Абсхаген, Карл Хайнц Abshagen, Karl Heinz Канарис Руководитель военной разведки вермахта. 1935-1945 (НАЧАЛО)

Друзі не залишать!

Абсхаген, Карл Хайнц Abshagen, Karl Heinz

Канарис

Руководитель военной разведки вермахта. 1935-1945

(НАЧАЛО)

---

Мои так называемые преступления — всего лишь фантазии глупцов. Нужно ли умному человеку преступать закон? Преступление — это вспомогательное средство политических простофиль… У меня были слабости, быть может, даже пороки, но преступления?!

Талейран в беседе с поэтом Ламартином

Предисловие

Вероятно, ни о какой другой известной личности времен Второй мировой войны не говорилось и не писалось так много противоречивого и неверного, как о главе военной разведки германского вермахта адмирале Вильгельме Канарисе. Ему посвящены сотни статей в немецких и зарубежных газетах и журналах, ему отводится важное место во многих книгах, опубликованных после войны. Но если непредвзято изучить всю эту обширную литературу, то можно убедиться, что правдивый образ шефа абвера как человека и государственного деятеля все еще не создан.

Типичной для массы посвященных Канарису печатных изданий следует считать книгу эмигрировавшего из Германии журналиста Курта Зингера под названием «Шпионы и предатели Второй мировой войны», опубликованную в США и в Швейцарии. Типичной она является из-за той бесцеремонности, с какой автор на трехстах страницах жонглирует фактами. Если верить Зингеру, почти за все, в чем обвиняют Гитлера, Геринга, Гиммлера, Гейдриха, Верховное командование вермахта и Генеральный штаб, ответственность несет только или в первую очередь Канарис, который к тому же якобы мог по своему усмотрению распоряжаться не только гестапо, но и целыми армиями и авиаэскадрильями. Читая сочинение Зингера, невольно приходишь к заключению, что Канарис в Третьем рейхе обладал не меньшей властью, чем сам Гитлер. Довольно серьезный английский ученый, профессор Тревор Роупер в своей книге «Последние дни Гитлера» называет Канариса сомнительным политическим интриганом, под чьим бездарным руководством абвер влачил паразитическое существование. Очевидно, Роуперу — при всем моральном осуждении — больше импонирует не абвер, а шпионско-террористическая организация Шелленберга. Из зарубежных авторов наиболее справедливую оценку шефу абвера дал бывший начальник французской контрразведки генерал Л. Риверт в статье, опубликованной в «Revue de defense nationale», в которой он довольно резко раскритиковал Курта Зингера. В ней генерал, безусловно настоящий профессионал, с рыцарской любезностью отдает должное личным и деловым качествам адмирала Канариса.

Естественно, имя Канариса встречается в многочисленных публикациях, принадлежащих перу участников немецкого движения Сопротивления. Появляется оно в разных контекстах и в дневнике Ульриха фон Хасселя, вышедшего в свет под названием «Другая Германия». В своем сочинении «До горького финала» другой участник движения Сопротивления, Гивиус, описывает несколько эпизодов, в которых Канарис играет определенную роль, и признает, что адмирал никогда не оставлял его в беде. Рудольф Пехель в книге «Немецкое Сопротивление» подчеркивает значение Канариса как противника Гитлера, выражает несогласие с несправедливыми обвинениями в адрес Канариса, проистекающими скорее из незнания подлинных обстоятельств, и указывает на настоятельную необходимость нарисовать правдивый портрет этого человека.

Непостижимым образом Канарису была уготована судьба со всех сторон подвергаться нападкам и оскорблениям. Если одни представляют его шпионом, честолюбцем и жестоким милитаристом, то другие — в том числе и бывшие сослуживцы адмирала — считают его предателем, который, по их мнению, нанес вермахту и немецкому народу кинжальный удар в спину.

Искренне стремясь быть объективным, я попытался правдиво описать жизненный путь и нарисовать выразительный портрет Вильгельма Канариса. Я старался развеять ложный ореол, которым наделили его сочинители шпионских и криминальных историй, и изобразить его симпатичным человеком, мужественным офицером, истинным патриотом, остающимся при этом европейцем и гражданином мира, каким я знал его лично и каким он предстал передо мной в ходе изучения обширного материала, собранного мною в последние годы.

Познакомился я с Канарисом довольно поздно, весной 1938 г., и мои встречи с ним сводились к редким, но весьма оживленным разговорам в узком кругу, во время которых всякий раз очень откровенно обсуждалась внешнеполитическая ситуация. Этих контактов оказалось вполне достаточно, чтобы распознать такие присущие адмиралу качества, как широта кругозора, удивительная способность к быстрому восприятию взаимосвязей, глубокое знание положения дел в других государствах и особенно в Англии, умение давать здравые политические оценки, сдержанный юмор. Однако свое право на изложение биографии Канариса я обосновываю не мимолетными личными встречами с ним, а беседами со множеством людей, близко соприкасавшихся с адмиралом по службе и в частном порядке и поделившихся со мной не только своими воспоминаниями и впечатлениями, но и предоставившими в мое распоряжение большое количество писем и деловых бумаг.

Очень жаль, что утрачен важный, предназначенный потомкам документ, в котором Канарис объясняет, почему он поступал именно так, а не иначе. Имеется в виду дневник, который он вел очень тщательно. После отстранения Канариса весной 1944 г. от руководства абвером значительную часть записей спрятал в надежном месте преданный ему офицер. Когда попытка переворота не удалась и этот офицер сам стал жертвой репрессий, его вдова, опасаясь, что в результате пыток и шантажа дневник может попасть в руки гестапо и дать основания для преследования других участников Сопротивления, все записи уничтожила. Дневник существовал в единственном экземпляре. Сперва Канарис делал записи собственноручно, а с лета 1939 г. текст под диктовку печатала в одном экземпляре его секретарша. Иногда Канарис разрешал своему сотруднику Остеру копировать наиболее интересные места для собственных мемуаров. Через несколько недель после 20 июля 1944 г. эти записи вместе с другими бумагами Остера были обнаружены в одном из сейфов в Цоссене. Среди них находились многочисленные описания подлостей и нелепостей, совершенных национал-социалистским режимом, а также планы его свержения и заметки, касающиеся движения Сопротивления. Помимо бумаг Остера, гестапо нашло дневники Канариса, относящиеся к периоду с марта 1943 г. по июль 1944 г. Согласно показаниям представителей высшего руководства службы безопасности (СД) на процессе в Нюрнберге, эти дневники незадолго до крушения Третьего рейха переправили в Австрию в замок Миттерштиль, где в начале мая 1945 г. сожгли. Уцелели лишь отрывочные сведения: Канарис изредка позволял некоторым начальникам отделов кое-что выписывать из своего дневника для служебных хроник. Только благодаря этому появилась возможность процитировать отдельные мысли Канариса в предлагаемой читателю книге.

Прежде чем взяться за перо, мне, как уже упоминалось выше, пришлось побеседовать с многими людьми, близко знавшими Канариса в разные периоды его жизни. С теми же, с кем по разным причинам мне не довелось встретиться лично, я вел оживленную и временами довольно обширную переписку. К сожалению, моим изысканиям препятствовало то печальное обстоятельство, что немало доверенных лиц адмирала, во время войны работавших вместе с ним, после 20 июля 1944 г. разделили его трагическую судьбу. Другие были убиты в боях.

Все опрошенные мною бывшие работники абвера говорили о своем шефе с глубоким уважением. Даже те, кто критически оценивал некоторые аспекты служебной или политической деятельности Канариса, отзывались с похвалой о его человеческих качествах. Многие называли его своим другом, а кто помоложе — наставником. При этом обнаружился чрезвычайно любопытный феномен: большинство моих собеседников и корреспондентов вполне серьезно уверяли, что пользовались безграничным доверием адмирала. Но чем дальше я продвигался в своем исследовании, тем яснее становилось: как раз люди, действительно близко знавшие Канариса и тесно с ним работавшие, хорошо сознавали, что им дано распознать лишь малую часть его истинной сути и мотивов поведения. Ближайшие доверенные лица прекрасно понимали, что Канарис никому не раскрывался до конца. По этой причине, видимо, у каждого из моих собеседников сохранилось свое собственное, не похожее на другие представление о бывшем шефе. Из моих разговоров со старыми друзьями и соратниками адмирала у меня сложился совершенно иной, отличный от прежнего образ Канариса. И передо мной встала нелегкая задача: из множества впечатлений об адмирале, воспринятых с разных ракурсов и при различном освещении, создать целостную и рельефную картину. Если бы я не помнил — пусть мимолетного — впечатления, какое произвела на меня эта многогранная личность, то сложность взятой на себя миссии могла бы привести в отчаяние. Во всяком случае, я должен признаться, что образ Вильгельма Канариса, созданный мною в меру своих знаний и способностей, является всего лишь эскизом. Я старался изобразить его как можно правдивее, насколько позволяли условия. Чтобы не испортить содержание книги разного рода анекдотичным материалом, мне пришлось ограничиться лишь фактами, существенными для характеристики адмирала Канариса, и отказаться от использования некоторых достоверных и весьма забавных эпизодов.

К. X. А.

Часть первая

И гордо реет флаг

Пролог

Время действия — на рубеже столетий. Век XIX отправляется на покой, грядет XX. И это не просто очередная пауза, которая в результате произвольного деления времени человечеством наступает через каждую сотню лет. С началом нового века целая эпоха уходит в небытие. Однако люди склонны не замечать, что началась новая эра, не хотят понять, что с XIX столетием кануло в прошлое буржуазное общество гуманистического либерализма с его оптимистическими взглядами на мир, со слепой верой в бесконечный прогресс человечества, с неудержимой предприимчивостью и ложным ощущением безопасности, с его терпимой формой национализма… Люди этого не замечают. Смутные подозрения некоторых, что не все так гладко, подавляющее большинство сограждан не мучают; это в одинаковой мере относится к ведущим и к ведомым, к умным и глупцам. Даже сам Освальд Шпенглер только тогда предает гласности свое давно составленное пророчество конца света, когда устои буржуазного существования, характерного для XIX века, уже потрясла первая крупная катастрофа.

Детей прошедшего столетия, которые еще хорошо помнят старый мир, это потрясение лишило всех материальных и нравственных ценностей, приобретенных в молодые годы, но только не унаследованного от предков оптимизма. Их время умерло, но они этого не знают, они живут, демонстрируя удивительную жизнеспособность. Им не верится, что привычная система мироздания, с которой они познакомились в юности, навсегда канула в Лету. Два десятилетия подряд пытаются они снова и снова склеить обломки разбитого жизненного уклада. Не обескураженные неудачами, упорно идут они назад к нормальному, как им представляется, порядку вещей, не желая понять, что нормы бытия, которые имеются в виду, утратили свое значение, а новое содрогающееся в предродовых схватках общество — им чуждое и враждебное — еще не родилось. А потому останутся тщетными все их усилия и стремления, но, быть может, они все-таки сообразят — одни раньше, другие позже, — что наступила новая эра, и попытаются начать с чистого листа.

Глава 1

Состоятельное семейство

Вильгельм Канарис родился в зажиточной семье. Убранство родительского дома свидетельствовало если не о богатстве, то о солидном достатке. Здоровый мальчик, появившийся на свет 1 января 1887 г. в местечке Аплербек (округ Дортмунд), был самым младшим из троих детей директора металлургического завода Карла Канариса и его супруги, Августы Амелии, урожденной Попп. Значительную часть своего детства Вильгельм Канарис провел в большом доме, расположенном в Дуйсбург-Хохфельде, куда семья переехала через несколько лет после его рождения. Здесь жизнерадостный мальчик имел все, о чем только может мечтать и чего желать ребячье сердце. Громадный сад вокруг дома был идеальным местом для детских игр в индейцев. В кустах можно было прятаться, а на высокие деревья — взбираться. На собственной теннисной площадке Вильгельм рано освоил эту игру, и до конца жизни она оставалась любимым занятием в редкие часы отдыха. Мальчик рос в дружной семье, родители его баловали. Отец, человек по натуре суровый и сдержанный, не раз смеялся над шутками и неожиданными выходками самого младшего из детей, своего любимца. «Где бы ни оказался Вильгельмхен, оттуда всегда слышался смех», — рассказывала сестра, которая, будучи старше на четыре года, постоянно заботилась о младшем брате. Мать тоже не могла устоять перед обаянием сына и с трудом сохраняла серьезное выражение лица, когда Вильгельм в ответ на ее осуждающий взгляд говорил: «Мама, сейчас твои глаза похожи на рентгеновские лучи».

