в конце войны примерно равны числу палестинцев, бежавших или изгнанных в 1948 году вследствие иной политики, очень актуальной сегодня. Тогда беженцы составляли около 750 000 человек или 85% населения, это при разгуле насилия, когда с лица земли были стерты более 400 деревень. Зато данное сходство не ускользнуло от внимания израильской прессы, которая охарактеризовала Косово как Палестину 1948 года, только с телевизионными камерами (Гидеон Леви). Министр иностранных дел Израиля Ариэль Шарон предупреждал, что если «натовскую агрессию» «узаконить», то следующим шагом может стать требование автономии и связи с палестинским руководством для Галилеи — «малонаселенной» Галилеи (Ирвинг Хоув), в которой, иными словами, слишком мало евреев и слишком много арабов. Другие прокомментировали это так, будто «в своей кампании по разрушению деревень сербы применили почти израильскую тактику 1948 года, — конечно, с той разницей, что палестинцам не приходилось рассчитывать на поддержку со стороны НАТО» (Йен Уильяме, пылкий сторонник натовских бомбардировок)³¹.

Палестинцы, разумеется, могли апеллировать к резолюции ООН, гарантирующей им право возвращения — или компенсации, если они отказываются от возвращения: это резолюция ООН № 194 от 11 декабря 1948 г., в которой расшифровывался истинный смысл статьи 13(2) Всеобщей декларации прав человека (ВД), принятой днем ранее. Но подобные гарантии зависели от воли сверхдержав, прежде всего Соединенных Штатов, которые считали резолюцию ООН простой формальностью. Тем временем статья 13(2) стала, по-видимому, самой известной статьей ВД, поскольку она превратилась в идеологическое оружие против советского врага, нарушавшего ее своим отказом предоставить евреям право свободного выезда, — оружие, которым потрясают с великим негодованием, страстью и «морализаторской правотой», при этом всегда опуская финальные слова, гарантирующие людям право возврата в собственную страну. Вот она, демонстрация наглости, которая могла бы произвести впечатление на Тацита, — и такое творилось год за годом, без фальши в голосе, без поднятой брови, — чем не любопытная иллюстрация максимы Оруэлла? Тем не менее поддержка статьи 13(2) оставалась частью официальной политики США, пока президент Клинтон не сформулировал собственную позицию: недостойные жертвы должны «стать народом без родины, живущим в трудных условиях в ряде беднейших стран» мира, куда более бедных, чем страны Европы³².

Формальное отречение Клинтона от статьи 13 ВД получило обычное — нулевое — отражение в прессе, как и следовало ожидать: обособленность США в рамках Объединенных Наций — столь заурядный факт, что он и не заслуживает особого упоминания. И если весь мир идет не в ногу с ними, как чаще всего и бывает, с его позицией считаться необязательно. Так, сегодня, в информации о насилии в Ливане, причины которого восходят к убогим условиям жизни здесь палестинцев в их изгнании без надежды вернуться, «Нью-Йорк Таймс» может сообщить, что «власти (Ливана) всегда настаивали на том… что палестинцам следует разрешить возвращаться на земли, покинутые ими в 1948 году». Итак, «власти Ливана всегда настаивали», хотя большую ясность внесло бы указание на то, что Израиль и США (под властью Клинтона) — единственные страны, отклонившие резолюцию ООН № 194 и статью ВД, которая ее разъясняет. Приняв для себя такое обращение с историей, автор статьи продолжает рассказывать, как «нападение палестинцев на границы Израиля привело к израильскому вторжению 1982 года», — таково традиционно американское толкование того факта, что атаки на границы столь давно утратили всякую связь со смертоносными встречными атаками, что Израиль отчаянно пытался спровоцировать арабов на какие-нибудь террористические акты, которые могли бы послужить предлогом для планируемого им вторжения при поддержке США. Едва ли можно обвинить журналиста в обмане, однако, обман в течение долгого времени был официальной линией в США, — но не в Израиле, где истину публично и открыто признавали с самых первых дней вторжения в Ливан 1982 года³³.

Подобные примеры, имя которым легион, должны храниться не в пыльных кабинетах ученых, а быть у нас под рукой, в непосредственном поле нашего зрения, когда мы наблюдаем, как разворачиваются новые страницы истории.

Деление жертв на достойные внимания и недостойные, презренные, как и основа этого деления, традиционно далеко от любых нравственных принципов, не соотносимых с правами, которых требуют для себя сильные и привилегированные. Есть множество документов, подтверждающих данный факт и призывающих разобраться в нем, но в порядочном обществе, согласно максиме Оруэлла, говорить о таких вещах не принято³⁴.

Как я уже отмечал, оппозиция Клинтона по отношению к праву жертв крупномасштабных этнических чисток на возвращение в родные края укрепила известную изоляцию Вашингтона в международном сообществе, а также равно знакомую его позицию одновременного отклонения принципов Всеобщей декларации (для недостойных жертв — палестинцев и многих других) и страстной защиты их (для достойных жертв — в данный момент это косовские албанцы). Хотя подобные деления легко объяснить интересами силы, о них, если и упоминают в респектабельных комментариях, то характеризуют их как «двойные стандарты» или «ошибки». Присмотревшись же внимательнее к фактам, мы обнаружим, что стандарт один — тот, который обычно соблюдают великие державы, и что «ошибки», даже при весьма скверной реализации их планов (например, агрессор терпит поражение и т. д.), являются преимущественно тактическими.

Определения категорий «достойных» и «недостойных» часто бывают неоднозначными и изменчивыми. Так, Саддам Хуссейн был другом и союзником США/Великобритании (и других цивилизованных государств) и исправно принимал от них немалую военную и прочую помощь до тех пор, пока он только травил курдов газом, пытал диссидентов и совершал иные тяжелейшие за всю свою карьеру преступления. Но стоило ему не подчиниться приказам, изданным в августе 1990-го, как он в мгновение ока превратился в нового Аттилу, и впоследствии вернул себе статус фаворита уже после войны в Персидском заливе в марте 1991 года, когда США негласно уполномочили его на кровавое подавление шиитов, поднимающихся на юге, и курдов — на севере (как продуманно подавали это комментаторы, вашингтонская поддержка здесь была оправдана целью сохранения «стабильности»), А затем Саддам опять стал сущим дьяволом, едва в политике утвердился новый курс — на деструкцию иракского общества при одновременном укреплении его диктатора. Такие курбеты, обычные в политике, требуют немалой изворотливости от тех, кто привержен оруэлловской максиме³⁵.

