Иван Просветов Вербовщик. Подлинная история легендарного нелегала Быстролетова

Друзі не залишать!

Иван Просветов

 

Вербовщик. Подлинная история легендарного нелегала Быстролетова

 

 

* * *

 

Победитель не получает ничего

 

Вся страна знает непревзойденного разведчика Штирлица, которого собирался наградить сам Брежнев, – но не многим известно, что Юлиан Семенов написал еще и роман «Отчаяние», где Штирлица отправляют в каталажку, предварительно репрессировав его жену и сына. Судьбы великих советских нелегалов 1920–1930 годов фантастичны и в большинстве своем трагичны, и самое ужасное, что на многих репрессии обрушились не со стороны врагов (это было бы честью!), а от рук своих вождей и соратников.

Такова жизнь Дмитрия Быстролетова – блестящего разведчика‑нелегала, человека огромной энергии, храбреца и авантюриста, талантливого писателя, автора многотомных художественных произведений (кстати, непризнанного нашим литературным сообществом – видимо, по причине его чекистского прошлого). Он не принадлежал к большевистской гвардии дореволюционных подпольщиков, вырос отнюдь не в пролетарской среде, но перепробовал множество ролей и занятий – в том числе чернорабочих, пока его не «закадрила» советская разведка.

Нелегалы – в отличие от разведчиков, работающих под «крышей» дипломатов или корреспондентов, – проходят очень сложную и длительную подготовку. Но бывают, можно сказать, разведчики от бога – они готовят сами себя, их учит жизнь.

Автору книги «Вербовщик» удалось воистину вгрызться в хитросплетения жизни и деяний Быстролетова: тут и его непростой путь в разведку, и умелый маскарад (и под английского лорда, и под венгерского графа), и смелые переезды по «липовым» документам, и величайшая жертвенность, когда во имя Дела пришлось отдать свою любимую жену другому…

Иван Просветов обладает вкусом к деталям, что делает вроде бы академическую книгу приключенческим романом с захватывающей интригой. Жизнь Дмитрия Быстролетова, в общем‑то, именно такой и была – настоящим авантюрным романом. Чего только стоит его успешная работа с иностранными шифровальщиками, этими жар‑птицами разведки, когда в руках советского правительства оказывались совершенно секретные документы – важнейшее оружие в международной политике.

Карающий меч сталинских репрессий ударил в 1937 году внезапно и беспощадно. Дмитрию Быстролетову повезло выжить, он просидел в лагерях до самой смерти вождя. А затем работал научным сотрудником в одном НИИ под присмотром КГБ. Но свой яркий след в истории разведки и нашего отечества он оставил.

 

Михаил Любимов,

полковник внешней разведки в отставке

 

 

Памяти отца, учившего меня искать и думать

 

 

 

«Я рад, что родился таким…»

 

Дмитрий Быстролетов, мастер легендирования и перевоплощений, предупреждал насчет своих воспоминаний:

 

«Никто меня не только не уполномочил раскрывать секреты, но даже не разрешал писать вообще, и поэтому я принял меры к тому, чтобы сказать нужное и в то же время ничего не раскрыть.

‹…› Кальдерон когда‑то сказал, что в этой жизни всё правда и всё ложь. Я утверждаю обратное: в этой жизни нет ни правды, ни лжи. Точнее, у меня описана святая правда, но так, что каждое слово описания – ложь, или наоборот – описана ложь, где каждое слово – настоящая правда!»[1]

 

Сделал он это настолько убедительно, что даже у специалистов по истории разведки не возникло желания перепроверить его рассказы и разобраться, кем же все‑таки был и что делал их автор.

Его рассекретили в 1988 году в сборнике «Чекисты» серии «ЖЗЛ», но в самых общих чертах: «выдающийся человек», «сделал много полезных дел для Родины», причем избранные факты перемешали с вымыслом.

Возможно, этот портрет стал бы каноническим, если бы не литературно‑мемуарное наследие Быстролетова – свыше 2000 машинописных страниц, по большей части лагерной прозы. Как и других выдающихся нелегалов, его не миновал арест; в тюрьмах и лагерях он отсидел 16 лет. В начале 1970‑х, работая редактором в НИИ, Дмитрий Александрович сочинил сценарий для кинофильма и приключенческую повесть о разведчиках. Автобиографические книги он писал без расчета увидеть напечатанными. Рукописи семи повестей были подарены Публичной библиотеке им. Салтыкова‑Щедрина, где сразу же попали в спецхран. Копии некоторых книг Быстролетов отдал людям, которым доверял, и весной 1989 года – перестройка! – их фрагменты «всплыли» в журналах «Советский воин» и «Кодры». В том же году рукописи из спецхрана перевели в открытый доступ, и публикации о Быстролетове появились в ленинградской «Смене» и московском «Собеседнике».

КГБ ничего не оставалось, как признать – да, такой разведчик существовал. В 1990 году «Правда» напечатала серию статей о Дмитрии Быстролетове: корреспонденту главной газеты страны дали ознакомиться с некоторыми документами из личного дела агента Ганса. Ну а дальше… Сергей Милашов, приемный внук Быстролетова, озаботился полноценной публикацией уцелевших рукописей с комментариями. В 1990‑е они издавались по отдельности и сборниками, а в 2012 году – как семитомное собрание сочинений под названием «Пир бессмертных».

Почти всё, что сказано о Быстролетове на бумаге, в эфире и интернете – сотни статей, глав и сюжетов в книгах по истории разведки, четыре квази‑документальных фильма и многочисленные упоминания в теле‑ и радиопередачах о шпионаже, – опирается на эту мемуарную прозу и в разной мере наполнено домыслами. Дело агента Ганса после сотрудника «Правды» и Милашова из гражданских лиц не видел больше никто. Гласность в этом вопросе закончилась на книге «КГБ в Англии», написанной подполковником СВР в отставке Олегом Царевым – он опубликовал выдержки из сообщений и отчетов резидентуры, в которой работал Быстролетов. Книга вышла в 1999 году небольшим тиражом и не переиздавалась. Когда готовились официальные «Очерки истории российской внешней разведки», то для главы о Быстролетове составители взяли фрагмент одной из его повестей, отметив, что документальные материалы о работе «Мастера высшего пилотажа» никогда не станут достоянием общественности, поскольку содержат данные высочайшей секретности.

Для разведчика пять лет активной работы за кордоном – это уже много, десять – очень много. Дмитрий Быстролетов переступил за «очень». Он играл роли русского студента‑эмигранта (кем сперва и был на самом деле), греческого коммерсанта, венгерского графа, английского аристократа, кого‑то еще – и ни разу не провалился. Работал в Праге, Лондоне и Женеве, появлялся то во Франции, то в Голландии или Австрии – границ для него, по сути, не существовало. Имя Быстролетова занесено на мемориальную доску Зала истории внешней разведки в штаб‑квартире СВР.

 

«Сильная, исключительно сильная личность, первоклассный разведчик, – вспоминал полковник Первого главного управления КГБ СССР Павел Громушкин. – Он умел везде так приспособиться и войти в образ, что становился органической частью окружения».[2]

 

«Мы, нелегалы, живем двумя или большим количеством биографий: официальной, легендой и реальной. Я и сам не знаю, какая из них сейчас у меня и какая жизнь в моем будущем», – признался однажды другой легендарный разведчик, только послевоенного времени.[3]

 

Репортер «Комсомольской правды» Валерий Аграновский встречался с Кононом Молодым как по инициативе КГБ (интервью не было опубликовано), так и неофициально – по желанию Молодого. Во время неспешных прогулок и бесед журналисту показалось, что его визави истосковался по слушателю, но в итоге понял:

 

«Мой герой никогда и никому не говорил и не скажет правды о своей профессии, о себе и своем прошлом. Он – терра инкогнита, творческий человек, живописно рисующий собственную судьбу».[4]

 

Я вспомнил эти слова, когда погрузился в нюансы биографии Дмитрия Быстролетова. Всё началось с его эмигрантского студенческого дела, увиденного в Государственном архиве РФ. Ранее известные факты оказались не вполне фактами, и тонкая папка с пожелтевшими бумагами превратилась в ту самую ниточку, с которой разматывается клубок. Руководство Центрального архива ФСБ России предоставило мне возможность изучить двухтомное следственное дело Быстролетова, которое прежде не выдавалось исследователям (за исключением некоторых документов, где была сохранена секретность). По ходу расследования интересные материалы обнаруживались в иных российских архивах и библиотечных фондах, а также в рассекреченных материалах британской контрразведки MI‑5. Выяснилось, что реальный путь Быстролетова в разведку был сложнее и извилистее, а личная трагедия (арест, обвинение, следствие, суд) – тяжелее, чем представлялось.

В итоге получилась книга не только о разведке, ее истории, людях и методах. Где‑то на середине своей работы я понял, что пишу документальный роман о жизненном выборе и плате за этот выбор. Дмитрий Быстролетов был из числа тех эмигрантов, кто поверил в примирение после гражданской войны и необходимость работать на благо родины – строить новую жизнь в новом народном государстве. В силу своего характера и личных обстоятельств выбрал тайный фронт его обороны. Быстролетов начал с участия в разложении белой эмиграции – враждебной и потому опасной.