В 1893–1896 гг. Вильгельм посещал подготовительную школу при реальной гимназии в Дуйсбурге, затем на Пасху поступил в младший класс. Проделывать длинный путь в школу пешком юному ученику не было нужды: туда доставлял его принадлежавший семье экипаж, который в полдень забирал его и привозил домой. С кучером у Вильгельма сложились отличные отношения. Когда в погожие летние дни семья в полном составе выезжала на природу, мальчик садился рядом с кучером и дорогой развлекал все общество своими оригинальными выдумками. Ему также приходилось быть и кучером. Еще в раннем возрасте Вильгельм, получив в подарок козла, научил его возить небольшую тележку, на которой разъезжал по саду. Когда мальчику исполнилось пятнадцать лет, отец подарил ему верховую лошадь. Так Вильгельм увлекся верховой ездой и со временем стал отличным наездником. На протяжении всей своей жизни он использовал любую возможность, чтобы проскакать на коне. Вильгельм любил лошадей — да и вообще животных — и умел с ними обращаться. Чуткий и ласковый подход помогал ему справляться даже с самыми норовистыми конями. Достаточно рано у него развилась, если можно так выразиться, «лошадиная интуиция».

Еще малышом Вильгельм демонстрировал удивительную наблюдательность и стремление докопаться до сути вещей, то есть способности, из-за которых он впоследствии, служа на флоте, получил прозвище «глазастый»{1}, что, видимо, и предопределило его будущую карьеру в качестве руководителя разведки. Ничто не ускользало от внимания мальчугана. Сопровождая свои наблюдения соответствующими комментариями, он не раз приводил взрослых в смущение.

Общая атмосфера, царившая в родительском доме и в тех кругах, в которых семейство Канарис вращалось, естественно, играла большую роль в формировании характера подростка. Оба родителя были людьми верующими, но не придерживались строго религиозных обрядов и не принадлежали к ревностным посетителям церкви. Предки Канариса были католиками, но, когда дедушка Вильгельма женился на протестантке, он принял ее веру. Хотя мать Вильгельма выросла в семье евангелистов, она скорее была расположена к католицизму. В церковь семья ходила только по большим религиозным праздникам, как это было принято у протестантов во времена модной либеральной теологии. Детей же воспитывали в духе христианских заповедей и непоколебимой веры, что жизнь человеческая во власти Небесных сил. Воспитывали в первую очередь не поучительными речами и наставлениями, а личным примером. Вильгельм Канарис всю свою жизнь был глубоко религиозным человеком, не отдавая предпочтения какой-нибудь конкретной конфессии. Позднее, уже будучи зрелым мужем, он часто посещал с двумя своими дочерьми евангелическую церковь в Далеме. Однако в последние, наиболее тяжелые годы жизни его сильнее притягивала мистическая атмосфера католических соборов; видимо, все-таки сказывалось материнское влияние.

Оба родителя Вильгельма были людьми высокоодаренными, с разносторонними интересами и широкими знаниями. Такой смышленый ребенок, как Вильгельм, мог почерпнуть много полезного из бесед со взрослыми во время, когда юный пытливый ум начинает критически воспринимать окружающий мир. То был период правления кайзера Вильгельма II и бурного развития экономики. В Рурском промышленном районе закладывались новые шахты, возводились более мощные доменные печи, строились металлургические заводы. Совсем еще молодой германский рейх за короткий срок превратился в ведущее индустриальное государство Европы. Быстро развивалась внешняя торговля, увеличивался военный флот, одетый в броню, выкованную в Руре. Колониальная политика Германии будоражила воображение в первую очередь молодежи.

Разумеется, все в доме Канариса были патриотами. Отец буквально преклонялся перед Бисмарком. В конфликте между старым канцлером и молодым и неопытным кайзером его симпатии целиком и полностью принадлежали основателю рейха. Вообще же в семье о политике говорили мало; пожалуй, только перед выборами в рейхстаг или по поводу каких-либо чрезвычайных событий слышали дети, как родители в разговорах между собой или с гостями затрагивали политические темы. При этом с выражением неодобрения упоминались разные имена: прогрессивного деятеля Евгения Рихтера, например, или социал-демократа Августа Бебеля. Сами взрослые Канарисы причисляли себя к национал-либералам, чья партия в то время доминировала в Рурском промышленном бассейне, опережая центристов, к которым принадлежало большинство промышленников-католиков. Смычка индустриальных магнатов с прусскими консерваторами произойдет лишь позднее.

Промышленное сообщество, в котором рос и воспитывался Вильгельм Канарис, не хотело иметь с социализмом ничего общего из-за пропаганды его сторонниками идей интернационализма и классовой борьбы. То были еще золотые времена ничем практически не ограниченной предпринимательской инициативы. Хотя владельцам предприятий волей-неволей приходилось мириться с существованием профсоюзов, они тем не менее считали себя настоящими хозяевами в стране, не лишенными, правда, патриархального чувства социальной ответственности. Часто наблюдавшееся быстрое — за несколько поколений — продвижение от наемного рабочего до заводчика или фабриканта препятствовало развитию в среде промышленников классового высокомерия. Классовая непримиримость пропагандировалась в низах и смогла пустить корни в западногерманском индустриальном районе лишь после того, как в местный состав кадровых рабочих влились «чуждые» элементы, переселившиеся из восточных областей.

Следы влияния этого окружения можно обнаружить в последующей биографии Канариса. Он навсегда сохранил неприязнь к марксизму, особенно к его крайним формам, но вместе с тем унаследовал глубокое чувство социальной ответственности, которое сопровождало его при переходе из гражданской в военную среду и выражалось в заботливом отношении к подчиненным любого ранга. Канарис не испытывал ни сословного высокомерия, ни классовой неприязни, а потому после революции 1918 г. легко общался с представителями любых партий, в том числе партии пролетариата. Поэтому его выступление против Гитлера было обусловлено более глубокими причинами, чем простое неприятие выскочки — «ефрейтора».

В семье Канариса военные традиции отсутствовали. Насколько можно было восстановить родословную — а нам удалось проследить ее вплоть до XVI столетия, — мы не отыскали среди предков адмирала ни одного боевого солдата. Типичные буржуа. Дедушка со стороны отца служил регентом на горном предприятии в окрестностях города Брилона в чине королевского горного советника. Заглянув еще дальше в прошлое, мы обнаружили множество чиновников, камеррата, одного директора льняной мануфактуры, несколько купцов, мастеровых и юристов. Родственники по матери жили в районе города Кобурга. Дедушка был главным лесничим Саксонского герцогства. Среди более далеких предков с этой стороны сельский элемент представлен сильнее, чем по отцовской линии. Углубившись еще немножко в прошлое, мы встретим в числе почтенных дам имена двух барышень: фон Поллгейм и фон Триеш или Дриеш, чьи фамилии указывают на их аристократическое происхождение. Однако это никак не меняет общего буржуазного характера генеалогического древа семейства Канарис. Даже при всей безудержной фантазии невозможно причислить адмирала Канариса к представителям помещичьей или военной касты, как иногда трактуется в некоторых произведениях, посвященных шефу военной разведки.

Чужеземное звучание фамилии Канарис послужило поводом к многочисленным спекуляциям относительно происхождения ее носителя. Даже Ганс Бернд Гизевиус, который должен бы знать истину, в своей книге «До горького финала» именует Канариса «маленьким левантинцем». Часто немецкого адмирала принимали за потомка или близкого родственника известного героя национально-освободительной борьбы и в последующем греческого премьер-министра Константиноса Канариса. Согласно вполне достоверным сообщениям, сам кайзер Вильгельм II на полях доклада тогдашнего командира подводной лодки Вильгельма Канариса о потоплении вражеского транспорта сделал пометку: «Это потомок греческого борца за освобождение?» Как это ни парадоксально, но члены семьи будущего адмирала какое-то время были уверены, что являются родственниками отважного грека. На рубеже веков в буржуазных семьях еще не было принято интенсивно изучать историю собственного происхождения. Канарисы, конечно, сознавали чужеземное звучание своей фамилии и считали, что, должно быть, в очень давние времена их предки откуда-то переселились в Германию. Схожесть имен позволяла предположить некое родство с греческим героем. В начале нового столетия отец и мать Канариса воспользовались своей поездкой в Грецию, чтобы посетить «родственников» в Афинах, принявших их очень радушно. Родители даже приобрели копию статуи героического «предка», воздвигнутой в Афинах, и отослали ее в Дуйсбург, где она заняла почетное место в доме директора металлургического завода. Можно не сомневаться, что рассказы о великих делах знаменитого «родственника» не только окрыляли живое воображение молодого Вильгельма Канариса, но и укрепили его в решимости стать морским офицером и совершать подвиги. И после, когда Канарис все точно знал о своем происхождении и уже нисколько не сомневался, что в его жилах нет ни капли греческой крови, он со свойственным ему добродушным юмором подшучивал над своими греческими корнями. Цветная гравюра с изображением Константиноса Канариса висела в его доме в Шлахтензее, и он охотно показывал ее своим гостям.

Позднее Вильгельм Канарис много внимания уделял изучению семейной родословной. Проведенное по его поручению исследование помогло точно установить, что его далекий предок, Томас Канарис, в последнем десятилетии XVII века переселился с братьями из Салы (местечко близ итальянского озера Комо) в Германию и проживал в Бернкастель-Кусе, где женился на дочери приехавшего из этой же местности итальянца Пурицелли. Вообще итальянские иммигранты, которых тогда было много на западе и юге Германии (достаточно вспомнить имена Караччиоло, Брентано и т. п.), еще долгое время держались вместе. Прапрадед адмирала камеррат Франц Канарис в 1789 г., примерно через сто лет после переезда упомянутого родоначальника Томаса Канариса, вступил в брак с Джоанеттой, дочерью доктора юридических наук Фридолина Мартиненго, служившего в верховном суде. Различные ветви генеалогического древа семейства Канарис в Германии подробно описаны Петером Гебхардтом в книге, изданной в частном порядке и снабженной таблицами и схемами. В ней также отражена отцовская линия в Италии до 1506 г., когда в документах упоминается некий Гаспар Канарис. Не исключено, что эта линия может быть продолжена до XIV века, поскольку соответствующие записи имеются и в миланских архивах. Книга подготовлена по инициативе Вильгельма Канариса. В первый день 1942 г. адмирал получил от полковника (впоследствии генерала) Чезаре Аме, тогдашнего шефа военной информационной службы итальянского главного командования, роскошно изданный труд о родословной семейства Канарис-Канаризи с факсимильными отпечатками документов, содержащих сведения о представителях различных ветвей уважаемого в Северной Италии рода и с фотографиями принадлежавших им с давних пор домов и других владений.

В упоминавшейся выше книге Гебхардта, между прочим, говорится, что полностью отрицать всякую связь между немецкими и греческими Канарисами не стоит, хотя речь не идет о наличии родственных уз между Вильгельмом Канарисом и греческим борцом за свободу. Просто греческие Канарисы тоже являются выходцами из Северной Италии, избравшими новым местом жительства остров Псара в Эгейском море. Как видно, все члены рода Канарисов испокон веков испытывали непреодолимую тягу к перемене мест. Любопытно, что и среди предков Наполеона I была одна женщина по фамилии Канарис. Как выяснил Гебхардт, дедушка императора, Джузеппе Буонапарте, состоял в браке с Марией Саверией Паравичини, чья мать Николета была урожденная Канарис. Поскольку Паравичини происходят из Северной Италии и некоторые представители семейства жили у озера Комо, не исключено, что Николета Канарис и Вильгельм Канарис — отпрыски одной династии.