Если вернуться к Косову, то, по рассказам беженцев, сразу после начала бомбардировок террор окончательно воцарился и в столичном городе Приштина, в котором он до тех пор был «щадящим»; они предоставляли красноречивые свидетельства о снесенных с лица земли деревнях, диких зверствах и стремительном росте числа беженцев, что говорило о вероятной попытке полностью выжить албанское население. Такие же сообщения, в целом заслуживающие доверия, занимали центральное место в средствах массовой информации, изобилуя обширными и часто ужасающими подробностями, и это в порядке вещей, когда дело касается достойных внимания жертв, атакуемых их официальным врагом.

Роберт Хейден, директор Центра российских и восточноевропейских исследований Питтсбургского университета, представил следующий список последствий «обширной атаки с воздуха»: «потери среди сербских гражданских лиц за первые три недели войны превосходят все потери обеих сторон, понесенные в Косове за те три месяца, которые привели к данной войне, хотя эти три месяца рассматривались как гуманитарная катастрофа»³⁶. Потери среди сербского гражданского населения в контексте шовинистической истерии, подстегиваемой в целях войны против сербов, по общему признанию, еще не так велики. Но вот потери среди албанцев в первые три недели, в то время оцененные в сотни человек, хотя, вероятно, более многочисленные, безусловно, значительно превзошли показатели трех предыдущих месяцев, а возможно, и предыдущих лет.

Двадцать седьмого марта верховный главнокомандующий ОВС НАТО в Европе американский генерал Уэсли Кларк заявил, что усиление террора и насилия со стороны сербов после натовских бомбардировок «было полностью предсказуемым». В тот же день представитель Госдепартамента Джеймс Рубин сказал, что «Соединенные Штаты крайне встревожены сообщениями о прогрессирующем характере сербских атак на албанское гражданское население Косова», в данный момент большей частью представляемые как некие военизированные силы. Вскоре после этого Кларк вновь доложил, что его не удивляет резкая эскалация сербского террора после бомбардировок: «Военные эксперты достоверно предвидели, какой порочный подход изберет Милошевич, равно как и то, с какой жуткой эффективностью он будет его осуществлять»³⁷.

Говоря, что усиление насилия со стороны сербов было «полностью предсказуемым», генерал Кларк несколько зарапортовался. В сфере человеческих проблем нет ничего «полностью предсказуемого», а тем более если это последствия крайних форм насилия. Но то, что случилось в итоге, было в значительной степени вероятным. По наблюдениям Кариеса Лорда из Флетчерской школы права и дипломатии, бывшего советника администрации Буша-старшего по национальной безопасности, «враги часто реагируют, когда в них стреляют», и «хотя западные официальные лица продолжают это отрицать, вряд ли можно сомневаться в том, что „бомбовая кампания“ предоставила как мотивы, так и возможности для более масштабных и жестоких действий со стороны сербов, чем поначалу предсказывалось»³⁸ — по крайней мере, кем-то, если уж не командующим войсками НАТО.

В Вашингтоне такого результата не предвидели.

Пятого марта 1999 года итальянский премьер-министр Массимо Д'Алема нанес визит в Вашингтон, предупредив Клинтона о том, что, если Милошевич сразу не капитулирует, то «в итоге… от 300 000 до 400 000 беженцев хлынут в Албанию», — и он опасается, что и в Италию. Клинтон обратился к советнику по национальной безопасности Сэнди Бергеру, который сказал Д'Алема, что в этом случае «НАТО продолжит бомбардировки», ведущие к еще более ужасным последствиям. Председатель Комитета по разведке Палаты представителей Портер Госс сообщил средствам массовой информации, что «наше разведывательное сообщество за месяцы и дни до бомбардировки предупреждало о том, что мы получим взрывной рост числа беженцев, которое на 250 000 человек превысит результаты, ожидавшиеся в прошлом году (до бомбардировок), что это будет способствовать решимости сербов, что конфликт еще более распространится и что начнутся этнические чистки». Не далее как в 1992 году европейские наблюдатели в Македонии «спрогнозировали внезапный и массовый поток этнических албанских беженцев в случае, если военные действия распространятся на Косово»³⁹.

Причины таких ожиданий вполне понятны: люди «реагируют, когда в них стреляют», — не тем, что осыпают атакующих цветами, и не там, где враг силен, а там, где сильны они сами, в данном случае — на земле, а не в отправке реактивных самолетов бомбить Лондон и Вашингтон. Не надо обладать ни особой гениальностью, ни доступом к секретным разведданным, чтобы прийти к таким выводам. Открытая угроза прямого натовского вторжения сделала еще более вероятной самую непредсказуемую реакцию, — и вновь по причинам, которые вряд ли могли ускользнуть из поля зрения Клинтона, Блэра, их союзников и комментаторов. Здесь можно вспомнить, как реагировали США во время Второй мировой войны, хотя атака со стороны японцев была внезапной и ни в малейшей степени не грозила им открыто, да и никакая иная угроза реально не висела над Америкой со времен войны с Англией 1812 года.

Угроза бомбардировки, вероятно, привела к усилению зверств, хотя это не единственное их основание. Те же и столь же предсказуемые последствия, видимо, имел отзыв 19 марта возглавляемой США миссии наблюдателей в Косове во время подготовки к бомбовым ударам. «Наблюдатели единодушно считались единственным и последним тормозом, сдерживающим югославские войска», как постфактум толковали события корреспонденты «Вашингтон пост»; и все должны были понимать, что, отпустив тормоза, можно вызвать настоящее бедствие. Другие средства массовой информации были с этим согласны. Дальнейший и более детальный ретроспективный анализ в «Нью-Йорк Таймс» приводит к выводу, что «сербы впервые атаковали твердыни Освободительной армии Косова 19 марта, но разгар их атаки пришелся на 24 марта, на ту самую ночь, когда НАТО начало бомбардировку Югославии»⁴⁰. Надо было привить себе изрядную дозу «сознательного неведения», чтобы интерпретировать эти факты как простое совпадение.