Примерно в то же время на советскую разведку согласился работать Павел Дьяконов – бывший военный агент России в Великобритании, офицер‑фронтовик, награжденный Георгиевским оружием. Он перешел на сторону Советов, узнав о террористических планах руководства РОВС, и благодаря своему авторитету в эмигрантской среде блестяще выполнял задания из Москвы. Ходил буквально по грани, избежал провала, в мае 1941 года приехал в СССР, но вскоре был арестован. Лишь заступничество начальника внешней разведки спасло Дьяконова от несправедливого следствия. Однако другого «возвращенца» не пощадили. Белогвардеец‑доброволец Сергей Эфрон, не сумевший жить в эмиграции, тоже заплатил особую цену – он использовался как активный наводчик‑вербовщик и руководитель группы агентов. А затем плата удвоилась. В 1939‑м, через пару лет после возвращения, Эфрона арестовали, обвинили в измене родине и приговорили к высшей мере наказания. Еще через два года – расстреляли. К Дьяконову судьба оказалась милостива – он скончался в 1943 году на службе, сопровождая эшелон с грузом для Красной Армии. Быстролетов вместо пули, доставшейся его учителям и начальникам по разведке, получил предельный срок заключения и вышел на свободу лишь после смерти Сталина – тяжело больным, но, как ни пафосно это звучит, преобразившимся человеком.

Всё, что ему оставалось после реабилитации (и это было немало!), – жить обычной гражданской жизнью: любить (у него снова появилась семья), работать (нашлось применение знанию нескольких языков), на досуге рисовать (Быстролетова приняли в Союз художников СССР). И вспоминать:

 

«Будь что будет – я пишу в собственный чемодан, но с глубокой верой в то, что когда‑нибудь чьи‑то руки найдут эти страницы и используют их для восстановления истины».[5]

 

Он ненавидел сталинизм за насилие над страной, великой идеей и теми, кто шел за этой идеей. После пережитого хотелось выговориться, чтобы воздать должное «жестокому, трудному, но великолепному времени» и его людям.

 

«– Как вы попали в разведку?

– Как специалист и советский человек.

– Какая это была работа?

– Грязная.

– И всё?

– Героическая. Мы совершали подлости и жестокости во имя будущего. ‹…› Делали зло ради добра.

Человек у параши обдумал мои слова.

– Делали зло ради добра, – повторил он. – Раз вы понимаете, что делали, так я вам скажу: зло требует искупления. ‹…› Если нас оставят в живых, давайте зарабатывать себе искупление и новое понимание того, как надо жить и что делать.[6]

 

Этот диалог с сокамерником – по всей видимости, разговор автора с собой. Оглядываясь назад, о личном выборе, несмотря на непомерную цену, он все‑таки не жалел.

 

«Я рад, что родился таким, каким родился, – читаем в последней из написанных книг. – Что касается работы в разведке, то это в конце концов только доказательство моей душевной силы, чистосердечия и доверчивости. Простодушный дурак – это да, конечно, но во всяком случае – честный дурак».[7]

 

Он верил, что защищает свою страну, и для государства, которому присягнул, сделал всё, что мог. И если сыгранные роли не были оценены по достоинству, то как человек он прошел тот самый путь к себе – или испытания себя, – о котором думает каждый желающий прожить не напрасно. А путь этот никогда не бывает простым и предсказуемым.

 

Глава первая

Графский сын

 

В тот год, когда молодой эмигрант Дмитрий Быстролетов решил принять сторону советской власти, еще не думая ни о какой разведке, в СССР из Германии вернулся писатель Алексей Толстой – рабоче‑крестьянский граф, как вскоре назовут его на родине. Отъезд Толстого обсуждался и осуждался в русских диаспорах Берлина, Парижа и Праги, где тогда жил Быстролетов, и не обратить внимание на это событие он не мог. В том числе из‑за фамилии «предателя интересов эмиграции». Дмитрий Александрович и Алексей Николаевич были пусть очень дальними, но всё же родственниками – представителями славного и обширного старинного дворянского рода.

Быстролетов гордился своим происхождением. Он впервые упомянул о нем, как ни странно, в анкете НКВД в 1937 году, когда ожидал приема в партию и присвоения звания старшего лейтенанта госбезопасности. За границей же – скрывал, если судить по документам из архива пражского Земгора и Русского юридического факультета. Возможно, потому, что на слово ему не поверили бы.

 

«Титул и громкая фамилия требуют позолоты, а сиятельные замухрышки из белоэмигрантов уважения не вызывают».[8]

 

В автобиографии для Наркомата внешней торговли СССР, где он формально числился во время службы в ОГПУ‑НКВД, Быстролетов указал:

 

«Моя мать – сельская учительница, отца не знаю (мать в браке не состояла и с отцом не жила)».[9]

 

Сведения эти были полуправдой. Точнее, правдивыми лишь во второй части. Но обо всём по порядку.

Согласно семейному преданию, в 1814 году драгунский юнкер Иван Быстров – родом из мелкопоместных дворян Орловской губернии – записался в Кубанский казачий полк. За лихую езду он получил кличку Быстролёта, совершенно оказачился и сменил фамилию. Получив чин сотника, Иван женился на сестре своего сослуживца – осетинского князя. Родившегося сына нарекли Дмитрием. Сын должен был пойти по стопам отца, но в военное училище поступить ему было не суждено: затеяв в станице скачку через изгороди, Дмитрий упал с лошади и поломал обе ноги. Кости срослись неправильно, и юноша остался хромым. Кто‑то надоумил его выучиться на священника.

Быстролетов получил приход в богатом селе, обзавелся семьей, однако за увлечение либеральной философией был отправлен на покаяние в Соловецкий монастырь. На вопрос архиерея, пошло ли ему на пользу пребывание в монастыре, отец Дмитрий сказал, что да – он наконец‑то сообразил, как сделать удобное и прочное казачье седло. По ответу архиерей понял, что Соловки не образумили вольнодумца, и отец Дмитрий был лишен прихода. Быстролетов‑внук мог слышать эту историю от матери – Клавдии Дмитриевны. Деда он не застал и видел лишь на фотографии, причем не в рясе, а нарочно нарядившегося казаком. Архивные документы свидетельствуют, что события складывались совсем иначе.

Окончив в 1857 году Кавказскую духовную семинарию, Дмитрий Иванович получил направление в село Медвежье Ставропольской губернии, где прослужил в местной церкви целых 12 лет. За усердные труды епископ удостоил его перевода в Ставропольский кафедральный собор – приходским священником и регентом архиерейского хора. Правда, должностями этими отец Дмитрий несколько тяготился. В январе 1873 года он отправил в Санкт‑Петербург прошение на имя протоиерея, ведавшего назначениями в армии и флоте:

 

«Я слышал, что в некоторых армейских полках, расположенных на Кавказе, есть праздные священнические места. На одно из таковых мест я желал бы поступить, если бы Вашему высокопреподобию благоугодно было принять меня на службу в свое ведомство».

 

Ответ был отрицательный, и отец Дмитрий остался в Ставрополе. Безвременно потеряв супругу, он один воспитывал четырех детей. Читал проповеди в соборе, крестил младенцев, заседал в правлении уездного духовного училища. Получил в награду наперсный крест от Святейшего Синода. И лишь в конце 1890‑х ушел на покой как заштатный священник, поселившись в Ладовской Балке Медвеженского уезда.[10]

Младшая дочь Клавдия родилась за год до переезда семьи Быстролетовых в Ставрополь. За беспокойный нрав родные прозвали ее Осой и считали, что взбалмошный характер ей передался от осетинской бабушки.

 

«Она доставила всем немало хлопот, а в первую очередь мне, – признавался Дмитрий Александрович. – Я, ее единственный сын, всю жизнь нес бремя такой наследственности. После окончания гимназии Оса со скандалом вылетела из родительского гнезда и в девятнадцать лет очутилась сначала в Петербурге, а потом в Москве. Зачем? Она объясняла это страстным желанием получить высшее образование, но я понимал, что на самом деле ее гнала вперед врожденная непоседливость. Она стала учиться на Высших женских курсах по разряду гуманитарных наук. ‹…›Не закончив одни курсы, перешла на другие, переменила города, а потом вообще бросила ученье, потому что с головой включилась в общественную помощь политическим ссыльным».[11]

 

Людям свойственно умалчивать или приукрашивать. Вероятно, в своих записках Быстролетов повторил, как запомнил, то, что ему рассказывала мать – судя по фотографиям разных лет, дама с характером и чувством собственного достоинства. Или же нарочно фантазировал насчет своего деда и мамы, желая показать, что авантюризм и непокорство у него в крови. Старые справочники свидетельствуют: в 1886–1887 годах Клавдия Быстролетова, выпускница ставропольской женской гимназии, служила учительницей в одном из сельских начальных училищ Медвеженского уезда. То есть если и сорвалась в столицы, то лишь после того, как поначалу оправдала родительские надежды.

Где училась в дальнейшем – вопрос. Прием на Бестужевские курсы в Санкт‑Петербурге был временно прекращен, а Московские высшие женские курсы вообще закрылись. Но базовое медицинское образование она получила в первопрестольной: в феврале 1897 года в канцелярию московского генерал‑губернатора поступило ходатайство от фельдшерицы К.Д.Быстролетовой «об определении в Покровско‑Мещерский земский медицинский участок в Подольском уезде». После хождения интеллигенции в народ власти взяли под контроль назначения на вакансии в образовательных и медицинских учреждениях в провинции, так что и в данном случае был направлен запрос в Департамент полиции МВД Российской империи. Неблагоприятных сведений о просительнице там не нашлось, кроме указания на родство с находящимися под негласным наблюдением супругами Крандиевскими[12].