Устранив всякие сомнения относительно итальянских корней семьи Канариса, можно заметить, что за двести лет пребывания на немецкой земле — а именно столько прошло до рождения Вильгельма Канариса — она полностью ассимилировалась. Если взглянуть на схему родословной, то легко заметить, что среди предков адмирала значительно больше немцев, чем итальянцев. И тем не менее некоторыми удивительными качествами своего многогранного характера он обязан именно этим итальянским предкам: странным сочетанием безудержной фантазии с невероятным пониманием реальностей, сдержанным, иногда даже мрачным юмором, порой похожей на тоску по родине любовью к странам Средиземноморья — Испании, Италии, Греции — и интуитивным пониманием образа мыслей латинских народов. Еще одно качество адмирала напоминало о когда-то покинутых солнечных широтах — неизменная потребность в тепле и почти болезненное отвращение к холоду, побуждавшее его даже в жаркие дни выходить на улицу в пальто.

В реальной гимназии Вильгельм Канарис зарекомендовал себя прилежным и любознательным учеником. Довольно рано проявилась его способность к усвоению иностранных языков, и по своим знаниям английского и французского он значительно опережал большинство остальных школьников. Любил читать, предпочитая историческую тематику и книги, расширявшие его познания о чужих странах. Благодаря своей феноменальной памяти Вильгельм легко запоминал и классифицировал прочитанное, чтобы, когда необходимо, вновь воскресить нужные сведения. И в более поздние годы любившие дядю Вильгельма племянники по-прежнему боялись его «всезнайства», которое могло привести в смущение всякого менее одаренного человека.

Как мы уже убедились, у родни Канариса не было никаких офицерских традиций. Кроме того, в общественных кругах, тесно связанных с бурно развивающейся экономикой, карьера профессионального военного не пользовалась популярностью. Руководители промышленного производства с известным предубеждением относились к помещичьим отпрыскам в армии, а офицеры из аристократов величали промышленников «торгашами» и «слесарями». Владельцы индустриальных предприятий не сомневались в необходимости иметь сильное войско для обеспечения безопасности рейха; их сыновья по возможности проходили службу в «хороших» полках и становились офицерами резерва. Отец Вильгельма сам дослужился в немецких саперах до старшего лейтенанта резерва и высоко ценил дисциплину и порядок. Однако серьезных глав семей, приученных самостоятельно зарабатывать на жизнь и точно все рассчитывать наперед, ничуть не соблазняла «малодоходная» офицерская карьера как пожизненная профессия для собственных сыновей. Благосклоннее, чем офицерский корпус сухопутных войск, общество воспринимало командный состав военно-морского флота, где не столь явственно давали себя знать «феодальные» пережитки и сословные предрассудки. И все-таки отец колебался, не зная, стоит ли одобрить стремление младшего сына служить в морском флоте. Не успев принять окончательного решения относительно выбора профессии для Вильгельма, отец, еще не старый (ему исполнилось только 52 года), внезапно умер от сердечного приступа осенью 1904 г., находясь на лечении в Бад-Наухейме. Следующей весной Вильгельм окончил реальную гимназию в Дуйсбурге, успешно сдав экзамен на аттестат зрелости. Мать не препятствовала его желанию стать морским офицером, и 1 апреля 1905 г. Вильгельм Канарис поступил в Киле в Королевский морской корпус.

Глава 2

Молодой офицер

Обучение в морском корпусе требовало от будущих морских офицеров значительных физических и умственных усилий. За короткий общевойсковой подготовкой на суше следовало девятимесячное заграничное плавание на учебном судне сначала по северным морям, а затем по Средиземному морю или в водах Атлантического океана, омывающих Вест-Индию. В 1905 г. в качестве учебных судов использовались парусные фрегаты, дополнительно оснащенные вспомогательными двигателями. Помещения для кадет были довольно примитивными, морская служба — суровой и утомительной. Физические нагрузки перемежались с теоретическими занятиями. Изучали навигацию, разные виды вооружений, а также приобретали другие, необходимые для будущих флотских офицеров знания. Невысокого роста, худощавый, Канарис оказался достаточно сильным и выносливым, чтобы справляться со всеми обязанностями. От природы высокоодаренный и сообразительный, он легко усваивал теорию, без труда выдерживая любые экзамены. Испытывая отвращение к так называемой шагистике, Вильгельм тем не менее умел подавлять это чувство и вел себя так, чтобы не вызывать нареканий со стороны своего начальства. Один из бывших товарищей Вильгельма, знавший его еще в первые годы службы в морском корпусе, рассказывал, что уже тогда у Канариса проявлялись личные качества, которые впоследствии стали отличительными чертами его характера. Он, по словам собеседника, быстро все усваивал, не торопился с выводами и редко выходил из себя. И верно, на протяжении всей жизни Канариса отличали естественная сдержанность и умеренность во всем. Не следует, однако, думать, что он был скрытным человеком и честолюбцем. Напротив, Вильгельм зарекомендовал себя хорошим товарищем, охотно участвовал в юношеских проказах, которые свойственны молодежи 16–20 лет, испытывающей естественную потребность дать выход накопившейся энергии. Ему доставляли удовольствие веселые морские «байки», независимо от того, слушал ли он или рассказывал сам. Другими словами, при первом же выходе из тесного семейного круга в большой внешний мир успешно прошел проверку на пригодность присущий Вильгельму юмор. Этот неброский, лукавый юмор и постоянная готовность прийти на помощь всякому попавшему в беду, вероятно, в какой-то мере предопределили, что Канарис в своей «команде» скоро стал одним из тех, кому принадлежала не совсем четко очерченная, но ведущая роль, как это обыкновенно бывает в любой учебной группе кадет, среди молодых офицеров или студентов и вообще в каждом коллективе молодых людей.

После окончания морского кадетского корпуса и присвоения звания морского фенриха теоретическое и практическое обучение Вильгельм продолжил в стенах морского училища, расположенного также в Киле. Снова тренировки с различными видами вооружений, затем, с осени 1907 г., служба на крейсере «Бремен», который курсировал в водах Западной Атлантики вдоль берегов Центральной и Южной Америки. Через год Канарису присвоили звание лейтенанта и назначили адъютантом командира корабля. В то время, как и ныне, революции и военные перевороты были в странах Латинской Америки обычным явлением, повседневной пищей политического бытия. Корабли крупных морских держав должны были заботиться о том, чтобы в частых вооруженных конфликтах не пострадали их экономические интересы, и о защите жизни и имущества своих граждан. С позиций адъютанта командира Канарис имел широкие возможности изучать политическую подоплеку всех этих событий, и, воспользовавшись предоставившимся шансом, он основательно познакомился с историей, культурой и особенностями общественной жизни испано-американского мира. Здесь Канарис сделал первые шаги в познании испанского языка, которым потом владел в совершенстве. Тогда же он приобрел первые навыки искусства обращения с людьми и ведения дипломатических и квазидипломатических переговоров. Благодаря свойственному ему такту и тонкому чутью Канарис добился хотя и небольших, но все же заметных успехов на политическом поприще, и неудивительно, что однажды молодой лейтенант не без известной гордости прикрепил себе на грудь орден Боливара, которым его наградило одно южноамериканское правительство.

Позднее некоторые сослуживцы Канариса утверждали, что из него якобы так и не получился настоящий морской офицер, что он был не столько моряком, сколько политическим интриганом. Как заявил Дёниц, давая показания перед международным военным трибуналом в Нюрнберге, Канарис вовсе не походил на остальных флотских офицеров, и он, Дёниц, ему не доверял. Высказывания офицеров, близко знавших Канариса перед Первой мировой войной и во время ее, звучат совсем иначе. По их словам, Канарис не принадлежал к числу бесшабашных сорвиголов, его трезвый рассудок сдерживал эмоции; прежде чем что-то предпринимать, он всегда оценивал степень риска, но если признавал какие-то меры необходимыми, то действовал решительно.

С крейсера «Бремен» Канариса перевели вахтенным начальником на торпедный катер в Северном море. Служба на этом маленьком судне была трудной и даже в мирное время — опасной. Ее справедливо считали высшей школой морского искусства. Как оказалось, Канарис абсолютно невосприимчив к морской болезни, которая на торпедном катере в плохую погоду не щадила даже бывалых моряков.

Осенью 1912 г. он вновь совершил загранплавание, уже на крейсере «Дрезден». Корабль находился в Восточном Средиземноморье с задачей — в начавшейся войне Балканских государств против Турции — защищать немецкие интересы. При этом Канарис получил хорошую возможность досконально изучить проблемы Балкан и морских проливов. Его увлекала пестрая уличная жизнь Стамбула, но ничуть не меньше — причудливая политическая конфигурация, сложившаяся вокруг бухты Золотой Рог. Он также неоднократно обсуждал с местными немцами вопрос строительства железной дороги на Багдад.

На следующий год, после короткого пребывания в родном порту, «Дрезден» отплыл курсом на Веракрус, чтобы сменить «Бремен» и занять его место на вахте вдоль атлантического побережья Центральной и Южной Америки. Так Канарис вернулся в знакомые места и к известным проблемам. Командиру «Дрездена», капитану 1-го ранга Кёлеру, опыт Канариса — к тому времени уже старшего лейтенанта — пришелся, разумеется, как нельзя кстати. А решать приходилось очень непростые задачи. В Мексике бушевала очередная революция. Шли ожесточенные бои между войсками президента Уэрты и отрядами мятежников за город Тампико. Большинство иностранных боевых кораблей покинули реку Тампико, только «Дрезден» упорно стоял на якоре в 30 морских милях от устья вверх по реке, несмотря на угрозу мятежников залить реку нефтью из огромных портовых резервуаров и затем ее поджечь. В результате «Дрезден» смог принять на борт многие сотни беженцев из числа граждан США и позднее передать их командующему американской эскадрой, стоявшей на внешнем рейде. В июле 1914 г. президент Уэрта подал в отставку, и «Дрездену» поручили доставить его в Кингстон (Ямайка). При выполнении этого трудного задания, требовавшего знаний местных условий и известного такта, Канарис активно помогал командиру корабля.

Покинув Кингстон, крейсер «Дрезден» направился в воды острова Гаити, где встретился с крейсером «Карлсруэ», который пришел сменить «Дрезден» и взять к себе его командира. Предполагалось, что затем «Дрезден» вернется в Киль.

Но тут разразилась Первая мировая война, и все планы изменились. Крейсер получил приказ перекрыть пути движения союзнического торгового флота вблизи южноамериканского континента. Действия «Дрездена» не были особенно успешными. Турбинные двигатели крейсера потребляли такое огромное количество угля (у корабля не было машин, работающих на жидком топливе), что процесс загрузки бункеров в открытом океане с вспомогательных судов перечеркивал всякие тактические и стратегические планы. В начале октября 1914 г. возле острова Пасхи в Тихом океане «Дрездену» удалось присоединиться к эскадре адмирала графа Шпее и принять участие в победоносном бою близ Коронеля. Затем «Дрезден» вместе с крейсером «Лейпциг» коротко посетил Вальпараисо, чтобы набрать пресной воды и запастись свежей провизией: команда уже много недель питалась солониной и консервированными продуктами.

С того времени сохранилось два письма Канариса, адресованные матери и написанные 2 ноября, сразу же по окончании сражения у Коронеля, и 12 ноября, перед прибытием в Вальпараисо. Оба письма — типичные образцы его деловой спокойной манеры сообщать о своих военных переживаниях и взглядах на некоторые вещи, и потому считаю целесообразным привести здесь несколько коротких выдержек. Закончив ясное, деловое изложение хода сражения, Канарис 2 ноября добавляет: «Меня очень порадовало, как держалась наша команда. Ни у кого я не заметил ни малейшего страха или волнения. Было много спокойнее, чем во время инспекций и маневров в мирное время». Значение морского боя он оценивал со сдержанным оптимизмом: «Разумеется, очень кстати успех, который даст нам короткую передышку и, возможно, повлияет на общую ситуацию. Хотелось бы надеяться, что дело и дальше так пойдет». Через десять дней Канарис высказывает свое мнение по поводу сообщения, доставленного крейсером «Шарнхорст» из Вальпараисо, согласно которому французский фронт оказался прорванным, а английские министры были смещены со своих постов. В этой связи он сухо замечает: «Надеюсь, что эти известия не совсем чья-то выдумка» — и продолжает: «По-видимому, пока нет никаких шансов на мир. Пожалуй, пройдет еще немало времени, прежде чем Англия прекратит сопротивление». Дальнейшая фраза позволяет заключить, что и новый командир корабля, капитан 2-го ранга Людеке, принявший командование у острова Гаити, ценил опыт и знания Канариса в южноамериканских делах. В письме, в частности, говорится: «Командир ведет себя по отношению ко мне весьма тактично и всегда очень любезен. Он предоставляет мне много свободы и постоянно советуется со мной».