Сербия официально воспротивилась отзыву наблюдателей. Двадцать третьего марта в ответной резолюции на ультиматум НАТО, составленный в Рамбуйе, Сербское национальное собрание заявило: «Мы также осуждаем отзыв ОБСЕ Косовской наблюдательской миссии. Этому нет иных причин, кроме желания способствовать таким образом шантажу и угрозам в адрес нашей страны»⁴¹. Резолюция национального собрания не освещалась ведущими средствами массовой информации, которые не опубликовали и условий соглашения, достигнутого в Рамбуйе, хотя последнее на протяжении всей войны характеризовалось как правильное и справедливое. Это был «определенный мирный процесс», с ударением на слове определенный, прозрачно намекающем на позицию Вашингтона, в чем бы конкретно она ни состояла (часто она сводилась к попыткам подорвать дипломатию); особенно поучительной в этом плане являлась его практика в отношении Среднего Востока и Центральной Америки⁴².

Вернемся к важнейшим документам, определившим дипломатический выбор США и Великобритании, которые приняли решение о бомбардировке в соответствии с предписаниями «нового интернационализма», — то есть к договору, принятому в Рамбуйе, и резолюции Сербского национального собрания, — только для того, чтобы подчеркнуть, что и то, и другое остались закрытыми, недоступными для широкой общественности, хотя некоторые решающие факты все же были обнародованы уже после того, как по достижении мирного соглашения они перестали представлять угрозу для демократии, и даже прозвучали открытые признания в том, что ультиматум, принятый в Рамбуйе, был «обречен на неэффективность» и только подорвал тот дипломатический курс, который «мог бы одержать победу» и без «грубой силы», повлекшей ужасные человеческие жертвы, — эту «грубую силу» мы с вами еще рассмотрим во всех аспектах.

Бомбардировки были предприняты спустя пять дней после отзыва наблюдателей и при обоснованных ожиданиях того, что их «результатом» станут зверства и этнические чистки, а также «внезапное и массивное» бегство и изгнание албанцев. Так и случилось на самом деле, хотя масштаб этих последствий стал для кого-то сюрпризом, однако главнокомандующий войсками НАТО в Европе явно ничего иного и не ждал.

З НОВИМ РОКОМ ТА РІЗДВОМ ХРИСТОВИМ!

Питер Смит Пикирующие бомбардировщики (ОКОНЧАНИЕ)

Друзі не залишать!

Питер Смит

 

Пикирующие бомбардировщики

(ОКОНЧАНИЕ)

Глава 14. Пилоты ухитрялись загнать бомбу в тоннель

После окончания военных действий в 1945 году пикирующий бомбардировщик, на первый взгляд, не имел никакого будущего. Однако Советский Союз смотрел на наступивший мир лишь как на передышку перед новым броском к мировому господству, называемому «мировой пролетарской революцией». Остальные державы резко сократили свои расходы на оборону. Но вслед за сокращением военных бюджетов последовали новые удары. Тенденция развития истребителей‑бомбардировщиков стала повсеместной. Появилось множество технических новинок, которые делали пикирование совсем не обязательным для повышения точности бомбометания. Но в конце концов дела обернулись иначе. Давайте постараемся выяснить, почему же пикирующий бомбардировщик снова воспрял к жизни в послевоенную эпоху.

Через 10 лет после окончания Второй Мировой войны начался новый крупный конфликт. Но на этот раз сражаться пришлось не с оснащенными по последнему слову военной науки германскими армиями, а со слабо вооруженными и плохо организованными коммунистическим повстанцами, главная сила которых заключалась в использовании партизанской тактики и подавляющем численном превосходстве. Кроме того, они опирались на пятую колонну, не питавшую никаких симпатий к западным демократиям. Так как этим войскам явно не хватало зенитных орудий, пикировщик стал эффективным средством борьбы с ними. Но самое главное – он был дешевым оружием, что было исключительно важно для правительств, всеми силами старавшихся сократить военные расходы. Если у тебя имеется мало денег, то, разумеется, ты будешь использовать поршневой самолет, который гораздо дешевле реактивного. Но вдобавок при этом поршневой самолет может наносить удары гораздо точнее, чем реактивный «скороход».

Вот потому история пикирующего бомбардировщика в 1945 году не закончилась.

Только крошечная нейтральная Швеция продолжала работы по совершенствованию метода бомбометания и созданию специального бомбового прицела. Хотя перед войной в Швеции появился прицел АGА, считавшийся для того времени передовым, во время войны за пределами Германии в этой области работы не велись. Швеция оказалась единственной страной, которая в послевоенное время вернулась к этому вопросу. В Великобритании техникой бомбометания с пикирования практически не занимались, в Соединенных Штатах пилоты неизменно отвергали предложенные им модели прицелов и продолжали верить только своему орлиному глазу до самой Корейской войны.

Но в Швеции все обстояло иначе. Э. Вилкенсон и П. Т. Факсен долгие годы изучали теоретические аспекты проблемы. Их исследования использовала компания СААБ и Линчёпинге, и в 1947 году новый прицел был принят на вооружение шведскими ВВС.

Вилкенсон детально изложил свою теорию в книге и описал базовые принципы решения проблемы, которую КВВС считали неразрешимой в принципе.

«Атака, проведенная по новой методике, выглядит следующим образом. Пилот пикирует на самолете прямо на цель. Прицеливание означает жесткое удержание цели прямо по курсу. Он нажимает кнопку и начинает выход из пике. Автоматический прибор измеряет все переменные величины, влияющие на точность сброса, и освобождает бомбу как раз в тот момент, когда самолет находится на правильной высоте. Пилот является единственным человеком, участвующим во всем этом. Ему очень легко удерживать линию прицеливания, потому что цель находится прямо по курсу. В конце захода он должен взять ручку на себя и вывести самолет из пике. Прибор сконструирован так, чтобы учитывать изменения угла пикирования в широких пределах, высоту сброса бомбы, скорость и так далее. Он также вносит коррективы в действия пилота. Возможность относительно свободного поведения в воздухе крайне выгодна с точки зрения тактики. Для прицеливания требуется совсем короткий отрезок времени, перед которым пилот может выполнять любые маневры уклонения. Выход из пике тоже можно осуществлять с любыми маневрами.