Уроженца Ставрополья Василия Крандиевского взяли на заметку еще в 1881 году, когда он учился в Кавказской семинарии и был уличен в распространении книг и прокламаций революционного содержания. Подпольные кружки, участие в политических акциях и агитации в те годы были среди семинаристов распространенным явлением – настроения времени накладывались на обостренное чувство социальной справедливости. Крандиевский не дошел до крайностей, и по окончании семинарии предпочел содействовать общественным переменам легально – через земское движение. Василий Афанасьевич безупречно служил секретарем Московской губернской земской управы, сотрудничал с Императорским обществом сельского хозяйства, но все равно оставался на подозрении у политической полиции. Тем более, что в Департаменте полиции копились «сведения, указывающие на ее [Анастасии Крандиевской, его жены] тесные сношения с русскими эмигрантами на почве пропагаторской агитации в России»[13].

Неясно, состояла ли Клавдия Дмитриевна в родстве с Василием Крандиевским, зато можно утверждать, что с Анастасией она сдружилась еще в ставропольской женской гимназии. И дружба эта продолжилась в Москве. Анастасия проявила себя как писательница, печаталась в авторитетном демократическом журнале «Русская мысль». Быстролетов в своих воспоминаниях представил Крандиевскую смелой и эпатажной женщиной.

 

«Настя и Оса объявили себя на английский манер феминистками или суфражистками. Однако этого показалось мало – хотелось бросить вызов посильнее, поярче, погромче. И подружки решили: Оса родит назло всему добропорядочному миру внебрачного ребенка, без пошлого обряда венчания, как доказательство своей свободы. ‹…›

Для выполнения данной затеи, разумеется, нужен был мужчина, и Настя предложила своего старого знакомого, бывшего чиновника Департамента герольдии Правительствующего Сената графа Александра Николаевича Толстого, которому надоело протирать брюки в герольдмейстерской конторе, и он решил “заняться делом”. Памятуя гениальное изречение Салтыкова‑Щедрина: “Дайте мне казенного воробья, я и при нем прокормлюсь”, граф поступил в Министерство государственных имуществ, и удивительно преуспел на этой ниве, тем более что ему дали в руки отнюдь не воробья. Это был красивый и милый человек, способный лентяй, любивший в свободное время пописывать стишки. Он даже сотворил роман, и жаль, что черновики стихов охотно разбирали у него друзья, а рукопись романа он забыл в поезде и так не сумел напечатать ни строчки. ‹…›

Александра Николаевича долго уговаривать не пришлось. Но когда стали предвидеться роды, об этом узнала его сестра Варвара Николаевна Какорина – дама, что называется, с характером. Однако эффект получился совершенно непредвиденный.

– Повернитесь, милочка, повернитесь еще раз! Так! Теперь сядьте и слушайте. Я о вас достаточно слыхала, и теперь вижу сама – у вас действительно есть этот… как это по‑русски сказать… elan vital… жизненная сила, которой в нашей линии рода Толстых уже нет… Если родится здоровый мальчик, то вы будете получать от меня деньги на его содержание как ребенка Александра Николаевича. С трех лет он будет обучаться иностранным языкам и воспитываться в Петербурге в семье, которую я вам укажу. Его дальнейшую судьбу предопределят последующие успехи. ‹…› Граф оформит усыновление со всеми вытекающими отсюда последствиями. Сын моего брата займет в обществе полагающееся ему место».[14]

 

Gaius Anonimus Андрей Леонидович Мартьянов Елена Владимировна Хаецкая С точки зрения Карфагена: Финикийцы и Карфаген

Друзі не залишать!

Gaius Anonimus 

 

Андрей Леонидович Мартьянов Елена Владимировна Хаецкая

 

С точки зрения Карфагена: Финикийцы и Карфаген

 

 

От издателя

 

Дорогой читатель!

Ты держишь в руках первый том книги, посвященной истории древнего финикийского народа и великого государства, почти 2200 лет назад погибшего под безжалостным ударом врага – Карфагена.

Это рассказ об ушедшей в небытие цивилизации, о завоеваниях великих царей Древнего мира, о бескомпромиссной борьбе забытых империй, от которых ныне остались лишь занесенные песками руины. И, конечно, о невероятных по нынешним временам приключениях людей минувших тысячелетий, их радостях, трагедиях и страстях, путешествиях в неизвестные дали, фантастических открытиях и старательном труде.

Авторы этой книги подошли к истории Финикии и Карфагена непредвзято, рассмотрев таковую под разными углами, учитывая воздействие множества факторов, влияющих на возникновение цивилизации: климат, экономика, внешнее окружение, влияние иных культур. Но перечислять сухие факты и безжизненные цифры скучно, для этого существуют статистические сборники и академические диссертации. Следует взглянуть на древнюю историю собственными глазами, сопоставить данные многих античных авторов, современных исследователей и археологов, по крупицам собирая разрозненные сведения в цельную картину. И, прежде всего, изложить собранные сведения понятным и доступным любому читателю языком.

Нам хочется верить, что вместе с нами ты, читатель, пройдешь по пыльным дорогам Древнего мира вместе с армиями Ассирии и Вавилона, окажешься на финикийском корабле, впервые пересекающем невидимую грань между Атлантическим океаном и Средиземным морем и положишь первый камень в основание Карфагенской крепости.

В этой книге мы рассказали историю Карфагена от предпосылок зарождения великого города, до его возвышения и расцвета. Основной акцент делался прежде всего на взаимодействии финикийско‑карфагенской цивилизации с ближайшими соседями: Ассирией, Вавилоном, Персией, Грецией. С чужими для финикийцев народами. Это история выживания крошечной нации во враждебном окружении.

Издание книги «С точки зрения Карфагена» состоит из двух томов. Первый посвящен общему течению событий с древнейших времен до эпохи Александра Македонского, второй – катастрофе Карфагена, уничтоженного римлянами.

 

* * *

 

Так что же, берем окованный бронзой щит, бронзовый меч, бросаем в пошитый из бараньей кожи кошель десяток серебряных монет и без всякой боязни отправляемся в Древний мир?

Давайте так и сделаем. Это интересно.

 

Станислав Литвинов,

Директор издательства «Acta Diurna».

 

Предварение

 

 

ТРИ КАТАСТРОФЫ

 

История человечества значительно короче, чем хотелось бы нам признать. Ради установления истины о происходившем с людьми и природой в древности, а так же о причинах этих событий, история изучает прямые и косвенные свидетельства о прошлом. Исторические хроники, архивные источники, судебные и хозяйственные документы, надписи и изображения, и даже сведения из мифов и преданий позволяют отделить истину от вымысла, а факты от неправд, сочиненных с намерением или без оного.

Однако, письменные свидетельства далеко не всегда позволяют заглянуть на глубину – во времена, чьи знаки и символы поглотила Лета. И тогда историки полагаются на археологов, которые изучают мир вещей прошлого, на климатологов, которые могут определить периоды неблагоприятных (а то и убийственных) погодных условий, на лингвистов, отслеживающих происхождение и трансформации языков.

В последние десятилетия историки стали широко использовать достижения биологов, расшифровавших человеческую ДНК и выявивших происхождение народов, исчезнувших или растворившихся в людском море. Все эти прямые и косвенные свидетельства, если верно их интерпретировать, помогают восстановить события прошлого, расположить их в хронологическом порядке и выявить их причинно‑следственную связь. Или, по крайней мере, создать относительно не противоречивые гипотезы и теории, – которые, возможно, в будущем будут опровергнуты на основе новых знаний.

Примерно 40‑45 тысяч лет назад произошло некое событие, с которого историки ведут отсчет эпохи верхнего палеолита. Наука в точности не выяснила причин этого события, зато более или менее известно, что оно произошло на сравнительно ограниченной территории, на востоке Средиземноморья от Малой Азии и Палестины до запада Ирана и Закавказья. Эту область условно назвали «Эдемом».

Событие же заключалось в том, что в этом регионе появился современный человек – неоантроп, или Ноmо sapiens sapiens. Такой же, как и мы с вами. Эдем был оживленным перекрестком, по которому шли многочисленные миграции неандертальцев (Homo sapiens neanderthalensis). Эти семьи‑племена были неоднородны по развитию, а межгрупповая конкуренция ужесточала отбор и в этой цивилизационной гонке выигрывала наиболее социально развитая группа.

Как это происходило? Контакты между небольшими племенами древних людей оставались крайне редкими и, скорее всего враждебными. Но они учащались – мы же помним, что описываемые события происходят на оживленном перекрестке! Неандертальцам приходилось делить кормовые территории, к большим группам присоединялись остатки малых, изоляция нарушалась и приводила к межгрупповым половым связям, тем самым обогащая генофонд.

И вот где‑то здесь, в Эдеме, малую – очень малую, 70‑200 особей! – группу неких неоантропов неизвестного генеза настигла чрезвычайно мощная мутация, вызвавшая генетический всплеск и появление Homo sapiens sapiens.