После победы у Коронеля передышка для эскадры графа Шпее оказалась действительно очень короткой. Командование британским флотом нажало на все мыслимые рычаги, чтобы загладить неприятную для престижа Англии неудачу. И вот 8 декабря немецкая эскадра столкнулась у Фолклендских островов с превосходящими силами англичан. В развернувшемся сражении были потоплены все германские боевые корабли, спасся благодаря своей высокой скорости только «Дрезден». Зиму 1914/15 г. крейсер, страдавший от недостатка угля и провианта, прятался среди островов архипелага Огненная Земля. Лишь после доставленных с огромным трудом угля и продовольствия командир «Дрездена» смог думать об активных боевых действиях. И опять крейсеру не повезло. 9 марта 1915 г. корабль бросил якорь в чилийских территориальных водах у острова Мас-а-Тьерра, поскольку кончились запасы угля. Внезапно вблизи появился английский крейсер «Глазго», далеко превосходивший «Дрезден» в артиллерийском вооружении, и открыл огонь. Командир немецкого крейсера направил к англичанам в качестве парламентера старшего лейтенанта Канариса. Сложилась довольно драматическая ситуация, своего рода эпилог к сражению у Коронеля и у Фолклендских островов. В первом случае удалось спастись только «Глазго», во втором — «Дрездену». Драматически складывались и переговоры с командиром британского корабля. Канарис обратил его внимание на тот факт, что «Дрезден» находится в территориальных водах Чили, сохраняющей нейтралитет, а потому артиллерийский огонь по немецкому крейсеру есть нарушение международного права. Английский капитан ответил коротко и ясно: «У меня приказ: уничтожить «Дрезден» в любом месте. Все остальное урегулируют дипломаты Великобритании и Чили». Канарис вернулся на свой корабль ни с чем, и бой возобновился. Под ураганным огнем «Глазго» команда «Дрездена», открыв кингстоны, потопила крейсер, и была (в том числе и Канарис) интернирована чилийскими властями. Лучше всех о морской сноровке и дипломатическом мастерстве Канариса, проявленных им в начальной фазе Первой мировой войны на крейсере «Дрезден», отозвался его сослуживец того периода, который сказал: «Я нисколько не сомневаюсь, что мы на нашем «Дрездене» никогда не продержались бы и до марта 1915 г., если бы не Канарис, который все великолепно продумывал и проявлял чудеса изобретательности».

Раненых с «Дрездена» отправили в Вальпараисо, остальных офицеров и матросов — в лагерь интернированных на острове Куирикуина. Не в силах выносить вынужденного лагерного безделья, Канарис решил бежать и вернуться в Германию. О том же мечтали и некоторые из его товарищей по несчастью. Но никто из них не обладал такими благоприятными предпосылками для достижения успеха, как Канарис, который в совершенстве владел испанским языком и мог легко затеряться среди местного населения Южной Америки. Канарис получил согласие своего командира, который поручил ему, в случае удачи, доложить вышестоящему начальству в Германии о последних месяцах плавания «Дрездена» и обстоятельствах его гибели.

Побег был равен высшему спортивному достижению. Сначала в гребной лодке Канарис добрался до материка, затем продолжил путь по суше, большей частью верхом на лошади, перевалил через Анды и Рождество праздновал уже в Аргентине в доме немецкого поселенца Бюлова. В Буэнос-Айрес он уже прибыл как молодой чилийский вдовец по имени Рид Розас, который направляется в Голландию, чтобы принять наследство от родственников матери-англичанки. Чилийский паспорт Канариса был в порядке и не вызывал подозрений. С билетом в кармане он занял место на пароходе «Фризия» голландской компании «Ллойд». Во время плавания некоторые пассажиры косились друг на друга с недоверием. Какой-нибудь швейцарец или голландец вдруг начинали казаться не настоящими. Но никому и в голову не приходило, что чилиец Рид Розас, который вскоре после отплытия из Буэнос-Айреса подружился со многими британскими подданными и старался использовать благоприятную возможность, чтобы освежить знания родного языка своей матери, вовсе не тот, за кого себя выдает. Как и ожидалось, недалеко от берегов Европы пароход задержали английские сторожевые суда и отконвоировали его в Плимут, где чиновники английской службы безопасности подвергли пассажиров «Фризии» тщательной проверке. И этот неприятный экзамен Канарис выдержал без осложнений, хотя некоторым его попутчикам пришлось сменить свои пароходные кабины на тюремные камеры, где их ожидали обстоятельные допросы. Насколько Канарис был вне подозрений, можно судить по такому эпизоду: один английский чиновник попросил его помочь выяснить, действительно ли человек, выдававший себя за чилийца из Вальпараисо, говорит на местном диалекте. Многие пассажиры-англичане настойчиво приглашали Рида Розаса после завершения дела с наследством посетить их в Англии. Он горячо благодарил за приглашения, но, по понятным причинам, воспользоваться ими не мог. Он был просто счастлив, когда пароход, наконец, покинул Плимут и взял курс на Роттердам.

Несколько дней спустя Канарис, не без труда преодолев с чилийским паспортом голландско-германскую границу, уже сидел в гостиной тетушки Доротеи Попп в Гамбурге. Он провел всю ночь в дороге и выглядел крайне утомленным и невыспавшимся. Теперь, когда трудности и опасности рискованного побега были позади, дало себя знать многомесячное нервное напряжение. Он дрожал с ног до головы, не хотел ни есть, ни спать. Не дав себе по-настоящему отдохнуть, Канарис отправился дальше, чтобы явиться к своему начальству и выполнить поручение командира.

Глава 3

«Мадридский этап»

Летом 1916 г. Канарис под именем Рида Розаса объявился в Испании. Нам неизвестно, каким путем он добрался туда, преодолев английскую блокаду. Чилийский паспорт, сослуживший ему добрую службу во время путешествия из Вальпараисо на родину, был и теперь неплохим прикрытием. Стоит ли удивляться, что руководство военно-морского флота избрало молодого офицера, сумевшего преодолеть английский контроль и ловко сыграть роль гражданина южноамериканской нейтральной страны, для выполнения в Испании задания, требовавшего наличия именно тех талантов, которые Канарис столь убедительно продемонстрировал? Начальником «Мадридского этапа» — так Канарис и его сослуживцы называли место своей работы — был немецкий морской атташе капитан 3-го ранга фон Крон, который из-за ранения, полученного при подавлении «боксерского восстания» в Китае, ушел в отставку, но с началом войны был вновь призван на службу в ВМС. Через свою молодую жену, которая родилась и выросла в Португалии, чей отец играл видную роль в экономике Пиренейского полуострова и являлся почетным консулом одной южноамериканской республики, Крон располагал обширными связями в испанском обществе и международных кругах Мадрида.

А Мадрид в тот период был центром политического и военного шпионажа всех воюющих держав. Для немецкой военной разведки Испания (помимо Швейцарии) представляла собой чрезвычайно удобный пункт наблюдения за всем происходящим во Франции. Немецкий военный атташе Калле руководил агентурой, работавшей против Франции, а главной задачей морского атташе было наблюдение за союзническими военно-морскими силами и в первую очередь за британским флотом и его главной базой — Гибралтаром, за передвижением судов союзников и нейтральных государств для планирования подводной войны и организации снабжения немецких подводных лодок и вспомогательных крейсеров из испанских портов. Иногда задания обоих атташе как бы пересекались, и можно с полным правом утверждать, что естественное и желательное сотрудничество двух «факультетов» порой становилось более интенсивным, чем было полезно для дела. Поэтому их задачи во многом не совпадали, и морской «факультет» не имел ничего общего с разоблаченной во Франции и казненной в Париже немецкой шпионкой-танцовщицей Мата Хари, имя которой и постигшая ее судьба стали известны всему миру. Истории о ее связи с Канарисом являются чистой выдумкой.

Канарис занимался главным образом поиском в испанских портах и вербовкой людей, способных выполнять особые поручения немецких ВМС — наблюдать за передвижением судов и собирать нужную информацию в беседах с моряками союзнического торгового флота. Кроме того, в его обязанности входило устанавливать контакты с торговцами и владельцами каботажных судов, готовыми снабжать немецкие подводные лодки и надводные корабли топливом, провиантом и другим корабельным имуществом. Ни атташе, ни его официальные сотрудники не могли заниматься этим сами, а вот чилиец английского происхождения вполне подходил для выполнения подобных поручений. Помимо чилийского паспорта, у него был целый ряд других нужных качеств: хорошее знание испанского языка, понимание образа мыслей южанина, невероятно терпеливое отношение к неизбежным в Испании проволочкам и бесконечным откладываниям решения на завтра и послезавтра.

Все свои письменные работы, особенно доклады в Берлин в вышестоящие служебные инстанции, Канарис готовил в доме фон Крона, где его охотно принимали и во внеслужебное время. Свое место жительства ему приходилось часто менять. Всякий раз адрес Канариса был известен только узкому кругу сотрудников Крона. Официально не связанный с германским посольством, Канарис тем не менее на разных светских мероприятиях часто встречался с послом принцем Ратибором и членами его семьи, с важными сотрудниками посольства, в том числе с советником графом Бассевитцем, секретарем фон Шторером (он позднее, во время Второй мировой войны, был послом в Мадриде), с перебравшимся из Танжера в Мадрид вице-консулом Цехлином (впоследствии пресс-шеф в министерстве иностранных дел). Посольство на Калле Кастельяна было чем-то вроде клуба избранных. В те дни самого посла, его жену и многочисленных дочерей очень тепло принимали в кругах испанской знати и в светском обществе Мадрида. Что касается отношения испанцев к воюющим сторонам, то в этом вопросе у них не было единого мнения. Если король Альфонс XIII, стремившийся удержать страну на нейтральных позициях, симпатизировал, по слухам, Германии, то значительная часть испанцев была на стороне союзников. К этому же лагерю примыкали и такие влиятельные члены правительства, как, например, министр иностранных дел граф Романонес.

Несмотря на свою молодость, Канарис на многих представителей различных слоев населения, с которыми он сталкивался по работе или на светских приемах, производил впечатление личности сильной, зрелой и самостоятельной. Иной собеседник с изумлением вдруг отмечал на моложавом лице Канариса два больших голубых глаза, взгляд которых, казалось, проникал в самую глубь души. Впрочем, будучи по натуре очень серьезным, значительно серьезнее своих сверстников, он вовсе не чуждался веселых сборищ и развлечений, когда позволяли обстоятельства.

Со своей работой Канарис справлялся очень успешно. За короткое время ему удалось заручиться полным доверием своего начальника фон Крона. Близко общаясь со многими испанцами всех сословий, он проникся глубокой симпатией к испанскому народу, которую сохранил на всю жизнь и которая в более поздние годы приобрела не просто личное, а уже историческое значение. За год с небольшим пребывания в Испании Канарис заложил основы дружбы и доверительных отношений с некоторыми людьми, которые двадцать лет спустя заняли руководящие посты в правительстве и в вооруженных силах своей страны. Несмотря на большие успехи и важные знакомства, Канарис не чувствовал себя в Испании счастливым. В здешнем климате с его чрезвычайно жарким летом и неприветливой — по крайней мере, на кастильском плато и на западном побережье — зимой он очень страдал от приступов малярии, которую подхватил в Южной Америке. Но вероятно, еще сильнее молодого офицера мучило сознание, что его место не в спокойном «Мадридском этапе», а на фронте. И хотя фон Крон не хотел расставаться с Канарисом, он не стал противиться его естественному желанию и поддержал просьбу о переводе на активную военную службу. Берлин не возражал, и Канарис выехал в Германию.