Траектория падения бомбы выбирается с учетом перемещений самолета в момент сброса. Обзор пилота вперед‑вниз, который часто ограничен конструкцией самолета, не является критичным, так как прицел вращается. Поэтому пилот имеет хорошее поле зрения и в момент атаки, может видеть цель под любым углом»[14].

Это была блестящая теоретическая разработка, которая, однако, не прошла серьезного испытания в суровых боевых условиях, когда каждый пилот действует немного по‑своему, когда его внимание отвлекают разрывы зенитных снарядов, когда цель маневрирует. В конце концов появились управляемые ракеты, которые легко доставали самолет на любой высоте, и вопрос повышения точности бомбометания с пикирования отпал сам собой.

История пикировщика подошла к концу. И закончили ее те же люди, что и начали – молодые и энергичные летчики‑истребители, которые полагались только на свои глаза, чтобы нанести меткий удар.

Французы первыми продемонстрировали живучесть концепции атаки с пикирования. Они продолжали использовать традиционные пикировщики в колониальных войнах, причем с большим эффектом. Особенно это было заметно в Индокитае в 1946–49 годах.

Уцелевшие французские SBD были сведены в 2 флотилии,  получившие номера 3F и 4F. Они были переброшены на борт легкого авианосца «Арроманш» и эскортного авианосца «Диксмюд». Когда войска коммунистического Вьет‑Миня начали наступление, оба корабля, которые французы не успели задействовать в последний период Тихоокеанской войны, тут же были посланы на восток. Это было идеальное применение пикировщиков. Силы Вьет‑Миня представляли собой классические партизанские формирования, которые осмеливались лишь на дерзкие набеги. Но генерал Зиап несколько преждевременно решил перейти к правильной войне, и летчики французского флота получили более удобные цели. Эти «Доунтлессы» постоянно бомбили места сосредоточения вражеских войск. В 1946–48 годах они действовали в основном на прибрежной равнине вокруг Ханоя, который тогда являлся французским бастионом на севере Вьетнама. Но в июле 1949 года последний «Доунтлесс» был списан.

В 1950 году были сформированы 2 новых бомбардировочных подразделения – 3F и 9F. Они получили только что закупленные в Соединенных Штатах 48 «Хеллдайверов» и в конце 1952 года покинули Францию на борту «Арроманша». Эти флотилии провели 824 операции, налетав в общей сложности 2000 часов, и сбросили на головы коммунистов 1442 тонны бомб. В 1953 году 9F вернулась во Францию, а оставшиеся «Хеллдайверы» были переведены в учебные и связные самолеты.

После того как выяснилось, что истребители вполне пригодны для нанесения бомбовых ударов, Королевский Флот на заключительной стадии Тихоокеанской войны все чаще стал использовать их для этого.

«Я прибыл на Тихоокеанский театр слишком поздно, чтобы участвовать в боевых действиях, и принял командование 1850‑й эскадрильей, оснащенной «Корсарами». Эскадрилья базировалась на борту авианосца «Виндженс». Мы отрабатывали бомбометание с пикирования, используя учебные бомбы, угол пикирования составлял 65 градусов. Насколько я помню, заход на цель выполнялся на высоте 8000 футов. Однако нам сказали, что если бы мы использовали этот прием против японцев, это было бы самоубийство. Я понял, что на Тихом океане лучшей тактикой считается стремительное пологое пике. При атаке использовались 250‑фн и 500‑фн бомбы».

Вспоминает другой пилот:

«Хеллкэт» был прочным, грозным, многоцелевым истребителем, который мог использовать новые ракеты. Этот самолет мог также залить напалмом вражеское гнездо. Это был великий истребитель, но, разумеется, он не имел тормозных решеток. Это означало, что при атаке с пикирования следовало иметь запас высоты, но даже в этом случае страдали меткость и эффективность».

Еще один пилот подтверждает: «Единственная атака с пикирования, которую я выполнил в летной школе в Сент‑Меррине в 1946 году, была сделана на «Сифайре».

Один из свидетелей, видевший нечто подобное своими глазами, рассказывает:

«Один морской пилот в 1944 году в Сент‑Меррине, Корнуолл, демонстрировал русским Большим Шишкам, на что способен «Сифайр». Его вторая бомба влетела прямо в люк танка, поставленного в качестве цели! Атаку выполнил капитан‑лейтенант Р. Т. Леггот».

В конце войны для Королевского Флота разрабатывались новые самолеты. Они прошли все положенные испытания, но лишь немногие из тех машин, которые потом служили на борту британских авианосцев, были пригодны для бомбометания с пикирования. Среди них был Фэйри «Спиэрфиш», созданный в качестве замены «Барракуде». Были построены 3 опытных образца и один серийный, но после этого программа была свернута из‑за сокращения оборонного бюджета. Другим заметным самолетом послевоенной эпохи стал Блэкберн «Файрбренд». Сначала он создавался как истребитель, но в период с 1940 по 1945 год техническое задание несколько раз менялось. В результате в мае 1945 года появился «Файрбренд IV». Это был одноместный самолет с максимальной скоростью 350 миль/час. Хотя бомбометание с пикирования не было его главной задачей, он имел тормозные решетки и мог нести две 1000‑фн бомбы. Первая эскадрилья была сформирована в 1945 году и действовала до 1947 года, хотя в основном в качестве торпедоносной.

На другом берегу Атлантики вслед за «Корсаром» и «Хеллкэтом» тоже появился новый истребитель. Как и его предшественники, Грумман «Бэркэт» мог использоваться в качестве бомбардировщика. Но, как и следовало ожидать, американский флот продолжал работы над пикирующими бомбардировщиками специальной постройки.

Самым мощным из тех, что поступил на вооружение, был Мартин АМ‑1 «Маулер». Он мог нести 7 тонн груза и был оснащен щелевыми закрылками в качестве воздушных тормозов. Самолет имел максимальную скорость 367 миль/час и дальность полета около 1300 миль. Около 100 этих самолетов служили на американских авианосцах в период с 1947 по 1950 год.

Последним из пикирующих бомбардировщиков стал Дуглас SB2D «Дестроер», предназначенный на замену SBD «Доунтлессу». Этот двухместный бомбардировщик был вдвое тяжелее «Доунтлесса» и имел бомбовый отсек. На самолете был установлен мотор мощностью 2300 ЛС, и дальность полета составляла 1490 миль. В результате переделки проекта появился одноместный вариант XBTD, который мог нести 3200 фн бомб и имел максимальную скорость 340 миль/час. Воздушные тормоза были установлены по бортам фюзеляжа. В апреле 1942 года было заказано 358 самолетов, но в 1944 году заказ был отменен.