Интересно, что почти все древнейшие люди, на пространствах от Англии до Калимантана, проживали в интервале 45–40 тысяч лет назад. Следовательно, они мигрировали с огромной быстротой. Это понятно: на незанятых (или почти незанятых, учитывая последних неандертальцев и других не столь развитых сапиенсов) территориях с нетронутыми ресурсами хватало еды и можно было без помех плодиться и размножаться. С другой стороны, новые земли – это новые задачи и вызовы: тропическим собирателям и охотникам было непросто освоиться в сухих ландшафтах Аравии или в ледниковой Европе. С третьей стороны, как мы уже говорили, перволюдей было очень, очень мало, и вероятность найти их останки близка к нулю. А это значит, что на вопрос о происхождении и появлении современного человека ясного и однозначного ответа у нас пока нет.

Вы прочли краткое изложение моноцентричной теории возникновения человечества. Есть и другой вариант локализации колыбели человечества, по которому мутация малой группы неизвестных сапиенсов произошла, скорее всего, в районе Восточной Сахары, которая тогда была благодатной лесостепью. Оттуда люди несколькими волнами мигрировали в Европу – то ли через сухопутный «мост», появившийся с обмелением Средиземного моря, то ли через переднюю Азию, то ли обоими путями. Там люди разумные смешались с неандертальским населением. Но эта теория нуждается в уточнении.

Существуют и другие гипотезы: например, полицентристская, которая выделяет три очага образования современного человека: западный – европеоидно‑негроидный и два восточных, монголоидный и веддо‑австрало‑айно‑идный (восточный). Есть и дицентричная теория, по которой человечество независимо формировалось в двух «проектах», западном (европеоидно‑негроидном) и восточном (монголоидном или австрало‑монголоидном). Но эти утверждения справедливы для позднейшей эпохи, когда началось формирование человеческих рас. К тому же ученые считают, что с точки зрения системного подхода моноцентричная теория более предпочтительна.

Вернемся в Эдем, где происходят захватывающие события, вызванные генетическим взрывом, причины которого мы не знаем и вряд ли когда‑нибудь выясним. «Ниже плеч» организм наших предков практически не изменился. Зато череп претерпел существенные изменения. Объем головного мозга вырос незначительно, тогда как очертания черепной коробки стали близки к шаровидным. Это самый экономный способ «упаковки» мозговой ткани.

Внутри черепной коробки начало увеличиваться в объемах серое вещество головного мозга, которое служит основным хранилищем информации и «техническим» средством мышления. Растущая поверхность съеживалась, укладывалась складками, извилинами. Возникающий новый вид человека разумного получал с биологической точки зрения «гипертрофированный, ненормальный мозг»[1]. Особенно поражают темпы развития лобных долей мозга – именно в лобных долях хранится и производится социально значимая информация, регулирование поведения, анализ общения «на ходу».

Наконец, человек получил дар речи, еще сильнее подстегнувший культурное развитие и социализацию. Но главное – речь позволила людям усваивать чужой опыт и делиться своим. Сведения о том, как добыть и обработать добычу или как сшить кожаное ведро, позволили развивать необходимые умения не с нуля, учась у более опытных и умелых членов племени, а то и у других племен.

Дар речи в корне изменил нормы поведения людей. Прежде они диктовались биологическими потребностями (а иначе – вымирание!). Теперь же поведение, прежде диктуемое законами биологии, изменилось. В жизнь людей все решительнее входили социальные связи и начала сотрудничества. Вскоре и само выживание людей стало зависеть от способности к взаимодействию и социальному поведению. Этот культурный переход, независимо от того, свершился он путем медленной эволюции или кратким скачком, стал завершающим этапом изменения структуры человеческого общества, который начался с человека прямоходящего и человека неандертальского.

Изучая каменные орудия первых групп человека современного, археологи отметили их усовершенствования по сравнению с более древними образцами, приемы экономии труда при их изготовлении, и более экономное расходование материала. Люди придумали метательное, то есть «дистанционное» оружие – копье, дротики, пращу и гарпун, что позволило охотиться эффективнее и безопаснее. Иглы из слоновой и мамонтовой кости показывали, что человек начал шить одежду и обувь, а рыболовные крючки – что он открыл новые пищевые угодья. Появилось искусство – орнаментированная посуда, культовые изображения и примитивные скульптуры. Словом, люди стали изменять окружающий материальный мир и творить новый – только для себя.

Появилась цивилизация.

 

В Европу! Первая катастрофа – природная и экологическая

 

Пищевая конкуренция между группами людей и неандертальцев Азии и Африки усиливалась, и начался поиск новых охотничьих угодий. Этот поиск привел к переселению нескольких малочисленных групп людей из Малой Азии в Европу. Уровень моря тогда был значительно ниже из‑за того, что большие объемы воды были скованы ледником, и пролива Босфор между Черным и Мраморным морями просто не существовало. Путь свободен.

Переселенцев первой волны было невероятно мало, в лучшем случае несколько сотен. Из благодатного Эдема они шли в Европу периода межледниковья с ее холодными, сухими степями. Ледниковый щит укрывал Скандинавию, север и восток Европы и Альпы. Нельзя сказать, что наши предки выбрали комфортное время и направление переселения. Впрочем, выбора у них, скорее всего, не было. Зато переселенцы оценили обилие степной фауны, мясо которой кормило их, а меха укрывали от холода. И примерно 42 тысяч лет назад человек достиг Апеннинского полуострова, причем с двух сторон – с востока через современную область Венето и с запада через Лигурию.

Апеннинский полуостров, будущая Италия, омывался относительно прохладным в ту эпоху Тирренским морем и более теплым Адриатическим, богатым рыбой. Остатки теплолюбивых растений и животных (и даже уцелевших представителей мегафауны) позволяют назвать этот край благодатным. Никакого сравнения с холодными тундрами и степями севера!

Однако, начав заселять новые земли, пришельцы обнаружили, что эти края обитаемы – здесь жили небольшие группы неандертальцев. Именно с ними людям пришлось соперничать за пищевые ресурсы и охотничьи территории. Сапиенсы победили, потому что основным фактором выживания стала способность хранить опыт, делиться им и обучаться. Эти умения и были причиной бурного развития материальной культуры, которая стала основным инструментом выживания.

Люди, населяющие Европу той эпохи, говорили на группе родственных – ностратических (от латинского nostra – «наши») – языков. Возникло своего рода «единое информационное пространство», обусловившее относительную общность археологических культур на огромных пространствах. Ученым даже удалось восстановить несколько сотен слов этого древнейшего наречия!

Выше мы говорили о выгодах великого дара членораздельной речи, который позволял накапливать свой и чужой опыт. А еще язык позволил развить первичную самоорганизацию рода или клана. Этого мощного фактора выживания были лишены неандертальцы. И вовсе не потому, что были неумны – к сожалению у потерянной ныне ветви человеческого рода заданное природой строение челюстей позволяло лишь издавать звуки с различными интонациями, а четко проговаривать слова – то есть обмениваться сложной информацией, – неандертальцы физически не могли.

Здесь самое время кратко рассказать о взаимоотношениях человека разумного неандертальского с обычным человеком разумным. Одно время в популярной литературе вошла в моду гипотеза о «самой первой мировой войне», в которой люди якобы победили неандертальцев. Это едва ли вероятно. Конфликты, несомненно, случались. Об этом свидетельствуют, например, костяки людей со следами неандертальских зубов – и кости неандертальцев со следами зубов человека. Многие исследователи полагают, что этот взаимный каннибализм носил ритуальный характер. Другие считают, что голод не тетка и в скудное время поедать себе подобных приходилось и людям, и неандертальцам.

Однако, генетические данные свидетельствуют о половых связях людей и неандертальцев – и, соответственно, об их общем потомстве, вполне жизнеспособном. А общее потомство означает, что были и вполне мирные контакты, либо с целью обмена, либо для переговоров о разграничении территорий охоты. Полукровок при этом не убивали. С огромной долей вероятности пигмент феомеланин, дающий рыжий цвет волос – прямое неандертальское наследие, у сапиенсов этого гена изначально не было.

Человек неандертальский ни в коем случае не был животным или «полуразумной обезьяной». Он хоронил близких, украшая могилу охрой, он был способен к абстрактному мышлению, а некоторые данные говорят о существовании неандертальского искусства. Но разумный неандерталец, кряжистый и физически гораздо более сильный, менял свое поведение чудовищно медленно, а люди мгновенно реагировали на меняющиеся внешние условия изменением поведения.

Неандерталец шел за стадами диких животных, а люди между кочевьями обустраивали свои становища в своего рода «базах» – удобных местах, и охотники, совершив многодневный переход за добычей, возвращались на «базу», где их ждали неспособные к охоте, то есть старые, малые, хворые и женщины. При истощении местных охотничьих ресурсов группа людей откочевывала на новое место. Словом, неандерталец приспосабливался к окружающей среде либо умирал, если это ему не удавалось. А люди, столкнувшись с опасными для жизни условиями, действовали принципиально иначе: они эти условия старались изменить.

Жилье (пусть это шалаш или навес из шкур), одежда и обувь, запасенная впрок еда, не имевший выхода овраг с крутыми стенами, куда сгоняли диких свиней «про запас», более тщательная обработка орудий – так люди приспосабливали окружающий мир для защиты от холода и голода.