И опять ему пришлось воспользоваться чилийским паспортом на имя Рида Розеса. Чтобы как-то объяснить свою поездку, Канарис стал выдавать себя за больного туберкулезом, рассчитывающего в Швейцарии вылечиться от недуга. Изнуренный приступами малярии, он выглядел очень правдоподобно. Один из испанских католических священников, с которым Канарис сдружился, вызвался его сопровождать в долгом и опасном путешествии по югу Франции и Северной Италии. Поначалу все шло как будто гладко. Границы испано-французскую и франко-итальянскую миновали благополучно. Но непосредственно перед швейцарской границей, на железнодорожной станции Домодоссола, обоих путников арестовали. Вне всякого сомнения, энергичная деятельность Канариса в Испании не ускользнула от внимания контрразведывательных органов союзников, и его маскировка под чилийского гражданина, по-видимому, не выдержала проверки. А не арестовали его еще раньше, уже при вступлении на французскую территорию, только потому, что уехал он внезапно и скрытно. Ориентировку о розыске и задержании фальшивого Рида Розаса итальянская служба безопасности получила как раз вовремя.

И вот Канарис сидит в итальянской тюрьме, сопровождавший его священник тоже угодил за решетку. Допросы велись непрерывно. Вновь и вновь пытались итальянские следователи сбить арестованных с толку. Канарис твердо придерживался своей легенды, священник тоже его не выдавал. Чтобы доказать свое болезненное состояние, Канарис в камере прикусывал себе губы и плевал кровью в плевательницу.

К счастью, контрразведке противника не было известно истинное лицо арестованного, хотя никто не сомневался, что он немецкий шпион. Пребывание в тюрьме затягивалось. Канарис упрекал себя за то, что действовал недостаточно осторожно и, кроме того, навлек беду на голову испанского священника. Собственная судьба казалась ему уже окончательно решенной. Не сама смерть страшила его, как моряк и офицер, он не раз смотрел ей прямо в лицо, все его существо восставало против казни через повешение, уготованной обычно вражеским шпионам. И в самом деле, в один прекрасный день тюремный надзиратель, приносивший заключенному еду, вошел в камеру, злорадно ухмыляясь. Смерив заключенного взглядом с головы до ног, он обвел пальцем вокруг шеи, будто накладывая невидимую петлю, затем, указав на Канариса, с ненавистью проговорил по-итальянски: «Послезавтра» — и добавил хриплым голосом, словно страдая от удушья: «Капут!»

На этот раз Канариса миновала участь быть повешенным. Сообщение об аресте Рида Розаса повергло в ужас его мадридских друзей и заставило их поспешить ему на помощь. Были задействованы влиятельные связи, по дипломатическим и неофициальным каналам итальянскому правительству дали понять, что, несмотря на факты, доказывающие обратное, Рид Розас в самом деле является тем, за кого себя выдает, и его паспорт — подлинный. Убедили ли итальянскую контрразведку подобные аргументы или нет — сказать трудно. Во всяком случае, в Риме сочли более благоразумным отреагировать на ходатайства в защиту арестованных в Домодоссоле положительно. Вместе с тем в разрешении на продолжение прерванной поездки в Швейцарию им отказали. Канариса и сопровождающего его священника посадили на испанское грузовое судно, следовавшее из Генуи в Картахену с заходом во французский порт Марсель. Возможно, итальянцы надеялись таким путем отделаться от неприятной проблемы без особого вреда для дела. В Марселе французские коллеги, которых уже информировали, примут нужные меры, и в Париже, вероятно, не так легко, как в Риме, пойдут навстречу пожеланиям ревностных адвокатов подозрительного «чилийца».

Так думал, по крайней мере, Канарис: с приходом в Марсель его земное существование закончится. Французы смогут привезти из Мадрида своих агентов, и хотя те не знают, что он старший лейтенант Канарис, морской офицер, все же в состоянии привести достаточно конкретных фактов его враждебной деятельности в Испании, чтобы обеспечить ему в военно-полевом суде смертный приговор. В этой трудной ситуации Канарис решился на шаг, свидетельствующий о том, насколько хорошо он уже изучил особенности испанского мышления. Канарис отправился к капитану с намерением апеллировать к его благородству. Он признался, что вовсе не чилиец Рид Розас, а немецкий офицер, и что свою дальнейшую судьбу он вверяет ему, капитану. Мол, если тот сделает остановку в марсельском порту, то одновременно вынесет смертный приговор своему пассажиру. Испанский капитан показал себя истинным кабальеро, как его и оценил Канарис, и взял курс прямо на Картахену. И напрасно французская контрразведка, информированная итальянцами, надеялась на богатый улов в Марселе, ее надежды не оправдались. В доме фон Крона подумали, что перед ними призрак, когда Канарис, бледный и сильно похудевший, внезапно появился на пороге. Ведь его уже считали погибшим. И вот он сидел собственной персоной и в промежутках между приступами малярийной лихорадки рассказывал о злоключениях последних недель. Несмотря на всю серьезность случившегося, там и сям в повествовании проскальзывали юмористические нотки, и слушатели не могли удержаться от улыбки, когда он, как заправский актер, повторял мимику и жесты итальянского тюремного надзирателя. В тот момент ему было невдомек, что через тридцать пять лет он именно таким способом расстанется с жизнью. Кое-кому подобные переживания в итальянской тюрьме отбили бы всякое желание еще раз попытаться вернуться в Германию. Но Канарис, едва оправившись от тягот и лишений тюремного существования, возобновил поиск способа выехать в Германию и попасть, наконец, на фронт. Как заявил Канарис своим сослуживцам, служба в «Мадридском этапе» ему порядком надоела. Вместе с тем работа в разведке его увлекала: манила связанная с риском игра, при которой больше значила интуиция, а не здравый смысл. Ему доставляло удовольствие наблюдать, как эти авантюристы, джентльмены удачи, с которыми ему приходилось иметь дело, действуя в тени и подполье, работали то на одну, то на другую сторону, а бывало, что и шпионили на обе стороны одновременно, как они часто надували и обманывали своих хозяев. Ему, с его острым умом, нравилось верховенствовать над такими ловкими парнями и с помощью своего интеллектуального превосходства заставлять их служить себе и своей стране. И все-таки в то время Канарис не воспринимал это волнующее занятие как жизненную цель. Главным для себя он считал службу на боевых кораблях, сражающихся в открытом море с превосходящими силами противника или участие в подводной войне — все более ожесточенной и опасной — на заморских транспортных путях обширной Британской империи. Работа Канариса в Испании в известной мере являлась вкладом в эту подводную войну. Но теперь он горел желанием непосредственно участвовать в ней в качестве командира подводной лодки.

В доме фон Крона между тем усердно искали возможность пробраться в Германию. В конце концов решили, что Канариса заберет из испанского порта какая-нибудь немецкая подводная лодка, оперирующая в Средиземном море. Выбор пал на U-35 под командованием известного своими подвигами капитан-лейтенанта Арнольда де Лапери. Накануне эта лодка вполне официально посетила порт Картахены, чтобы вручить королю Альфонсу письмо от немецкого кайзера, и ее командир имел хорошую возможность изучить подходы и ситуацию в гавани. Рассуждая таким образом, пришли к выводу, что именно U-35, которая, опираясь на австрийскую военно-морскую базу в Поле, вела в Средиземном море войну против союзнического флота, в состоянии без особого риска справиться с этой задачей. Фон Крон по телеграфу передал это предложение военно-морскому руководству в Берлин; оно дало принципиальное согласие. В ходе длительного обмена телеграммами договорились о деталях. А подготовить нужно было немало. Операцию следовало провести в одну из безлунных ночей, чтобы ускользнуть от агентов Антанты, днем и ночью следивших за фон Кроном и Канарисом, и не привлечь внимания испанской береговой охраны. Дважды предприятие срывалось, так как агенты противника каждый раз что-то пронюхивали. Лишь третья попытка увенчалась успехом. Поздно вечером в условленный день Канарис на поезде прибыл в Картахену. Избавившись от наружного наблюдения, он сел в небольшую лодку, которая должна была доставить его из порта на рейд. Лодочник, хорошо знавший прибрежные воды, направил свое суденышко к указанному месту. Точно в назначенное время из воды показалась башня подводной лодки, крышка входного люка распахнулась, Канарис произнес пароль и пересел в подлодку. Крышка захлопнулась, и через несколько минут немецкая субмарина погрузилась в воду, взяв курс на Полу. Для Канариса «Мадридский этап» отошел в прошлое.

Глава 4

Конец войны и революция

С возвращением в Германию наконец исполнилось желание Канариса — служить в подводном военном флоте. Однако прошло еще немало времени, прежде чем его послали на боевое задание. Сначала будущему командиру подводной лодки предстояло досконально изучить новый для него вид вооружения. После нескольких месяцев интенсивных тренировок Канарису вновь пришлось сдерживать свое нетерпение поскорее оказаться в зоне боевых действий. Дело в том, что теперь ему нужно было обучить свою будущую команду в школе подводников в Экер-фьорде. Наконец весной 1918 г. он получил в свое распоряжение подводную лодку, которую благополучно провел через Атлантику и строго охраняемый англичанами Гибралтарский пролив в Средиземном море, где с австрийской военной базы в Которе начал войну с торговым флотом союзников. Между тем Первая мировая война приближалась к своему неблагоприятному для Германии завершению. Как раз в тот период, когда Канарис стал единоличным командиром, наметился спад в боевых операциях подводных лодок. Принятые англичанами защитные меры — в первую очередь усовершенствование системы сопровождения торговых судов — сильно затрудняли применение подводных средств нападения, несмотря на героизм немецких моряков. Хотя Канарис и провел несколько удачных операций на транспортных путях союзников, как-то повлиять на общую ситуацию они уже не могли. В начале октября положение подводных лодок, базирующихся в Которе, резко ухудшилось. Повсюду, в Италии и на Балканах, разваливались фронты Тройственного союза. Солдаты уже не ограничивались лишь вспышками недовольства, а закидывали ранцы за спину и расходились по домам. На южнославянских землях вокруг Котора бушевало пламя восстания против остатков габсбургской монархии. Все дороги были блокированы. Ожидать подвоза топлива и боеприпасов из Германии не приходилось. На совещании у командования подводной флотилией было решено, что каждая подводная лодка должна самостоятельно попытаться пробиться в родную гавань Киля. В середине октября суда вышли из Котора поодиночке в море, а когда после полного опасностей плавания одиннадцать лодок собрались в проливе Скагеррак у побережья Норвегии, то получили из Киля радиограмму о восстании на военно-морском флоте. 8 ноября флотилия сомкнутым строем под боевыми знаменами вошла в гавань Киля. На мачтах стоявших на рейде кораблей развевались красные флаги. На другой день кайзер Вильгельм II бежал в Голландию, и депутат Шейдеман объявил со ступеней здания Рейхстага о полной победе немецкого народа.