В Корейской войне, когда страны ООН действовали совместно, чтобы отразить нападение коммунистов на нейтральную страну, самолеты Королевского Флота чуть ли не в последний раз бомбили противника с пикирования. Это были улучшенные версии последних поршневых машин, проектирование которых началось еще в годы Второй Мировой войны.

Фэйри «Файрфлай» Mk.V был старым приятелем в новой одежке. Первые «Файрфлай» служили на авианосцах Британского Тихоокеанского флота, когда тот вместе с американским наносил удары по Японии. Однако этот самолет гораздо чаще использовал ракеты, чем бомбы. «Файрфлай» был создан во время войны, развивая линию «Фулмара». Первые варианты самолета имели закрылки Фэйри‑Янгмена, и Mk.I появился на борту «Индефетигебла» в 1944 году в составе 1770‑й эскадрильи. Позднее к ней присоединилась 1771‑я эскадрилья «Имплейкебла». Хотя «Файрфлай» прославился своими ракетными атаками, он мог нести две 1000‑фн бомбы под крыльями и в случае необходимости атаковать с пологого пике.

Совершенствование самолета продолжалось, и в январе появилась модель Mk.V в составе 814‑й эскадрильи. Этот двухместный самолет имел скорость 386 миль/час. Было построено 160 таких машин.

Другим самолетом, который Королевский Флот широко использовал в Корее, был Хаукер «Си Фьюри». Работы над этим красивым и мощным самолетом начались в 1943 году, когда потребовалось создать дальний истребитель для действий на Тихоокеанском театре. Предполагалось для этого усовершенствовать «Темпест», но все заказы были отменены, и построили совсем немного самолетов. Первый прототип «Си Фьюри» взлетел 21 февраля 1945 года и прошел испытания в 1946–47 годах. Третий прототип был оснащен мотором «Кентаурус XXII». Всего было построено 565 «Си Фьюри» разных моделей для замены американских самолетов, поставленных по Ленд‑лизу, так как их нужно было вернуть в Америку.

Первый серийный «Си Фьюри» взлетел 30 сентября 1946 года, и в составе эскадрилий первой линии появился в том же году. Сначала это была 807‑я эскадрилья в Эглинггоне, потом 778‑я, 802‑я и 805‑я. К этому времени на вооружение начал поступать «Сифайр 47», поэтому остальные «Си Фьюри» были превращены в истребители‑бомбардировщики. Первый из FBMK.11 поступил на вооружение 802‑й эскадрильи в мае 1948 года. В течение следующих 3 лет на этом самолете летали 1‑я, 17‑я и 21‑я авианосные авиагруппы в составе 801‑й, 803‑й, 804‑й, 805‑й, 807‑й, 808‑й эскадрилий. Они базировались на легких авианосцах «Глори», «Оушн», «Тезеус», которые находились в дальневосточных водах, когда начался конфликт в Корее. Благодаря этим самолетам ВСФ заслужили репутацию силы, способной наносить меткие бомбовые удары.

«Си Фьюри» FB.II был оснащен мотором «Кентаурус 18», который позволял развить скорость 460 миль/час. Самолет имел дальность полета 700 миль. Он мог нести две 1000‑фн бомбы под крыльями и был вооружен четырьмя 20‑мм пушками.

В Америке талантливейший конструктор Эд Хейнеманн прилагал титанические усилия, чтобы спасти дважды отвергнутый проект XBT2D «Дестроера», и его работа увенчалась полным успехом. Первоначальный рубленый кокпит «Дестроера» стал каплевидным. Киль был продолжен вперед и слился с фюзеляжем. Крыло типа «обратная чайка» было изменено, а «Дестроер» из среднеплана превратился в низкоплан. Все эти изменения оказались очень полезными.

«Доунтлесс II», как его сначала назвали, легко взлетал с авианосцев, тогда как «Дестроеру» требовался слишком большой разбег. Хотя общий вес самолета увеличился, он мог нести до 5000 фн груза, что было замечательным достижением. Максимальная скорость возросла на 30 миль/час и достигла 375 миль/час.

Новая модель XBT2D совершила первый полет 18 марта 1945 года. Сразу был подписан контракт на производство. Флот хотел приобрести 648 «Доунтлессов И». С окончанием войны заказ был, разумеется, урезан, но 277 самолетов, полученных американским флотом, ознаменовали конец эпохи.

Пикирующий бомбардировщик к этому времени превратился в многоцелевой самолет. Это была надежная, дешевая в постройке и эксплуатации машина, способная доставить к цели любую комбинацию бомб, торпед и ракет. И не только доставить, но и нанести точный удар. Созданный Хейнеманном самолет служил в послевоенные годы, прославившись ничуть не меньше, чем его предшественник много лет назад.

Он был назван AD «Скайрейдер». Позднее обозначение было изменено на А‑1. «Скайрейдер» был одним из лучших поршневых самолетов в истории. Он продемонстрировал, как много преимуществ имеет поршневой двигатель, хотя началась эпоха господства реактивной авиации. Старый ветеран показал себя более надежным и метким, чем новички.

Первую победу он одержал у себя дома над друзьями‑соперниками. Ушел в небытие проект фирмы Кайзера ХВТК, «Маулер» был построен очень маленькой серией и служил в 4 эскадрильях: VA‑44, VA‑45, VA‑84, VA‑85, причем совсем недолго. После войны началось царствование «Скайрейдера».

В феврале 1946 года обозначение самолета было изменено на AD. Он пережил первоначальное сокращение заказов. Но потом на Западе осознали, что угроза со стороны коммунистов стремительно нарастает, поэтому с 1946 по 1948 год заказы на производство «Скайрейдера» увеличились. На вооружение поступили модели AD‑2 и AD‑3. В апреле 1948 года AD впервые появился на американских авианосцах в составе эскадрилий VA‑3 и VA‑4. Испытания проводили на борту эскортного авианосца «Сицили». Осенью того же года «Скайрейдер» начал службу в эскадрильях первой линии на борту авианосца «Мидуэй» в Средиземном море. Через год «Скайрейдерами» уже были оснащены 8 эскадрилий.