Вопреки популярному мнению, «просто в пещерах» люди не жили – они создавали, если угодно, «пещерную инфраструктуру». Во‑первых, пещеру не осушишь и не обогреешь. Гораздо комфортнее установить там сооружение из жердей, обтянутых шкурами, установленное на подстилку из травы и ветвей. В пещере можно укрыться от дождя или от хищников (расположив в ней этот вигвам или чум), устроить очажную яму, хранить запасы топлива и еды. Во‑вторых, удобная пещера должна была располагаться рядом с источником воды и, упаси боги, не на путях хищных зверей к водопою. Она должна быть небольшой, без сквозняков. Если вы знаете такую пещеру, то есть вероятность, что в древности она была обитаема.

Люди жили родами, или кланами. Потребности охоты привели к первому этапу разделения труда: женщины все чаще оставались на стоянке и занимались обеспечивающим трудом, а мужчины‑охотники уходили за добычей на 10‑20 километров от основной стоянки, причем порой их походы длились несколько дней. Надолго уходить опасались, так как оставшиеся в становище нуждались в защите. Такое разделение привело к упорядочиванию половых связей и к табу на близкородственные сексуальные контакты. Эти парные связи, пожалуй, рано называть браком, так как они были, скорее всего, временны. Труд был коллективным и не нуждался в принуждении. Запасов свыше необходимого не делали, так как обмен был явлением в целом случайным и эпизодическим. Все было общим, без имущественного и общественного неравенства, что типично для первобытнообщинного хозяйства присваивающего типа.

Таковы были пришельцы, вооруженные последними технологическими новинками верхнего палеолита, которые, проникнув на благодатный Апеннинский полуостров, застали здесь старожилов‑неандертальцев. Волна за волной, они накатывались с востока и с запада и, не будучи агрессивны (первобытное общество не могло позволить себе роскошь войны, то есть потерю нескольких кормильцев), и все же теснили небыстрых разумом флегматичных сородичей.

Те пытались перенимать жизнеобеспечивающие новшества (вроде метательного оружия), но безнадежно опаздывали в целом. Им не помогли ни перенятые новинки, ни бóльшая физическая сила. Неандертальцы было отступили на юг, куда их, словно поршень, выталкивали смышленые новички. Но конкуренция за охотничий ресурс все равно росла, ведь с полуострова переселяться некуда, это тупик!

Или западня?

Археологические данные говорят о том, что материальная культура неандертальцев оставалась в целом неизменной даже когда их экологическая ниша угрожающе сузилась. Исчезновение человека неандертальского было вызвано не только его неспособностью догнать сапиенсов в развитии. Похоже, была еще одна причина, и крайне серьезная.

Возможно, нехватку пищевых ресурсов обусловила природная катастрофа, которая произошла примерно 35 тысяч лет назад. Это было начало серии мощных извержений, Флегрейских полей – гигантской вулканической кальдеры к северо‑западу от современного Неаполя, в заливе Поццуоли. Позднее это явление назвали суперизвержением. По геологическому времени одновременно произошли еще два извержения: взорвался вулкан Казбек и гора Св. Анны, что в Карпатах. Объем выброшенных пеплов и камней оценивают в 500 кубокилометров. Эти выбросы, разнесенные в основном (но не исключительно) в восточном направлении, достигли Южного Урала, а на западе – Кипра.

Заметим, что катастрофа не была одномоментной или кратковременной: извержения продолжались несколько столетий, а сверхмощных извержений было как минимум два.

Пепел засыпал и погубил растительность о огромном регионе. Вблизи Флегрейских полей толщина вулканических выбросов достигала нескольких метров, а на территориях подальше на юг слой пепла достигал «всего» 20 сантиметров. Но, прежде чем похоронить все живое, эти выбросы поднялись в воздух, затмили Солнце и наступила вулканическая зима. На несколько лет остановился рост зеленой массы, а немногие оставшиеся в живых животные покинули гиблые места. Вулканические осадки превратили в пустыню всю среднюю часть Апеннинского полуострова – будущая Италия, в самом буквальном смысле этих слов, становится совершенно непригодным для жизни регионом.

Первая экологическая катастрофа, пережитая человеком разумным, не стала губительной для человека как биологического вида. Но палеолитическому населению территории современной Италии от этого было не легче. По археологическим данным, упадок человеческих поселений на Апеннинах длился примерно с тридцатого по двадцать седьмое тысячелетие до нашей эры. Плотность населения здесь снизилась до критической и хозяйственное развитие приостановилось.

Ровно к этому времени относится исчезновение стоянок неандертальцев. Они цеплялись за жизнь целую тысячу лет, но примерно 32 тысячи лет назад их на Апеннинском полуострове уже не осталось. Двоюродные братья людей вымерли – кроме сапиенсов других разумных видов не осталось.

Несладко пришлось и людям. Их популяция сократилась до минимума, а оскудение ресурсов вовсе не способствовало росту численности населения.

 

Революция и революционеры

 

На опустевший и вновь заселенный Апеннинский полуостров хлынула следующая волна переселенцев с востока и с запада, гонимых еще одной природной катастрофой. На сей раз это был не огонь, а лед – ледниковый максимум плейстоценового оледенения, 26 тысяч лет назад укрывшего ледниковым щитом почти всю Европу, до самых Альп. Лед сковал столько воды, что обмелели моря и реки.

Апеннинский полуостров в этом ледяном аду стал оазисом. На его севере, в приледниковых зонах, водились мамонты и много иной холодолюбивой живности. Южнее, в средней части Италии, царил умеренный климат. Сухая лесостепь низин с подъемом в горы сменялась лиственными лесами, а юг полуострова был засушливым районом. И люди вновь проникли с востока в степи долины реки По, в те времена мелководной и даже временами пересыхающий, и направились кто на запад, а кто на юг по Паданской равнине.

Охотники на мамонтов предпочли оставаться вблизи ледника, поблизости от добычи. Множество археологических находок указывает на то, что спустя несколько тысяч лет именно их потомки вернулись в Италию с запада, через Лигурийский проход между Альпами и морем. Княжество Монако и сегодня гордится найденными в пещере Гримальди и выставленными в музее предметами из роскошного захоронения высокорослых людей, погребенных 26 тысяч лет назад.

В северных охотничьих кланах было не менее 25‑30 человек, а в Средней Италии с ее относительно богатыми пищевыми ресурсами такая группа насчитывала 50‑80 человек. Контакты между кланами поддерживались при помощи межродовых браков. Они говорили на родственных диалектах и, в общем, понимали друг друга без труда. Ностратическая группа языков в это время уже распалась на атлантические и бореальные языки, и Апеннинский полуостров уже тогда становился котлом человеческой истории, в котором перемешивались и сплавлялись «разные этнические, языковые, культурные компоненты в самых немыслимых наборах и пропорциях. На апеннинских просторах перемешивалось население говорящее как на бореальных диалектах, так и на атлантических»[2].

Все перемены в человеческим развитии шли медленно, тысячелетие за тысячелетием. Составить точную карту этих перемен неимоверно трудно: «каменный век» лишь зовется таковым, но точнее было бы назвать его деревянным, кожаным, глиняным – это те немногие материалы, которые поддавались обработке человеком, не знавшим искусства выплавки металла. Из этих материалов состояли предметы вещного мира древнего человека, и от них ничего не осталось. Поэтому мы мало знаем о событиях, происходивших до наступления неолита, и о миграциях многочисленных народов. К счастью, историки научились интерпретировать материальные свидетельства и извлекать из них непротиворечивую хронологию события.

 

 

Впрочем, остались и другие свидетельства о жизни людей в древней Италии.

Греческий историк Страбон в труде «География» (I век до н.э.) упоминает о неких камунах – племени обитавшем в обширной долине Валь‑Камоника (или просто Камоника), вдающейся в Альпы почти на сотню километров; расположена долина к северо‑востоку от современного Милана. Страбона поддерживает римлянин Плиний Старший, единственно, он не сходится с греком в теории происхождения камунов – по Плинию этот народ относится к ветви эвганеев, обитавших в Европе до появления индоевропейцев. Страбон же полагает их ретами, то есть этрусками, куда более близкими латинам‑римлянам, чем древнейшие неолитические племена.

Таинственные камуны и их предшественники оставили после себя обширное культурное наследие. Хотя не сохранилось ни единого связного текста на камунском языке за исключением кратких наскальных надписей в одно‑два слова с использованием этрусского алфавита (что косвенно подтверждает выкладки Страбона), в долине Камоника обнаружено колоссальное количество петроглифов, изображений высеченных на камне – к сегодняшнему дню известно почти 300 тысяч рисунков, причем часть из них датируется эпохой мезолита, то есть периодом VIII‑VI тысячелетий до н.э.

Камоника, что и говорить, удобнейшее место для обитания человека. Долина узкая, с севера прикрыта от холодных ветров Ортлерскими Альпами, с востока горами Амаделло, а с запада Альпами Бергамскими. С военной точки зрения долина представляет собой идеальный оборонительный плацдарм – южный створ запирает обширное озеро Изео (весьма богатое рыбой). Чтобы прорваться в Камонику неприятелю пришлось бы долго и с большими потерями пробиваться через узкий, – всего четыре километра от склона до склона! – вход в долину, при том, что оборонявшиеся занимали бы господствующие высоты. Природная крепость. Недаром homo sapiens облюбовал Камонику с тех времен, когда не то что Рима, а даже Раннего царства Древнего Египта и Крито‑минойской цивилизации и в проекте не существовало!