Не трудно себе представить, как эта неудачная формулировка социал-демократического политика была воспринята офицерским корпусом, члены которого после нескольких лет тяжелых сражений и многих жертв оказались перед лицом военного и политического краха родной страны. Канариса тоже возмутили эти «социалисты», которых он считал главными зачинщиками подавленного в 1917 г. бунта на флоте{2}, хотя в первые дни пребывания в красном Киле его не очень занимали различия между Эбертом и Носке, Шейдеманом, Диттманом и Либкнехтом… Почти 32-летнего морского офицера поражение Германии удивило меньше, чем многих его товарищей по службе. Ясный ум и богатый опыт, полученный во время пребывания в Чили, Аргентине и в Испании в 1916–1917 гг., уже давно подсказывали ему, что рассчитывать на победу нет оснований. Его не ввели в заблуждение успехи весны и лета 1918 г. во Франции, ибо он лично убедился, что подводная война не будет решающим фактором и не сможет долго противостоять смертельной для Германии тотальной блокаде. Пожалуй, здесь уместно заметить, что Канарис, как и полагается морскому офицеру, видел главного врага в Англии, но это представление никогда не перерастало у него в ненависть к англичанам. Его скорее можно было причислить к англофилам. Во всяком случае, он был высокого мнения о британском флоте, морской и боевой выучке его офицерского корпуса. Выросший в условиях беззаботного, безопасного детства и юношества, чуждый поэтому всяких комплексов, Канарис одинаково непринужденно общался с людьми разных сословий, высокого и низкого происхождения. Похожим было и его восприятие англичан: он видел в них равных себе противников. Никогда, даже в мрачные дни 1918–1919 гг., он не обнаруживал ни малейшей завистливой неприязни по отношению к англичанам, которая часто встречалась среди немецких морских офицеров и которая обусловлена комплексом неполноценности перед более старой морской державой и ее обширным флотом.

Как и большинство товарищей по службе, Канарис был монархистом, хотя вряд ли из политических убеждений. Вопрос о целесообразности той или иной формы государственного устройства не возникал у сына промышленника и профессионального военного. Офицеры кайзеровского военно-морского флота ощущали тесную связь с Вильгельмом II, который живо интересовался состоянием флота и постоянно заботился о его развитии. У каждого офицера молодых еще ВМС это чувство к своему главнокомандующему не уходило корнями в складывавшуюся сотни лет традицию, как в сухопутных войсках, а имело сугубо личностный оттенок. Не влияли на это чувство преданности и присущие кайзеру слабости, которые морским офицерам виделись яснее, чем кому-либо еще. Тем тяжелее восприняли они известие о бегстве кайзера за границу; тем, кто размышлял над случившимся — а к ним, безусловно, принадлежал и Канарис, — такое поведение казалось равносильным дезертирству. Ведь, в конце концов, присяга, если глубже вникнуть, вовсе не одностороннее выражение готовности к действию и жертве, а освященный именем Господа нерушимый договор, требующий и предполагающий обоюдную верность. Размышления Канариса в конце 1918 г. о бегстве кайзера и сути военной присяги помогли ему, как и многим высшим чинам всех видов вооруженных сил, значительно позднее, в 1934 г., дать правильную оценку клятве на верность лично фюреру, навязанной вермахту в нарушение конституции при содействии Бломберга после смерти Гинденбурга. Во всяком случае, когда несчастное отечество позвало его на борьбу с преступным режимом, он не стал отнекиваться, ссылаясь на присягу, обесцененную в его глазах.

Но давайте вернемся к ситуации в Киле в ноябре 1918 г. Монархия рухнула, сдерживающие узы военной дисциплины были разорваны. Подстрекательные речи красных агитаторов не могли не начать воздействовать на команды даже тех малых крейсеров, торпедных катеров и подводных лодок, которые не участвовали в мятеже и, сохраняя полный порядок на своих кораблях при безоговорочном подчинении своим офицерам, недавно вернулись в Германию. В условиях царившего в Киле хаоса, вызванного поражением в войне и революцией, единственной подходящей фигурой, способной восстановить порядок, казался социал-демократический депутат Носке. Некоторые офицеры не могли и помыслить, чтобы сотрудничать с социалистом. Другие предпочли вообще снять офицерский мундир, то ли потому, что были материально обеспечены и имели возможность переключиться на гражданскую профессию, то ли потому, что, обиженные холодным приемом на родине, решили попытать счастья где-нибудь в дальних странах. Канарис вполне бы мог благодаря семейным связям избрать первый вариант, а его знания жизни за границей и иностранных языков помогли бы ему неплохо устроиться за рубежом. Но он чувствовал слишком глубокую привязанность к своему делу и свою ответственность за судьбу отечества, которое не мог бросить в беде. Канарис не ломал голову над социальными и политическими причинами революции, но наблюдал сопровождавшую ее разруху и предвидел дальнейшие тяжелые потрясения, если не принять быстрых мер к ее сдерживанию. А потому он, долго не раздумывая, записался в «Корпус порядка», формируемый Густавом Носке.

В первой половине января 1919 г. Канарис уже в Берлине, где вместе со многими морскими и войсковыми офицерами готовится сразиться со спартаковцами. А в Берлине в тот момент творится что-то невообразимое.

Только что Совет народных комиссаров объявил о смещении «независимого» начальника полиции Эйххорна; заменивший его на посту социал-демократ Эрнст оказался не в состоянии управлять столичным полицейским аппаратом, выбитым из колеи и деморализованным событиями последующих недель. Борьба за «Красный дом» на Александерплац между социал-демократами, «независимыми» и спартаковцами шел неделями с переменным успехом. Левые радикалы господствовали на берлинских улицах. Газетам, не связанным с «Союзом Спартака» или с партией «независимых», чинили всяческие препятствия. Их редакции и типографии занимали морские пехотинцы из так называемой народной морской дивизии (многие ее члены никогда не служили в ВМС и незаконно рядились в морскую форму), радикально настроенные рабочие и уголовные элементы, для которых революция была лишь прикрытием грабежей и мародерства. Радикалы предпринимали усилия для срыва назначенных на 19 января выборов в Национальное собрание. Им хотелось, минуя парламентскую систему, сразу провозгласить государство Советов по русскому образцу.

В этой трудной ситуации возникает союз между умеренными социал-демократами и офицерами, приверженцами монархии. Реальная опасность захвата власти левыми силами и польская угроза восточным приграничным территориям вынудили обе стороны, отбросив всякие предубеждения, объединиться. Прибывшая с фронта Гвардейская кавалерийская дивизия (ГКД) сначала расположилась в монастыре, основанном королевой Луизой в Далеме, а затем с передислокацией в Берлин — в гостинице «Эдем». Именно эта дивизия стала главной ударной силой правительства Эберта — Носке. В это же время начинает создаваться так называемый Добровольческий корпус, в котором сотни офицеров служили в военной форме рядовых солдат. Газеты печатают снимки и публикуют сообщения, которые всего несколькими неделями ранее показались бы неправдоподобными. В начале января «Франкфуртер цайтунг» информировала читателей, что шеф-редактор социал-демократической газеты «Форвертс», тяжело раненный на фронте, прекрасно показал себя как руководитель правительственных войск в боях у Бранденбургских ворот. Кроме того, другие воинские части сухопутных войск ведут бои за берлинский королевский замок, а подразделения под командованием полковника Рейнхардта, бывшего командира 4-го гвардейского пехотного полка, взяли штурмом занятое спартаковцами здание газеты «Форвертс» на Линденштрассе, предварительно пробив снарядами брешь в фасадной стене. По сообщениям прессы, в этой операции якобы участвовал некий прусский принц. Возможно, эти сведения и не соответствовали истине, но они симптоматичны для рисуемой ситуации. 13 января газеты возвестили: «В Берлине победил порядок». А «Франкфуртер цайтунг», обычно заслуживающая доверия, объявила: «На этот раз вторая революция предотвращена». Воспользовавшись наступившей передышкой, Канарис явился в гостиницу «Эдем» в штаб ГКД, где получил задание — выяснить обстановку на юге Германии и помочь в организации там отрядов гражданской самообороны в соответствии с планами руководства ГКД и по образцу, уже испытанному на практике в Берлине и многих других населенных пунктах.

Помимо служебного задания влечет Канариса в Южную Германию и сугубо личное дело. В 1917 г., во время обучения в школе подводников, он познакомился в Киле с подругой сестры своего сослуживца, Эрикой Вааг, дочерью умершего в 1913 г. фабриканта Карла Фридриха Ваага из Пфорцхейма (земля Баден-Вюртем-берг). Высокообразованная молодая девушка, увлекающаяся искусством и музыкой, произвела на него сильное впечатление. Теперь, когда война закончилась, он хотел задать ей вопрос, который давно в душе лелеял, но не решался высказать, пока ежедневно подвергался смертельной опасности. И вот, когда в Берлине вновь вспыхнули бои, Канарис обручился в Пфорцхейме.

В феврале Канарис вернулся в Берлин в штаб ГКД, руководство которого направило его как своего представителя по делам гражданской самообороны и офицера связи в Веймар, где заседало Национальное собрание. Необходимость в этом возникла потому, что политические партии, нацеленные на свержение правительства и захват власти, всячески пытались дискредитировать саму идею гражданской самообороны. Ведь с ее осуществлением в сочетании с созданной так называемой Технической скорой помощью надеждам радикалов на успех пришел бы конец. Выполнив свою миссию, Канарис примкнул к штабу вновь формируемой морской бригады «Лёвенфельд» и в последующие месяцы активно работал над ее укреплением. Его бюро временно находилось в гостинице «Эдем» вблизи зоологического сада в западной части Берлина, где также, как известно, разместился штаб ГКД. Офицерский корпус дивизии — ядра правительственных войск — представлял собой странное смешение различных типов. Наряду с обычными профессиональными военными, беспомощно взиравшими на изменившуюся социальную и политическую ситуацию и желавшими лишь исполнить в меру знаний и способностей свой гражданский и солдатский долг, было немало наемников и авантюристов любых мастей, а также людей, внезапно возомнивших себя спасителями отечества и вынашивающих детальные планы всевозможных переворотов. Из всей этой пестрой публики, которая постоянно сновала в гостинице и с которой Канарису часто приходилось встречаться, стоит упомянуть только двоих, ставших впоследствии известными широкой общественности. Имеются в виду флотский капитан Эрхардт, командир бригады морской пехоты того же названия, один из главных действующих лиц капповского путча, основавший тайную организацию «Консул», и старший офицер штаба ГКД капитан Вальдемар Пабст, интеллигентный, подвижный, острый на язык, разносторонне одаренный человек, через несколько лет неожиданно занявший пост начальника штаба австрийских частей самообороны.

В те месяцы в зале гостиницы «Эдем» царила атмосфера, напоминавшая лагерь Валленштейна. Люди сновали туда и сюда, щелкали каблуки, звенели шпоры, встречались боевые друзья, громко обмениваясь воспоминаниями и делясь планами. Сюда стекались офицеры и порученцы со всех концов рейха: от частей Добровольческого корпуса, создаваемых повсеместно, от отрядов пограничной стражи и даже от боевых подразделений, сражающихся в Прибалтике. Попадались и гражданские лица. Здесь можно было увидеть посланца правительства рейха, которое между тем переехало в Веймар, и политиков самых различных направлений: монархистов и республиканцев, трезвых реалистов и взбалмошных утопистов. Все они что-то хотели от военных, обладающих действительной властью. Каких только просьб и требований не приходилось выслушивать руководству правительственными войсками! Кому-то нужна была защита от спартаковцев (например, бывший рейхсканцлер князь Бюлов с супругой нашли убежище в гостинице «Эдем»), у другого был готовый план свержения республиканского строя и восстановления монархии, один чудак из крайних левых вообразил, что сможет угрозами и обещаниями перетянуть солдат на свою сторону. В один прекрасный день ликвидировали группу радикальных элементов, обученных в России и получивших задание в нужный момент взорвать гостиницу «Эдем». Очень быстро начальство обнаружило, что у Канариса особый талант общаться с людьми. Поэтому ему часто поручали вести переговоры с политической «начинкой». И коллеги неизменно восхищались его дипломатической ловкостью, которую он демонстрировал на бесчисленных переговорах и конференциях. «Он умел обойтись с любым, для каждого находил правильный тон, как для немецкого националиста, только что закрывшего за собой дверь, так и для вошедшего вслед за ним «независимого», — рассказывал бывший морской офицер, имевший возможность наблюдать за действиями Канариса в тот период.