В 1948 году на вооружение американского флота был принят AD‑2. Было построено 178 таких самолетов, после чего фирма «Дуглас» перешла на постройку модели 3, которая отличалась мелкими усовершенствования кокпита и шасси. К 1950 году началась постройка моделей AD‑4 и AD‑5. Часть «Скайрейдеров» была переоборудована в противолодочные самолеты, самолеты РЛД, буксировщики мишеней. Перед самолетом начал маячить финал – окончание производства и снятие с вооружения. Но 25 июня 1950 года коммунистические орды вторглись в Южную Корею, и ситуация изменилась самым радикальным образом. «Скайрейдер» пережил свое первое возрождение.

Так бомбометание с пикирования и пикировщик, похороненные в 1940 году, восстали из пепла, подобно фениксу, 10 лет спустя.

Питер Смит Пикирующие бомбардировщики (НАЧАЛО)

Друзі не залишать!

Питер Смит

 

Пикирующие бомбардировщики

(НАЧАЛО)

Пэт, Полю и Даун. Эта книга, как и все остальное, посвящается вам.

Глава 1. Я спикировал прямо на баржу

Единственное, что можно совершенно точно сказать о происхождении такого вида воздушной атаки, которая известна под названием бомбометания с пикирования, так это то, что нельзя найти человека, впервые применившего его. Часть историков сходится во мнении, что летчики корпуса морской пехоты США, действовавшие в Центральной Америке, превратили этот метод в настоящее искусство.

Я ни в коей мере не желаю оспаривать действительно огромный вклад, который внесли эти люди в развитие бомбометания с пикирования, но мои собственные исследования привели меня к твердому убеждению, что первые такие атаки были проведены гораздо раньше. Это произошло в последние годы Первой Мировой войны. Точно зафиксирована атака, которую выполнил пилот 84‑й эскадрильи Королевских ВВС Гарри Браун на Западном фронте.

Самую большую путаницу и сомнения в этом вопросе вызывают попытки четко определить угол атаки, который можно назвать пикированием в отличие от бомбометания с планирования. В результате бомбометанием с планирования было решено назвать те случаи, когда самолет снижается под углом менее 20 градусов. Пологое пикирование (оно же крутое планирование) имеет место при угле снижения от 20 до 60 градусов. Поэтому большинство экспертов считает, что истинным пикированием следует называть заход на цель под углом 60 градусов и более.

Такие правила можно принять в качестве основы, хотя, конечно, не следует считать абсолютными. В те давние дни приборы были самыми примитивными, и не делалось никаких особых записей относительно углов, под которыми была выполнена атака. Просто оценивали на глазок и говорили: «Крутое пике». В дальнейшем, уже после создания специализированных пикирующих бомбардировщиков, многие важнейшие атаки проводились под углами менее 60 градусов, и все‑таки они являются классическими атаками с пикирования, даже по самым строгим меркам. На заре развития военной авиации трудно было различить атаки с пикирования и атаки с планирования, если это вообще возможно.

Еще перед началом Великой Войны в Европе один из первых авиаторов Соединенных Штатов стал пионером нового метода. Это был Леонард У. Бонни. Во время Гражданской войны в Мексике в 1913–15 годах Бонни действовал в качестве воздушного разведчика, на своем крошечном «Муассане» разыскивая вражеские силы. Но, кроме ведения разведки, он занимался и другим. Бонни брал с собой специальные динамитные бомбы, изготовленные мексиканскими инженерами. Это были сферические снаряды, которые выстреливались с помощью винтовочного патрона. Он проводил свои атаки с малой высоты, и один из современников оставил довольно любопытное описание его метода. «Бонни лично сбрасывал свои бомбы в конце пике, прежде чем выравниваться, и не использовал никаких прицелов».

Другим примером, относящимся к этому же времени, является французская атака ангаров немецких цеппелинов в Меце в 1914 году. Один из пилотов прилетел к цели на высоте 8000 футов, но тут у него отказал мотор. «Не желая падать, не выполнив задание, он начал снижаться скольжением и в это время сбросил бомбу, проявив замечательное хладнокровие».

Сохранился аналогичный рапорт с описанием английской атаки ангаров цеппелинов в Дюссельдорфе, проведенной 8 октября 1914 года лейтенантом звена Р. Л.Г. Мариксом из Королевской Морской Летной Службы (КМЛС) на самолете Сопвич «Таблоид». Погода была туманной, и пилот доложил, что ему пришлось спикировать до высоты всего 600 футов, прежде чем сбросить свои 20‑фн бомбы, чтобы добиться прямых попаданий. Марикс отметил, что в таких условиях для повышения точности самолет должен спуститься до высоты, где действовать уже опасно.

21 ноября 1914 года три летчика КМЛС атаковали ангары цеппелинов такими же бомбами, и снова они были вынуждены пикировать с высоты 1200 футов до 700 футов для того, чтобы сбросить бомбы. Атаки с бреющего полета, которые в ходе последующих операций стали называть «обстрелами», имели очень большое значение во время боев не только на Западном фронте, но и на других театрах. Эти атаки широко применялись на Сомме в 1916 году, особенно 43‑й эскадрильей, а потом на Ипре и под Камбре в 1917 году. Немцы сформировали специальные «Schlachtstaffeln» – штурмовые эскадрильи – для аналогичных атак с бреющего. Два самых наглядных примера использования этой тактики дали англичане в сентябре 1918 года. Под Наблусом они атаковали турецкие войска, а в проходе Кастурино – болгарские. Хотя эти атаки были эффектными и эффективными, это ни в коем случае не было бомбометанием с пикирования. При этом атакующие самолеты понесли тяжелые потери от огня с земли, что вынудило Королевские ВВС отказаться от использования подобных методов, а заодно и от бомбометания с пикирования на весь межвоенный период.

В течение всей войны то здесь, то там имели место отдельные атаки конкретных целей, проведенные с пикирования. Упоминания об этом встречаются в официальных рапортах и мемуарах летчиков. Почти всюду говорится: «Если авиатор пикирует на цель, точность повышается и целиться можно без применения специальных приспособлений».