Первооткрыватели Камоники поселились в долине и оставили первые рисунки на скалах около 10 тысяч лет назад – что это были за народы, на каком языке они разговаривали и откуда пришли в предгорья итальянских Альп, скорее всего, навеки останется неизвестным. Судя по оставшимся изображениям диких животных (в основном оленей, лосей и ланей) это были кочевые охотники‑собиратели.

Не надо думать, что примитивные наскальные рисунки не несут никакой серьезной информационной нагрузки – вовсе наоборот, это своего рода хроники, по которым современный исследователь может наблюдать доисторическую цивилизацию в развитии. Мезолит сменяется неолитом (V‑IV тысячелетия до н.э), соответственно и тематика петроглифов резко меняется – сцены охоты замещаются изображениями возделанных полей с огородами, а так же отсутствовавших ранее людей. Обитатели Камоники начинают вести оседлый образ жизни и заниматься земледелием.

Проходит еще тысяча с лишним лет и мы видим новый цивилизационный виток, Медный век: уже изобретено колесо, появились мотыги и лопаты, люди стали рисовать природу – звезды и светила, а значит у них оставалось достаточно времени, чтобы в перерывах между трудами ради хлеба насущного любоваться небесами...

Бронзовый век (II тысячелетие до н.э.) в работах художников Камоники выглядит неслыханно воинственным и милитаризованным – масса оружия, кинжалы, щиты, копья, вооруженные всадники на могучих конях. Есть изображение ритуального (или, возможно, гладиаторского) поединка – двое воинов угрожают друг другу клинками, рядом с ними стоит судья или жрец.

Что может означать столь неожиданное изменение стиля – с сельскохозяйственных и охотничьих пасторалей, на сплошной Military Art и батальные сцены? Ответ очевиден: если рисуют войну, значит война становится постоянным спутником человека – как раз на данный период приходится миграция на Апеннинский полуостров племен индоевропейцев‑италиков из Центральной Европы (т.н. протолатины, создатели культуры Террамаре) во II тысячелетии до н.э, обосновавшихся как раз на севере Италии. Надо полагать, вторжение италиков и становится причиной постоянных конфликтов с племенами, обитавшими здесь задолго до появления чужаков.

Собственно камуны появились в долине к Железному веку (I тысячелетие до н.э.) и оставили после себя наибольшее количество петроглифов – едва ли не три четверти от общего числа рисунков. Воинственность идет на спад, мы видим пляшущих человечков, явно справляющий некий обряд поклонения солнцу, неизвестные художники в самом буквальном смысле оставляют свой «след в истории» обводя собственные ступни (как в сандалиях из ремней, так и босые), развивается культура изображений – появилась детализация фигур (мускулатура, гениталии, прически).

Камуны рисуют лабиринт, предположительно в символическо‑мистическом его значении: в лабиринте должны заблудиться и потерять силу призрачные силы зла, а возможно рисунок имеет более глубокий философский смысл и связан с обрядами инициации, переходом из одной формы существования к другой.

Цивилизация неуклонно и стремительно развивается.

 

Италия – страна телят

 

Примерно 10 тысяч лет назад ледник отошел на север и Апеннинский полуостров приобрел современные очертания и климат. Свидетельств, то есть петроглифов, остатков каменных орудий и даже мусорных куч, достаточно, чтобы понять: уже тогда люди уже владели искусством счета. У охотников появился спутник – домашние собаки, завезенные из‑за моря.

На вооружение поступило первое техническое изобретение – лук со стрелами, снабженными костяными и каменными наконечниками. Люди придумали нож с рукояткой и топор. Все эти перемены привели к переходу на более оседлое существование. Об этом археологам рассказали крохотные косточки мыши домовой (Mus musculus), найденные на местах поселений – домовая мышь, даже если очень захочет, не способна мигрировать вслед за человеком. Совсем другое дело стационарные жилища людей!

Родовые общины стали закреплять за собой охотничье‑собирательские участки и жить в поселениях из бревенчатых или плетеных, обмазанных глиной хижин, покрытых тростником или камышом. К этому времени собирательство приносило гораздо больше добычи, чем охота, или, как минимум, столько же.

Кто знает, как попала в огонь обмазанная глиной корзина, в которой носили воду или хранили припасы? Может, ребенок‑непоседа выбил ее из рук матери и корзина упала в костер? Или сгорела хижина со всем находившимся в ней имуществом? Так или иначе, примерно 16 тысяч лет назад (споры вокруг этой даты не окончены) люди Ближнего Востока впервые обнаружили, что обломки попавших в огонь глиняных предметов становятся твердыми и не пропускают воду. Из глины стали лепить фигурки для нужд ритуальных и магических. А кто‑то догадался слепить и обжечь первый горшок.

Так появилась керамическая посуда. Это техническое достижение было без преувеличения революционным: человеку стала доступна постоянная тепловая обработка пищи. Сваренное мясо, зерна или коренья обладают более высокой пищевой ценностью и лучше отвечают главнейшей потребности ежедневного поддержания жизни.

Обожженная керамика встречается практически во всех культурах неолита. По технике и тщательности изготовления керамики, по орнаментам, выдавленным палочкой или веревкой, а то и просто ногтем, археологи могут определить ее принадлежность той или иной культуре.

А в Европу волна за волной шли переселенцы. Современные исследования ДНК показывают, что «Великих переселений народов» было очень много. Они, по сути, никогда не заканчивались, а лишь порой приостанавливались. 10 тысяч лет назад, это были в основном земледельцы Анатолийского полуострова, обжигавшие керамику и одомашнившие животных, которых гнали с собой. В поисках удобных мест обитания они проходили Пелопоннес, Балканы, затопляли Центральную Европу.

В Италию первую обожженную керамику принесло индоевропейское племя пеласгов, примерно 7600 лет назад переселившееся с Балканского полуострова в долину Тавольере, что близ современного города Манфредония на «шпоре» итальянского «сапога».

Носители так называемой «апеннинской культуры», пеласги, умели строить парусные лодки, жили в хижинах с каменным полом и владели невиданными искусствами. Их флот из больших лодок‑долбленок, помимо необходимой утвари и инструментов, привез на Апеннинский полуостров немного скота (всякой твари по паре, чтобы развести стада), а главное – кожаные мешки с семенами пшеницы, проса, ячменя и овса.

Так на Апеннинском полуострове началась революция – неолитическая революция, в ходе которой хозяйство человека стало не присваивающим (охота, рыболовство и собирательство), а производящим. И, надо сказать, очень вовремя: охота и рыболовство приносили растущему населению все меньше добычи, а есть хотелось по‑прежнему. Занесенные пришельцами технологические новшества несли увеличение разнообразия источников пищи.

Пищевое разнообразие – ключ к выживанию рода человеческого: историк Массимо Монтанари, написавший увлекательную книгу о пищевой истории Европы, утверждает, что человек «вовсе не был заядлым пожирателем диких трав и кореньев или, при случае, свирепым каннибалом, но – гораздо чаще – нормальным потребителем пищи... А поскольку он боялся, что со дня на день ресурсы данной конкретной пищи могут исчерпаться, то как мог разнообразил источники съестного. Разнообразие – вот ключевое слово, позволяющее понять механизмы добывания и производства продуктов питания». Все это способствовало необычайно стремительному распространению хозяйственных нововведений по Апеннинскому полуострову.

Поселенцы долины Тавольере обрабатывали землю деревянными мотыгами. Земледелие требовало огромных, по сравнению с охотой и собирательством, труда и терпения, а также умения планировать. (Поэтому обработка земли была вначале женским делом и женским трудом.) Зато оно позволяло создавать запасы и делало жизнь в целом более предсказуемой и стабильной. Полагают, что земледелие начиналось как высокоорганизованное собирательство, в ходе которого люди начали заботиться о диких растениях и новом урожае, пропалывая заросли диких злаков и оставляя часть урожая неснятым, «на семена», и независимо возникло в нескольких самостоятельных очагах субтропической зоны, но раньше всех это произошло в Передней Азии.

С появлением присваивающего хозяйства Европа перешла в эру неолита. Неолит не хронологический период, а ступень развития и для разных культур, он начался в разное время. Первыми в неолит вступили люди Ближнего Востока: земледелием и скотоводством они начали заниматься около 10‑12 тысяч лет назад. А на севере Европы неолитические культуры существовали еще в I в. нашей эры.

Но в IV–III тысячелетия до н.э. на Апеннинском полуострове неолит закончился и наступил Медный, а затем и Бронзовый век.

С помощью технологий, завезенных пеласгами, развитие Апеннинского полуострова пошло гораздо быстрее.

Сами пеласги, правда, во II тысячелетии до н.э. растворились в море протолатинских племен из долины р. По, постепенно затопляемой водами тающих ледников. Протолатинские племена (с которыми связаны носители так называемых культур протовилланова и террамаре) в XV‑XIV вв. до н.э. покинули свои свайные хижины, обведенные рвами, и по берегу Адриатики направились в Пицен. Затем часть протолатинов из Пицена устремилась далее, пересекла Апеннинский полуостров и заселила Лациум от Альбанских холмов до холмистых низовьев Тибра.