В январе 1919 г., когда Канарис находился в Южной Германии, были убиты Карл Либкнехт и Роза Люксембург, организаторы «Союза Спартака». Подозрение в совершении преступления или по крайней мере в пособничестве пало на военных из ГКД. Правительство постановило провести расследование обстоятельств дела, вызвавшего широкий резонанс не только в Германии, но и за рубежом. И без того чрезвычайно напряженная обстановка обострилась еще сильнее, когда коммунистическая газета «Роте фане», получив сведения от привлеченных к расследованию независимых социал-демократов и спартаковцев, опубликовала подробности обстоятельства гибели обоих вождей спартаковцев. В описании так ловко смешивались реальные факты с предположениями, что возникала совершенно искаженная картина преступления, подлившая масла в огонь и без того возбужденной берлинской толпы. Публикация ставила центральное правительство и руководство ГКД в крайне неловкое положение. Несмотря на более или менее спокойно прошедшие выборы в Национальное собрание (во многом благодаря охране порядка правительственными войсками), правительство пребывало в довольно трудной ситуации. Избрание Фридриха Эберта президентом рейха свидетельствовало о начавшейся постепенной консолидации общества, а вот говорить о решающей роли руководимого Шейдеманом нового правительства можно было лишь условно. Дело в том, что власть правительства покоилась на двух столпах — верных ему войсках и социал-демократически настроенных рабочих — и оба не были достаточно надежными. Лояльности рабочих постоянно угрожала пропаганда крайне левых, спартаковцев и «независимых», нацеленная на разжигание антимилитаристских настроений масс и представляющая правительственные войска как сборище скрытых реакционеров, стремящихся ликвидировать завоеванные свободы.

И как это ни печально, но левые агитаторы не грешили против истины. Значительная часть солдат и офицеров правительственных войск и Добровольческого корпуса в действительности поддерживала руководимое социал-демократами и находящееся под их сильным влиянием правительство только потому, что приходилось выбирать из двух зол меньшее. Как мы уже упоминали выше, Канарис в ноябре 1918 г. примкнул к «социалисту» Носке из тех же соображений: по его мнению, в тот момент это был единственный в Германии человек, способный навести порядок в государстве. Точно так же думали и многие сослуживцы Канариса, хотя некоторые из них, особенно выходцы из старых офицерских династий, относились к тогдашнему правительству менее позитивно, чем он сам. Вместе с тем военные руководители, способные видеть немного дальше молодых лейтенантов и капитанов, чувствовали себя не очень уютно. Ведь командовали они не регулярными воинскими подразделениями в нормальном правовом государстве, а добровольцами в условиях еще не закончившейся гражданской войны. И они изо всех сил старались не подвергать моральный дух своих воинских частей чрезмерным нагрузкам, чтобы не подорвать воинскую дисциплину и не повредить готовности выполнять приказы командиров.

Чтобы убедиться, насколько неустойчивой была обстановка в Германии в те дни, достаточно просмотреть газеты за февраль и март 1919 г. Все газетные полосы пестрят сообщениями о попытках переворотов, правых и левых, о политических убийствах и забастовках. «Франкфуртер цайтунг» 19 ноября сообщила: «Реакционный путч в Мюнхене подавлен… В этой связи арестован прусский принц Йохим… И хотя он к попытке переворота никакого отношения не имеет, его выдворили из Баварии в Пруссию». Как пишет пресса несколько дней спустя, лейтенант граф Арко-Валли застрелил Курта Эйснера на людной улице Мюнхена, в баварском ландтаге получил огнестрельные ранения социал-демократический министр Ауэр, там же смертельно ранен депутат-центрист, из-за чего в баварской столице началась всеобщая забастовка. Газеты также информируют о забастовках в Рейнско-Вестфальском промышленном районе, о волнениях в Мангейме, о введении осадного положения на всей территории Бадена и т. д. и т. п. Это всего лишь малая часть выбранных наугад газетных сводок за одну неделю. Не трудно себе представить, как подобного рода публикации сказывались на настроении офицеров и солдат правительственных войск. После уличных боев со спартаковцами, применявшими любые, даже самые коварные, приемы, они стали люто ненавидеть всех левых революционеров. Эта ненависть постоянно подогревалась печатными и непечатными выражениями в адрес правительственных войск, которыми изобиловали речи спартаковских агитаторов и газетные статьи, причем к наиболее безобидным можно еще отнести такие, как «Ударники Носке», «Сутенеры реакции», «Предатели народа». Для большинства правительственных солдат Карл Либкнехт и Роза Люксембург являлись зримым олицетворением врага, с которым они боролись. А потому в обстоятельствах смерти обоих обыкновенный офицер или солдат не находили ничего предосудительного или достойного сожаления. В конце концов, позади четыре с половиной года войны, и за это время представления фронтовиков о ценности отдельной человеческой жизни сильно изменились. Но и на склонных к размышлениям и анализу посетителей гостиницы «Эдем», к которым принадлежал и Канарис, не могла не повлиять описанная выше атмосфера. Во всяком случае, появление в «Роте фане» материалов по делу Либкнехта — Люксембург негативно отражалось на настроении правительственных войск, влияя на их надежность, а это заставляло торопиться с судебным процессом над подозреваемыми в совершении преступления.

И все-таки прошли месяцы, прежде чем началось судебное разбирательство, ибо одного из главных подозреваемых, солдата Рунге, отпущенного в свою прежнюю воинскую часть и дезертировавшего по дороге, смогли обнаружить и арестовать в одном из отрядов пограничной стражи только в середине апреля. Процесс начался в середине мая в военно-полевом суде Гвардейской кавалерийской дивизии, членом которого стал и капитан-лейтенант Канарис. Имперское правительство неоднократно и до такой степени активно вмешивалось в процедуру подбора состава суда, что это дало обвиняемым повод заявить о предвзятости судей. Тем временем произошли события, значительно ослабившие интерес общественности к процессу. В Мюнхене была провозглашена советская республика, но через четыре недели, после ожесточенных уличных боев, снова свергнута. Еще перед началом судебного разбирательства пришло известие об убийстве в Мюнхене заложников; этот эпизод как нельзя лучше иллюстрировал глубину падения политической морали в Германии по вине, главным образом, крайне левых, чьи вожди сами стали жертвами этого нравственного разложения. Накануне начала процесса граф Брокдорф-Ранцау получил в Версале от союзников условия мирного договора, который Шейдеман назвал «ограниченным сроком смертным приговором».

По пути в зал суда большинство военных судей вместе с приглашенными семьюдесятью свидетелями и семью экспертами могли прочитать, как утренние газеты дружно осуждали «насильственный мир».

Несмотря на вызванные этими событиями волнения, заседание суда прошло по-деловому и без каких-либо помех. Позднее крайне левые попытались дискредитировать приговор военно-полевого суда, называя его пристрастным. И социал-демократическая «Форвертс», признавая факт тщательно проведенного предварительного следствия, сожалела, что четверо офицеров, участвовавших в убийстве Либкнехта, были полностью оправданы, и критиковала приговор по делу Люксембург, прежде всего, в той его части, где главного обвиняемого, старшего лейтенанта Фогеля, приговорили к тюремному заключению, но не за причинение тяжкого телесного повреждения или умышленное убийство, а всего лишь за злоупотребление должностными полномочиями. Но ведь после заключения врачей, проводивших вскрытие в присутствии тайного советника Бира, которое ничуть не противоречило показаниям участников драмы, другого приговора, по крайней мере по делу Либкнехта, нельзя было и ожидать; во всяком случае, не было никаких оснований сомневаться в добросовестности судей. Эту точку зрения отстаивала и демократическая газета «Воссише цайтунг», которая писала, что даже суд присяжных едва ли смог бы принять иное решение, чем военный трибунал. Однако, добавил автор статьи, психологический климат в гражданском суде был бы другой и общественность встретила бы его приговор с бо льшим пониманием. Конец фразы напоминает о развернутой в печатных органах крайне левых злобной кампании, раздувавшей и подогревавшей в рабочих массах недоверие к военным вообще и к военному судопроизводству в частности. Приведем отдельные выдержки из комментария «Франкфуртер цайтунг» (№ 359 от 16 мая 1919 г.): «Если уже эта часть приговора (имеется в виду оправдательный вердикт в случае с Либкнехтом. — Авт.) используется для того, чтобы представить весь судебный процесс как фарс, то необходимо констатировать, что, насколько нам известно, никто из критиков следственных органов и суда не привел конкретные данные, позволяющие усомниться в добросовестности судей. И недаром такой умный и непредвзятый наблюдатель, как Стефан Гроссман, присутствовавший на всех судебных заседаниях, делясь своими впечатлениями, в газете «Воссише цайтунг» писал, что ни один из судей ни разу не пытался обойти или нарушить закон в пользу обвиняемых».

Мы несколько подробнее остановились на истории этого судебного процесса, на котором Канарис фигурировал в качестве члена состава суда, именно потому, что в связи с этим делом политические левые вскоре выдвинули против Канариса тяжелые обвинения, которые мы сейчас рассмотрим.

Его упрекали не за участие в военно-полевом суде и не за благожелательное отношение к подсудимым, но даже годы спустя вновь и вновь утверждалось, будто Канарис через несколько дней после вынесения приговора помог бежать из следственной тюрьмы старшему лейтенанту Фогелю. Все обстоятельства побега так и остались до конца невыясненными. Когда стало известно об исчезновении Фогеля, берлинская левая пресса выступила с резкими нападками на высшие военные органы. Особенно досталось прусскому военному министерству и руководству Гвардейской кавалерийской дивизии, которых прямо обвинили в содействии побегу. Газета «Ди Фрайхайт», близкая независимым социал-демократам, утверждала, что в деле замешаны капитан Вальдемар Пабст и еще некий лейтенант Сихонг и будто загранпаспорт для Фогеля изготовили в паспортной службе военного министерства, но, как потом оказалось, подобной службы в военном ведомстве вообще не существует.

Военное ведомство провело свое расследование, в ходе которого по подозрению в пособничестве арестовали и Канариса. Его арест вызвал сильное волнение среди офицерского и рядового состава морской бригады капитана 1-го ранга Лёвенфельда, и под его личное поручительство Канариса из-под ареста освободили. Однако он был обязан на время расследования не покидать пределы штаб-квартиры бригады, в то время располагавшейся в берлинском королевском замке. Ни великолепие окружающей обстановки, среди которой ему предстояло провести несколько дней под домашним арестом, ни продолжающееся расследование не могли приглушить в Канарисе привычное чувство юмора. Развеселил его особенно резкий контраст между роскошно убранным помещением и выдвинутым против него обвинением. В таком чрезвычайно приподнятом настроении Канариса можно было увидеть не часто. По словам коллег, в те дни находившихся рядом с ним, он воспринимал замок как потешную тюрьму. Домашний арест закончился, когда следственная комиссия убедилась в полной непричастности Канариса к побегу Фогеля, да и в Берлине его в тот момент вовсе не было.

Правда, необходимо констатировать, что, невзирая на официальное подтверждение невиновности Канариса, даже годы спустя левые политики и печатные органы левых партий продолжали настаивать на том, что, будучи членом военного трибунала, он на процессе по делу об убийстве Либкнехта и Люксембург явно покровительствовал сперва обвиняемым, а затем и осужденным офицерам. О деле Фогеля вновь напомнил в своей драматической речи 23 января 1926 г. в подкомиссии парламентской следственной комиссии социал-демократический депутат Мозес, когда Канарис — уже капитан 3-го ранга, состоявший в руководстве военно-морского ведомства, — по поручению министерства рейхсвера выступил в качестве эксперта в ходе разбирательства обстоятельств мятежа 1917 г., остро полемизируя при этом с независимым депутатом Диттманом, который, оставаясь в тени, по существу, являлся одним из главных организаторов неудавшегося восстания на флоте. Спеша помочь независимому коллеге, социал-демократ Мозес резко критиковал министерство рейхсвера, приславшее в комиссию человека, который вместе с другими способствовал побегу убийцы Розы Люксембург. На отказ Канариса обсуждать перед членами комиссии данный сугубо личный вопрос бурно реагировали левые депутаты, выкрикивая в его адрес: «Убийца!.. Приспешник!.. Кайзеровский негодяй!» Лишь с большим трудом удалось председателю успокоить собравшихся. В тот же день министерство рейхсвера, ссылаясь на проведенное в 1919 г. судебное разбирательство, официально заявило о полной несостоятельности обвинений депутата Мозеса. Еще раз подобное обвинение прозвучало через пять лет (Канарис уже был в звании капитана 1-го ранга и начальником штаба североморской базы) в свидетельских показаниях известного участника капповского путча, бывшего адвоката Бредерика, на судебном процессе с политической подоплекой. По словам Бредерика, Канарис, злоупотребляя своим положением судьи, якобы нелегально пронес в тюрьму деньги, собранные членами Национального союза немецких офицеров, на организацию побега братьев Пфлюгк-Хартунг, обвиненных в расстреле Либкнехта. Но и в данном случае на самом деле все выглядело иначе. Как показало расследование военного министерства, Канарис действительно предпринял шаги, чтобы передать эти деньги братьям Пфлюгк-Хартунг, но только после их оправдания и с согласия тогдашнего рейхсверминистра Носке. Деньги пошли на оплату адвокатов и на покрытие расходов, связанных с вынужденным временным отъездом родственников обвиненных из Берлина, подвергавшихся постоянным угрозам физической расправы со стороны коммунистов. В обоих эпизодах, в 1926 и 1931 гг., министр обороны Гесслер и генерал Грёнер, оба настоящие демократы, после тщательного разбирательства безоговорочно встали на защиту своего подчиненного, а этого вполне достаточно, чтобы убедиться в беспочвенности нападок на Канариса.