Один британский журнал того времени посвятил этому методу атаки специальную статью. Ее автор говорит:

«Тактически шансы на прямое попадание значительно возрастают при пикировании носом на цель. Однако имеющееся время вероятно помешает спокойно использовать инструменты во время стремительного снижения, и пилот будет вынужден полагаться исключительно на свой глазомер».

Артур Гулд Ли, пилот 46‑й эскадрильи, базировавшейся в Изель‑ла‑Гамо западнее Арраса, в конце ноября 1917 года, дал красочное описание такого рода атаки и связанного с ней риска. 30 ноября он взлетел, имея на борту четыре 20‑фн бомбы для атаки одного здания в деревне Бурлон. Он имел приказ выполнить 4 захода и сбрасывать во время каждого из них по одной бомбе. Вместо этого он приказал своему ведомому сразу сбросить все 4 бомбы. Сам Ли сбросил первую бомбу, а потом ушел к точке сбора над лесом Гавринкур. С высоты 4000 футов он повторил атаку.

«Мы начали круто пикировать, и я снизился до высоты 200 футов. Наверное, это была действительно важная цель, потому что по нам начали стрелять чертовски много пулеметов. Когда я выходил из пике с разворотом, я мельком увидел Дасгейта, который тоже набирал высоту, но тут же потерял его. Я увидел дымы от разрывов бомб. Моя упала мимо, но его легла совсем рядом. Однако дом уцелел. Я должен был попытаться еще раз.

Честно говоря, мне это совершенно не нравилось. Я чувствовал, что у меня просто не хватит духа пикировать еще 3 раза на это пулеметное гнездо. Они были настороже и ждали меня. Я сказал себе, что должен сделать это, но только один раз. И я это сделал с каким‑то странным равнодушием. Я спикировал еще ниже, до 100 футов, и сбросил 3 оставшиеся бомбы. Вокруг свистели пули. Я резко бросил самолет вправо и заскользил в 20 футах над землей так, чтобы они не могли целиться. Попал ли я в этот проклятый дом – не знаю. Это меня не интересовало. К счастью, они в меня не попали. Но одна пуля сломала ручку контроля газа, а другая угодила в обойму сигнальных ракет. Они просто должны были взорваться и поджечь самолет, но почему‑то всё обошлось».

Не приходится удивляться тому, что во время подобных атак потери были очень высокими. Сам Ли был сбит в тот же день, уже в третий раз за время службы, когда вылетел для обстрела немецких войск, наступающих под Камбре.

Неофициальных претензий на первенство в изобретении атак с пикирования так много, что выбирать есть из чего. Но, по моему личному мнению, наиболее обоснованным является отчет о первой «официальной» атаке, проведенной вторым лейтенантом Уильямом Генри Брауном, служившим в 84‑й эскадрилье Королевского Летного Корпуса (КЛК) во Франции. Это произошло в марте 1918 года. Разумеется, эта детально описанная атака может быть примером первых, пока еще не слишком уверенных действий. Однако она примечательна тем, что, во‑первых, была успешной, а во‑вторых, была направлена против корабля.

До этого 84‑я эскадрилья воевала во Франции уже несколько месяцев, в основном она занималась разведкой, либо ее самолеты действовали в качестве истребителей. С августа 1917 года ею командовал майор У. С. Шолто Дуглас, который еще войдет в историю КВВС. Мы не раз встретим его имя на страницах этой книги.

Подразделение постоянно меняло аэродромы, хотя линия фронта в это время оставалась неподвижной. 29 декабря 1917 года эскадрилья прибыла во Флез, находящийся недалеко от Сен‑Кантена. Она была укомплектована самолетами SE‑5a, вооруженными только пулеметами Виккерса и Льюиса.

Хотя истребитель SE‑5a по своим данным мало подходил на роль первого настоящего пикирующего бомбардировщика, следует помнить, что он был оснащен коллиматорным прицелом, а под фюзеляжем имелись замки для подвески 4 бомб. Кроме того, он был исключительно маневренной и живучей машиной. Один историк так характеризует его: «SE‑5a заслужил репутацию очень прочного. Пилоты были готовы бросать его в крутое пике и выходить из него по малому радиусу, не опасаясь, что крылья отвалятся».

84‑я эскадрилья уже приобрела большой опыт обстрела вражеских позиций с малой высоты и специально проводила такой обстрел 3 мая 1917 года во время боев под Аррасом. Но эта операция должна была стать совсем иной.

Выдержки из неопубликованных мемуаров лейтенанта Брауна показывают проблемы, с которыми сталкивались пилоты SE‑5a, когда атаковали случайные цели, обнаруженные во время свободной охоты. Именно такие вылеты являлись основой их боевой деятельности в последнее время, однако слишком часто пилоты обнаруживали на земле цели слишком большие для пулеметного огня, но в то же время слишком маленькие для обычных бомбардировщиков. Браун пишет в своих мемуарах:

«Мы прекрасно знали, что подвешивать бомбы к нашим самолетам – все равно что заставлять маленькую птичку летать с подвешенным грецким орехом. Она просто не поднимется с земли, как и мы».

И все‑таки было решено проверить, на что способен SE‑5a в роли бомбардировщика. В качестве «добровольца «был выбран Браун, потому что был самым легким из пилотов 84‑й эскадрильи. Ему дали потренироваться всего несколько дней, перед тем как начались испытания в бою. Он вспоминает:

«На следующее утро к самодельным бомбодержателям были подвешены четыре деревянные 25‑фн бомбы. Мои товарищи нарисовали на земле круг диаметром 100 футов рядом с аэродромом. Я должен был лететь на высоте 1000 футов и сбрасывать бомбы по одной в каждом заходе. Так как у меня не было никаких специальных прицелов, кроме собственных глаз, я все четыре раза промахнулся мимо круга».

Проблема точного попадания в мишень была решена после того, как один из пилотов задал вопрос: «Мы пикируем, чтобы обстреливать их, так почему бы не сбрасывать бомбу в конце пике?» После этого предложения лейтенант Браун совершил еще один вылет с 4 учебными бомбами. На этот раз были зарегистрированы 4 попадания.

Последовали новые испытания, и 14 марта 1918 года была проведена первая боевая атака. Ее целью были баржи с боеприпасами на канале возле Берно. Цель была достаточно трудной, но если атака будет удачной, сразу же будет получено зрелищное подтверждение успеха!