Интересно, что местные и пришлые сосуществовали вполне мирно, причем аборигены перешли на язык пришельцев. Возникла общность племен, говорящих на одной из самых ранних форм латинского языка. Еще интереснее то, что данные археологии подтверждают римское сказание о первом царе Лациума по имени Пик, считавшийся прорицателем и живший на римском холме Авентин.

Медный век, а затем и Бронзовый (III – II тысячелетия до н.э.) позволил усовершенствовать орудия труда. Великой ценностью были металлический топор или нож, пусть и медный, или пильные и сверлильные устройства. А плуг с покрытым медью или бронзой лемехом увеличивал производительность пахаря в десятки раз.

Плуг меняет все: земледельческий труд становится мужским. Главой семьи становится свободный мужчина, земледелец и воин, владеющий оружием. Так сложился патриархат. Металлы быстро, всего за пару тысячелетий, изменили жизнь людей. Основой выживания стали земледелие и скотоводство. Италики сеяли пшеницу, просо и ячмень, разводили свиней, овец и коз, реже – крупный рогатый скот, на котором, кстати, возили и пахали (мотыгу уже сменила соха и первые плуги). Ткали шерсть, выделывали кожи и сыры – кстати, само название «Италия» происходит от Vitellium, теленок, то есть Италия – это страна телят.

Уже во II тысячелетии до н.э. области Умбрии и Тосканы полны оливковых рощ. С этого времени можно говорить о формировании единой культуры Средиземноморья, основанной на зерновых, винограде и оливах – настоящей триаде экономических и культурных ценностей и даже символе идентичности. (Эта цивилизационная триада затем прорастет в христианской символике: причастие – это хлеб, вино и елей.) Питание было преимущественно растительным и основывалось на лепешках, кашах и хлебе, бобовых, вине, оливковом масле и овощах. Мяса ели немного, сыра – чуть больше. Хлеб надолго стал общим признаком цивилизованности.

Появились излишки продуктов. Если гончар из соседнего селения «знает слово» и его горшки бьются реже других, то он, возможно, отдаст свой товар за сыр, зерно или шерсть? Так зарождались ремесла, так ширился обмен между союзами родов и племен. А обширность контактов между общинами делало все племя прочнее, «связнее» и, стало быть, сильнее.

Но сильнее всего на развитии обмена сказалась редкость месторождений меди. Красный металл и изделия из него стали мерилом ценности. Они начали переходить из рук в руки и распространяться на большие расстояния.

 

Аноним После Рима. Книга вторая. Anno Domini 430‑800

Друзі не залишать!

Аноним 

 

После Рима. Книга вторая. Anno Domini 430‑800

 

AntiQuitas

 

 

 

 

 

 

Дорогой читатель!

 

Acta Diurna с удовольствием представляет второй том работы Гая Анонима «После Рима». Сразу скажу, что книга первая, с точ­ки зрения издателя, получила немалый успех – стартовый тираж разошелся практически мгновенно, менее чем за месяц, и нам при­шлось срочно делать допечатку, чтобы удовлетворить спрос. Не может не радовать, что наш просветительский проект «AntiQitas» очень быстро обрел немалую популярность – старания нашего сплоченного коллектива, включающего не только авторов, но и ху­дожников, дизайнеров, редакторов и прочих бойцов невидимого издательского фронта, не прошли даром.

Мы стараемся браться за «непопулярные» исторические темы, и такой подход себя вполне оправдывает. Античный Рим, со вре­мен эпохи Возрождения до нашего столетия включительно, вы­зывал интерес у читающей публики; из многочисленных книг мы многое знаем о Республике и ранней Империи, о Сулле и Марии, о Цицероне, Октавиане Августе или Антонии с Клеопатрой. Одна беда: внимание большинства авторов сосредоточивается на крайне узких отрезках римской истории, безусловно знаковых, но изрядно «затрепанных» в десятках и сотнях как историческо‑документальных, так и художественных трудов. Одному только Юлию Цезарю посвящены бесчисленные исследования, на разный лад перепева­ющие биографию великого римского полководца и диктатора...

Мы размышляли примерно следующим образом: если спрос на условную «античность» не иссякает, то почему нельзя взяться за малоизвестные и затронутые лишь в специализированной на­учной литературе периоды истории Древнего мира? Отчего бы не изложить эти события понятным и доступным каждому читате­лю языком, не ударяясь в излишнюю академичность, которая способна отпугнуть неподготовленного читателя? Перед нами стоит не столь уж давний пример: массовая научно‑популярная литера­тура советского периода, ориентировавшаяся на все социальные слои – рабочих и инженеров, врачей и колхозников, студентов и военных. Главное, чтобы человек хотел расширить свой круго­зор и стремился к знаниям, вроде бы необязательным в повсед­невной жизни, однако необходимым «для себя», для собственного удовольствия и развития.

Сказано – сделано. Концепция была принята, мы рискнули и получили качественную отдачу. Читателям понравилось. Вам стало интересно. Нашей же проблемой было не только опублико­вать добротный литературный материал и достойно его оформить с эстетической стороны, но и выдержать демократичную цену, до­ступную для любого покупателя. Как кажется, оптимальный ба­ланс найден: наши книги не стыдно поставить на полку, да и по­купка никого не разорит.

Если первый том «После Рима» охватывал два с половиной сто­летия, предшествовавшие катастрофе Западной империи, то книга вторая переносит нас во времена, наступившие вслед за глобаль­ным кризисом Средиземноморской цивилизации и гибелью антич­ного мира. Волной накатили так называемые Темные века – тер­мин не слишком корректный, но распространенный, – о которых в стандартном учебном курсе рассказывается в двух‑трех скупых абзацах.

Гай Аноним восполняет пробел в наших знаниях, повествуя о становлении варварских королевств, эволюции христианской церкви, общественно‑экономическом регрессе и прочих событиях, в итоге приведших к возникновению на обломках Западной Рим­ской империи принципиально новой общности – Европы, объе­диненной не по государственному, а по религиозному идентифи­кационному признаку.

Что ж, если не боитесь – вперед! С собой необходимо взять прежде всего добротное оружие: выжить в новом, чрезвычайно опасном и огрубевшем постримском мире можно, только приме­няя грубую физическую силу. Таковы реалии суровой и беспощад­ной эпохи, начавшейся после Рима.

Станислав Литвинов,

директор издательства Acta Diurna

430‑800 по Рождеству

ОТ «СОЛДАТСКИХ ИМПЕРАТОРОВ»

до Карла Великого

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Упадок Рима был естественным и неизбеж­ным следствием чрезмерного величия. Процве­тание стало причиной кризиса; предпосылки распада умножались по мере увеличения мас­штабов завоеваний, и как только время или военные поражения расшатали искусствен­ные опоры, изумительное сооружение рухнуло под тяжестью собственного веса.

Э. Гиббон

 

Предварение

 

По непреложному установлению природы расцвет всегда пред­шествует закату. Закат Римской империи начался сразу после ее наивысшего подъема по второй половине II века, когда завершил­ся так называемый Римский климатический оптимум. Снижение влажности и похолодание вызвали в европейской части империи экономические трудности, а сопутствующие эпидемии существен­но (на 7‑10 процентов) сократили население.

Участившиеся удары варваров по границам и непрекращаю­щийся конфликт с Персией до крайности обострили вопрос фи­нансирования обороны. Императоры нашли деньги на армию, последовательно снижая содержание драгоценных металлов в мо­нете, и это вызвало всеобъемлющий финансово‑экономический кризис.

Экономический крах ускорил упадок социального, культур­ного и торгового развития Запада Римской империи. Города пе­рестали расти, а численность населения во множестве городских поселений существенно сократилась. Восстановившая свое един­ство Римская империя смогла в IV веке компенсировать этот упа­док лишь частично.

Из первой книги читатель знает, что Западная Римская им­перия к 420‑м годам первого тысячелетия от Рождества Христо­ва лишилась густонаселенных территорий юга Галлии и Испании с развитыми производством и сельским хозяйством. Центральной власти больше не подчинялись Британия, Германия, север Галлии и Арморика (Нормандский полуостров). Римское войско обескро­вил кризис начала V века, а элиты оказались бездарными и безде­ятельными. Время Запада неумолимо истекало.

Напомним цепочку событий, приведших к столь печальным результатам. В 3761 году огромная масса готов, спасаясь от наше­ствия гуннов, перешла Дунай и вторглась на римские земли. Во­оруженное столкновение было неизбежным: 9 августа 378 года близ Адрианополя римляне были разбиты и потеряли цвет сво­ей армии. Погиб император Валент. Это была катастрофа: отны­не восточные провинции некому было защитить, они были раз­граблены готами, гуннами и другими мигрирующими племенами. Запад тоже остался без защиты, и в попытках отвести опасность империя допустила полную варваризацию армии. Власть в про­винциях оказалась в руках варварских военачальников на рим­ской службе.

Роковым для единства страны становится решение императора Феодосия I в. конце IV века разделить империю между сыновья­ми, Аркадием и Гонорием. Раздел на Западную и Восточную импе­рии уничтожил целостность государства, остававшегося единым лишь на бумаге, а разделение финансовых систем предсказуемо ухудшило обороноспособность.

В 406‑409 годах грянула новая беда: через Рейн и Дунай дви­нулись новые массы вандалов, свевов, готов и франков. В ходе этого кризиса армия Рима утратила 60 процентов живой силы, а в 410 году готы Алариха разграбили Рим, взяв много ценной до­бычи и пленников, в том числе сестру императора Галлу Плацидию. В том же 410 году император Гонорий направляет в главные города Британии рескрипт, который фактически признает, что римляне оставляют остров его судьбе – Альбион на столетия был потерян для европейской цивилизации...

Прошло еще несколько лет, и в 418 году император Гонорий вынужден разрешить готам поселиться в Аквитании на правах федератов.

Территории, отданные готам, могли прокормить ограниченное число людей. Оба императора понимали: если империю отрезать от зернового импорта, жить ей останется недолго. Следует любой ценой удержать средиземноморские порты Галлии и Испании, че­рез которые шли поставки африканского зерна.

Эти события говорят о длительном и глубоком упадке Запа­да империи.

 

• Ведущий признак упадка – деурбанизация. Жизнь горо­да – снабжение пищей и водой, удаление отходов, поддер­жание правопорядка – требует немалых организационных трудов, которые по силам лишь обществам с развитым ма­териальным производством, устойчивыми социальными иерархиями и определенной степенью сотрудничества социальных слоев. Историки считают степень урбанизации важным показателем развития государства. К V веку Рим­ской империи было уже не под силу поддерживать жизнь в ранее многочисленных городах Запада. Сельская жизнь и сельские порядки захватывали все больше территорий, где прежде шла городская жизнь...

• Второй показатель социального развития – грамотность населения. Но и здесь мы наблюдаем регресс Запада: чис­ло грамотных в западной части Римской империи к V веку снизилось, а число владеющих двумя основными языками культуры, латинским и греческим, снизилось критически. Языки античного мира замещались варварскими герман­скими диалектами.

• Третий показатель – обороноспособность, а именно со­вокупность военных технологий, уровень развития воен­ного дела, численность армии (зависящая от численности населения, готового и мотивированного взять в руки ору­жие), а также способность к организации и непрерывному снабжению всем необходимым огромных людских масс. Но и в этом принципиально важном вопросе наблюдался упа­док: к V веку численность армии сократилась, легионеров обучали из рук вон плохо, да и сама армия теперь практи­чески полностью состояла из наемников‑варваров под ру­ководством немногих офицеров‑римлян. Единственной мотивацией этих солдат были деньги и возможность пограбить население, римское или вражеское, без разницы.

Пока римские власти держали руку на пульсе событий, им уда­валось ограничить ущерб, нанесенный чужаками, а самих чужаков «приручить» землями, воинскими званиями и браками с отпрыска­ми римской знати. Империи даже удалось наладить военное сотруд­ничество с вестготами. Одно время казалось, что Римское государ­ство успешно трансформируется и обновляется, обретая новые силы.

Даже смута, внесенная союзом вандальских, аланских и свев‑ских племен, поначалу не представлялась бедой. Захватчики втор­глись через Рейн в 406‑407 годах и за десятилетие прошли через Галлию, уничтожая все на своем пути, и захватили Испанию.

Пиренейский полуостров отделяет от Северной Африки Ги­бралтарский пролив. Его ширина в самой узкой части составляет всего четырнадцать километров – такое расстояние отделяло обо­сновавшихся в Испании вандалов от богатейших провинций Рим­ской Африки, житницы Запада.

Утеря этих провинций означала бы прекращение снабжения оставшихся под властью империи европейских провинций, а, сле­довательно, и неминуемый крах.

 

 

 

Часть I

Крах

 

 

 

 

 

 

Наше воображение так давно привыкло преувеличивать многочис­ленность варварских сонмищ, по‑видимому, стремившихся с се­вера, что многим должна показаться невероятной незначитель­ность тех военных сил, с которыми Гейзерих высадился на берегах Мавритании. Вандалы, в течение двадцати лет проникшие от бе­регов Эльбы до Атласских гор, соединились под верховною властью своего воинственного короля, и с такою же властью этот король царствовал над аланами, которые на глазах одного и того же по­коления переселились из холодной Скифии в жгучий африканский климат. Возбужденные этой смелой экспедицией надежды привлек­ли под его знамена много готских удальцов, и немало доведенных до отчаянного положения провинциальных жителей попытались поправить свое расстроенное состояние таким же способом, ка­ким оно было разорено.

Э.Гиббон

 

 

ГЛАВА 1

 

Гейзерих Африканский

 

 

Пейзаж перед битвой за Африку

 

 

Наводить порядок в захваченной вандалами Испании в 422 году отправили армию из вестготов и римлян под командованием двух римских полководцев, Кастина и Бонифация.

Кампания чуть не сорвалась с самого начала: Бонифаций рас­сорился с Кастином и вместе со своими частями ушел в Африку. Оставшийся в Испании Кастин вначале одержал несколько побед, однако в 423 году умер император Гонорий, и на вакантный пре­стол забрался очередной узурпатор, по имени Иоанн.

Кастин поддержал Иоанна, рванулся в Равенну и уже видел себя главнокомандующим армией Италии: должность не только почетная, но и перспективная – в конце концов Иоанн может покушать несве­жих грибочков или случайно упасть на меч легионера. Жизнь узур­патора, как показывала практика минувших веков, крайне недолго­вечна, а ему на смену может прийти человек куда более достойный, опытный и, главное, обладающий поддержкой италийских легионов!

До Испании ли было Кастину, когда при императорском дво­ре конкуренты за должности, милости и власть начали очередную резню? Иоанн, в свою очередь, послал военачальника Флавия Аэция за подкреплением к гуннам.

Узнав о новых проблемах Рима, король вестготов Теодорих ре­шил, что пришло его время, и попытался расширить земли вест­готского королевства до выхода к Средиземному морю! Когда со­юзники‑вестготы внезапно ударили римлянам в тыл, испанскую операцию пришлось свернуть. Последовало тяжелое поражение. Империя, не имея сил наказать предавших ее вестготов, предпоч­ла сделать вид, что предательства просто не было.

Вандалы же, не теряя времени, захватили богатые регионы ис­панского юга, и прежде всего Бетику. Римская армия в это время подавляла очередное восстание багаудов в Галлии, с трудом сдер­живая франков и бургундов. Если от претензий Теодориха им­перии удалось кое‑как отбиться, то вандалов даже не пытались остановить.

С узурпатором Иоанном в 424 году покончили войска, сроч­но присланные из Константинополя, во главе с романизирован­ным готом Ардавуром и его сыном Аспаром. Иоанна казнили за три дня до возвращения Аэция с 60‑тысячным гуннским войском, которое вступило в сражение против Аспара. Узнав о провоз­глашении нового императора, Аэций покаялся и... был прощен. Гуннское войско богато одарили и отослали прочь, Аэций же был назначем magister militium Галлии.

Восточный император Феодосии II решил возвести на запад­ный престол своего семилетнего двоюродного брата Валентиниана, сына Галлы Плацидии, о жизни которой мы  подробно рассказали в книге первой. Мальчика провозгласили императором 23 октября 425 года, регентом при Валентиниане III стала его знаменитая мать, которая вновь обрела титул августы. Во внутренней политике она следовала старинной аксиоме, гласящей, что внутреннее единство империи важнее всего и что только общая солидарность римлян способна обеспечить победу над внешним врагом.

Галла Плацидия искусно поддерживала равновесие между во­енными и придворными кликами, не позволяя никому из амби­циозных полководцев и политиков взять верх. Разумная тактика позволила ей сохранить трон для сына, однако не уберегла импе­рию от новых гражданских войн.

Свары военачальников и придворных, выступления варваров и народные бунты были империи не в новинку. Но теперь, когда армия состояла из варварских наемников, налоговые поступления сильно сократились, а число врагов множилось, равновесие сил внутри и снаружи Западной Римской империи стало призрачным.

Было достаточно бросить на одну из чаш весов небольшой груз и...

Когда в 428 году умер король вандалов Гундерих[1], новым коро­лем стал его незаконнорожденный брат со странным именем Гейзерих (в некоторых источниках Гензерих) – caesar‑rix, «цезарь‑король». Именно он уничтожил хрупкий баланс и нанес Западной Римской империи смертельный удар.

 

Нового рикса вандалов не интересовали должности и титулы, его нельзя было подкупить. Он не хотел служить империи, он же­лал диктовать, властвовать и показать всей обитаемой вселенной превосходство и доблесть вандальского народа. Завоевание Африки было самым логичным решением для ванда­лов и аланов, занявших Испанию: захватив африканские провин­ции, они получали богатое и стратегически безопасное владение вдалеке от европейских армий римлян и готов.

Об Африке думал еще Аларих, в конце 410 года двинув готское войско к Мессинскому проливу для переправы на Сицилию, отку­да было проще перебросить армию на север Африки. Об Африке в 415 году грезил в Барцелоне Валия, преемник Атаульфа. О том, что захват африканских провинций лишает Западную Римскую империю львиной доли доходов, варвары если и не знали точно, то должны были догадываться: может быть, они и не умели чи­тать, но искусством считать деньги владели не хуже цивилизо­ванных римлян.

Когда вандалы в 406 году пересекли Рейн, они не ведали, где на­ходится Испания, и, скорее всего, не подозревали о близости ис­панского южного побережья к Африке. Союз масштабных предприятий по перекрытию хлебного снабжения важнейших для Рима регио­нов Европы.