Атака с пикирования, проведенная вторым лейтенантом Брауном, описана в журнале боевых действий 84‑й эскадрильи как «Специальное задание (бомбардировка с малой высоты)». Собственно, такой она и была. Единственный вылет на бомбежку среди множества рутинных разведывательных полетов.

Его SE‑5a (№ 5384) был вооружен 4 бомбами и подготовлен к вылету. Однако на рассвете все вокруг затянул густой, как кисель, туман, поэтому взлететь оказалось невозможно. Лишь к полудню туман поредел, и Браун, сумел подняться в воздух и полетел к цели, то и дело попадая в полосы тумана. Он был вынужден действовать самостоятельно, и туман оказался достаточно густым, чтобы вынудить его сначала лететь ниже 1000 футов. Но в любом случае, через 12 минут после старта он оказался над целью. Далее Браун так описывает происходившее:

«Покинув аэродром, я долетел до Буа‑де‑Сави в тумане. Там я начал подниматься и набрал высоту 5000 футов. На этой высоте я с трудом различал дорогу Сен‑Кантен – Монт д'Ориньи, вдоль которой я и полетел. Однако я проскочил мимо аэродрома Монт д'Ориньи и начал поиски канала. В Берно я обнаружил 4 баржи».

В своих мемуарах Браун вспоминает, что его целью стали 3 баржи, однако он не заметил четвертую, которую, скорее всего, уже оттащили на середину канала. Он немедленно снизился и выполнил первую атаку, но не смог пикировать прямо на баржи, как планировалось, из‑за тумана. «Я проклинал туман, который помешал мне набрать достаточную высоту для нормального пике», – писал он.

Первая и вторая бомбы Брауна упали мимо. Когда он выполнил третий заход, одна бомба попала в берег канала, а две другие безвредно шлепнулись в воду.

«Туман слегка приподнялся. Я спикировал прямо на баржу. Когда я взял ручку на себя, то оглянулся назад и увидел результат взрыва. Я попал прямо в самую середину баржи».

В этом последнем заходе Браун сбросил бомбу с высоты 500 футов. Не удовлетворенный этим успехом, он решил продолжить.

«Затем я набрал высоту, развернулся и спикировал на баржи, расстреляв весь магазин Льюиса и сделав 50 выстрелов из Виккерса. Мой Виккерс заклинило. На обратном пути я видел на дороге 3 или 4 автомобиля, которые тоже обстрелял, сделав еще 30 выстрелов. Не было никаких солдат и никакого движения на дороге».

Так закончился исторический вылет. Была ли это первая настоящая атака с пикирования? По крайней мере, один из авторитетов считает, что это так и было. «Аэроспейс Хисториэн» пишет: «В течение недели разведчики SE‑5 этой эскадрильи были переоборудованы для несения бомб, и в словаре воздушной войны появилось новое выражение – бомбометание с пикирования».

В последующем Королевские ВВС вообще постарались объявить пикировщик как бы несуществующим, поэтому об историческом событии довольно быстро забыли. В 1936 году Оливер Стюарт решил напомнить британским читателям, что «бомбометание с пикирования считают недавним изобретением. Однако на самом деле этот метод применялся «Кэмелами» еще в 1917 году».

Но Сопвич «Кэмел» был не единственным самолетом, который использовался в роли пикировщика. Лейтенант Браун в марте 1917 года провел, может быть, и не первую «настоящую» атаку на SE‑5a, но его опыты по использованию этого разведчика для бомбометания с пикирования на несколько недель опередили боевое использование импровизированного пикировщика.

Впрочем, что бы там ни говорили, но эта атака принесла реальные плоды. Командование КВВС обратило внимание на новый метод и решило изучить его всерьез. В начале 1918 года для испытаний был выделен тщательно оборудованный артиллерийский полигон в Орфорднессе, графство Саффолк.

Эксперименты обещали быть опасными. Летчики плохо представляли себе новый метод атаки, зато они прекрасно знали, что их аэропланы являются более чем хрупкими конструкциями, и совершенно неизвестно, выдержат ли они возникающие в процессе пикирования нагрузки и напряжения. Поэтому для опытов были отобраны опытные офицеры. Впрочем, их боевой опыт и часы налета различались довольно заметно, потому что комендант полигона подполковник А. К. Боддэм‑Уитэм сознательно постарался подобрать такую группу, чтобы опыты дали более достоверные результаты.

Для экспериментов были выбраны самолеты SE‑5a и «Кэмел». Сначала была проведена серия одиночных атак по маленькому желтому флажку, нарисованному на дощатой мишени. Пикирование начиналось на высоте примерно 1500 футов, и сбрасывались бомбы с высоты от 800 до 1000 футов. Как гласит официальный отчет: «Вскоре выяснилось, что очень сложно выработать общие правила, так как каждый пилот использовал свой собственный способ решения задачи. Но после небольшой практики четыре пилота смогли показать хорошие результаты в стрельбе».

В отношении SE‑5a все было почти ясно. В отчете говорится: «Чем ниже спускалась машина перед сбросом бомб, тем более точным был удар». Однако общее заключение оказалось неблагоприятным. «Предложенный метод пикирования на «Кэмеле» со скоростью 160 миль/час и сброса бомб на малой высоте является крайне небезопасным для среднего пилота. Показанные результаты совершенно не оправдывают возможной гибели самолетов и подготовленных летчиков».

В таких условиях и началось формирование официальной линии КВВС в отношении пикировщиков, причем это негативное отношение не изменилось ни на йоту в течение последующих 30 лет. Хотя, как мы увидим, эксперименты с пикировщиками продолжались, предубеждение против самого метода уже зародилось и со временем стало только еще крепче.

ХОЛОДНИЙ ЯР ч 3

Друзі не залишать!

ХОЛОДНИЙ ЯР ч 2

Друзі не залишать!

ХОЛОДНИЙ ЯР ч 1

Друзі не залишать!

Вони боролись до загину. Холодний Яр. 1-а серія

Друзі не залишать!

Вони боролись до загину. Холодний Яр. 2-а серія

Друзі не залишать!

Батько Отаман

Друзі не залишать!

Любо, братці, любо (махновська пісня)

Друзі не залишать!

Історична правда з Вахтангом Кіпіані. Про видатного політика та революціонера Нестора Махна 22.10.13

Друзі не залишать!