В конце мая 1919 г. Канарис попал в аварию, которая могла иметь серьезные последствия. После «формального» обручения в Пфорцхейме он отправился в Мюнхен к капитану Эрхардту, великолепно проявившему себя при освобождении Баварии от правительства Советов, чтобы оттуда лететь в Берлин. Однако в районе города Ютербога самолет был вынужден совершить посадку на вспаханное поле, причем довольно жестко. Канарису потом долгое время причиняли страдания ушибленные ребра.

Первый рейхсверминистр, зорко следивший за ходом расследования обстоятельств побега Фогеля, был абсолютно убежден в невиновности Канариса. Об этом свидетельствует тот красноречивый факт, что несколько недель спустя Канарис оказался в адъютантуре министра. Главным адъютантом был майор фон Гилса, ему подчинялись капитан Макс фон Вибан и капитан-лейтенант Канарис. В тот момент штаб Носке уже выехал из здания бывшего Генерального штаба и после короткой остановки на Литценбургерштрассе разместился на Бендлерштрассе, где министерство рейхсвера оставалось длительное время. У Канариса с Носке сложились хорошие личные отношения. Лояльность, проявленная Носке к офицерам, в трудные дни поддержавшим социал-демократического министра, и гражданское мужество, с каким он защищал своих подчиненных перед своими партийными соратниками, с недоверием смотревшими на военных, снискали ему искреннее уважение офицеров его окружения. Впрочем, этот высокий, костлявый и сутулый человек с темными глазами за стеклами очков в стальной оправе обладал тонким юмором, заставлявшим звучать у Канариса родственные душевные струны.

К осени 1919 г. примирение и консолидация в Германии достигли уже такого уровня, что Носке мог отважиться совершить поездку по Южной Германии, чтобы обсудить некоторые вопросы с главами земель, которые видели в армии гаранта внутреннего порядка. Сначала отправились в Мюнхен. Вибан и Канарис ехали вместе с министром в его салон-вагоне. В Баварии сохранялась еще настолько напряженная обстановка, что Носке воздержался от посещения каких-либо воинских частей и ограничился совещаниями с соответствующими министрами и штабными офицерами корпусов. Кроме того, он встретился с советником Эшерихом, основателем организации самообороны, носящей его имя или сокращенное название «Оргеш», которая в то время играла немаловажную роль в деле поддержания спокойствия и порядка. Затем они проследовали в Штутгарт, где Носке имел длительные переговоры с Больцем, президентом земли Баден-Вюртемберг, а Вибан и Канарис обсудили ситуацию с первым штабным офицером корпуса Муффом, будущим военным атташе в Вене; потом дорога привела их в Карлсруэ, где обязанности штабного офицера армейского корпуса исполнял будущий начальник Генерального штаба Бек. В Штутгарте и в Карлсруэ Носке осмотрел некоторые подразделения дислоцированных там военных частей. У министра с обоими адъютантами сложились весьма непринужденные человеческие отношения, и он не обижался, когда офицеры позволяли себе иногда слегка подтрунивать над ним.

20 ноября 1919 г. Канарис обвенчался с Эрикой Вааг. Свадьбу сыграли в родном городе невесты, в Пфорцхейме. Брак с этой образованной умной женщиной, подарившей ему в последующие годы двух дочерей, с первых же дней и до его трагической кончины был ровным и гармоничным. Правда, даже в длительные периоды работы на берегу в промежутках между службой на кораблях, но особенно после его назначения начальником Управления военной разведки (абвера), Канарис подолгу отсутствовал. Но чем больше профессия и вечно ищущий дух мотал его по свету, тем уютнее казался Канарису родной очаг, где все, начиная от жены и кончая прислугой, старались предупредить любое его желание. Здесь он, гонимый внешними обстоятельствами и внутренним беспокойством, мог на короткое время — на несколько дней или часов — отдохнуть и расслабиться, чтобы потом со свежими силами и удвоенной энергией взяться за решение новых задач, которые ставила перед ним сама жизнь.

Через несколько месяцев, в марте 1920 г., Канарис пережил еще один критический момент своей жизни, который одновременно был не менее критическим и для Германской Республики. Зимой 1919/20 г. вновь обострились внутриполитические противоречия. Подогретые Версальским мирным договором националистические тенденции, отчетливо проступающие экономические последствия проигранной войны, медленная, но неуклонная девальвация денег, особенно задевшая простого человека, обусловленная межпартийными склоками дискредитация демократической формы управления государством, не укрепившаяся еще в сознании людей, — это все были признаки приближающейся политической бури. Всеобщее недовольство охватило также личный состав армии и флота, обеспокоенный предстоящим сокращением штатов в соответствии с условиями мирного договора. И республике угрожали уже не левые, а правые силы. Если в 1918 г. правительству и Носке решиться на противодействие не составляло труда, ибо это было одновременно действием против мятежников, против спартаковцев и против возможности появления республики Советов, то теперь сложилась другая ситуация. На этот раз против правительства выступили люди, казавшиеся офицерам и значительной части рядовых солдат олицетворением эпохи, напоминавшей, в сравнении с существующей скудной реальностью, добрые старые времена, вернуть которые многие все еще не теряли надежды. Выступление возглавил не только земский директор Капп, о ком немецкое население практически ничего не знало. За ним стояли и другие люди. Недаром Капп совещался с Людендорфом в квартире генерала на Маргаретенштрассе и получил его благословение. И недаром новый рейхсканцлер считал Эрхардта военачальником, за которым солдаты пойдут хоть в огонь и сломят любое сопротивление возрождению родного края. Главнокомандующий генерал фон Лютвиц все еще колебался, однако его начальник штаба генерал фон Ольдерсхаузен, выехавший в Дёбериц навстречу бригаде морской пехоты, намереваясь ее остановить, вернулся восторженным приверженцем идеи «нового народного правительства».

Поставленный перед необходимостью выбирать между Носке и войсками, чьим представителем при политическом министре он всегда себя чувствовал, Канарис без колебаний встал на сторону военных, как и его коллеги в штабе Носке. Быть может, Канарис решил бы иначе, если бы Носке остался в Берлине и оттуда обратился бы к войскам, но он вместе с имперским кабинетом министров перебрался в Штутгарт. Записка Носке с призывом к берлинским рабочим начать всеобщую забастовку, которую адъютанты нашли после его отъезда на письменном столе, убедила их в правильности своего выбора. Восторженное настроение, однако, сохранялось недолго. Как скоро увидел Канарис, «новое правительство рейха», хотя и смогло занять Вильгельм-штрассе, но что делать дальше — не знало. Против всеобщей забастовки даже отважные морские пехотинцы оказались бессильными, и через 48 часов с мечтой о возрождении отечества было покончено. Канарис, Вибан и некоторые их товарищи несколько дней имели возможность вдоволь поразмышлять над последними событиями, находясь в камере полицейского управления, потом их все же выпустили. Центральное правительство прекрасно понимало, что оно по-прежнему целиком и полностью зависит от лояльности воинских частей. Новым министром обороны стал демократ доктор Гесслер. После участия Берлинского гарнизона в путче Носке не мог сохранить за собой этот пост и должен был уступить требованиям членов собственной партии. Гесслер, действуя с нужным тактом и необходимой твердостью и опираясь на поддержку генерала Сеекта, сумел преодолеть потрясения, пережитые войсками из-за неудавшегося путча. Дисциплина в воинских подразделениях почти не пострадала. Прежде всего требовалось восстановить взаимное доверие, и это удалось в удивительно короткое время.

Глава 5

В Военно-Морских силах республики

Капповский путч не прошел для Канариса бесследно. Если до сих пор, несмотря на безусловную интеллигентность, у него еще порой проявлялись остатки лейтенантского легкомыслия, совершенно не соответствующего ни его 33-летнему возрасту, ни серьезному взгляду ясных голубых глаз, то теперь у него наступил период железной целеустремленности и упорной работы. Время политических лозунгов отошло для капитан-лейтенанта Канариса в прошлое, всю свою энергию он отдает восстановлению флота. Ведь Канарис был и остался восторженным морским офицером и патриотом, и, по его мнению, для воссоздания Германии как великой европейской державы сильный современный военный флот был крайне необходим. Канарис, как и его коллеги, морские офицеры, отвергал условия Версальского договора, позволяющие Германии иметь ограниченное количество небольших военных кораблей низких боевых качеств. Он считал договор, учитывая обстоятельства его подписания, чистым диктатом, а потому не видел со стороны побежденных никаких моральных обязательств, наоборот, был полон решимости все сделать для того, чтобы перечеркнуть версальские условия, касающиеся военно-морских сил.

Правда, поначалу возможности действовать в данном направлении были довольно ограниченными. Летом 1920 г. Канариса отправили в Киль, где он, как старший офицер министерства, в течение двух лет служил при штабе базы ВМС «Нордзее». В 1922 г. его назначили старшим помощником командира крейсера «Берлин», на котором он прослужил еще два года. За это время ему присвоили звание капитана 3-го ранга. Крейсер «Берлин» являлся учебным кораблем, где проходили подготовку морские кадеты. К их числу принадлежал и Гейдрих, будущий руководитель Главного управления имперской безопасности. Разговоры о том, будто Канарис имел какое-то отношение к заседанию суда чести, якобы повлекшему за собой списание Гейдриха на берег, не соответствуют действительности. Эпизод с судом чести — событие более позднего периода, когда Гейдрих уже покинул корабль. С ним Канарис снова встретился в 1935 г., когда возглавил абвер. К этому времени Гейдрих уже руководил Главным управлением имперской безопасности (СД).

Если мы теперь, на этом месте, остановимся и посмотрим на годы, прошедшие с момента рискованного возвращения Канариса из Испании в 1917 г., то увидим, что бесчисленные истории, рисующие его жизнь как непрерывную цепь более или менее сомнительных шпионских и тайных операций, не имеют ничего общего с истиной и являются плодом досужих фантазий. В действительности после «Мадридского этапа», где работа Канариса имела мало общего с военным шпионажем, а сводилась главным образом к снабжению всем необходимым подводных лодок и надводных боевых кораблей, оперировавших на морских транспортных путях союзников, он долгие годы вообще не соприкасался с разведслужбами. По существу, это был обыкновенный жизненный путь очень одаренного и способного морского офицера, связанный со службой попеременно в штабах на берегу и на кораблях в море. Конечно, Канарис проявлял особое усердие. Помимо непосредственных обязанностей его горячо интересовала проблема восстановления военно-морских сил, и он усиленно искал возможность обойти условия мирного договора, сдерживающие развитие боевого потенциала военного флота. Кроме того, Канарис вел оживленную переписку с прежними сослуживцами, ушедшими на торговые суда, в промышленное производство или в политику, стараясь как-то использовать их приверженность морским традициям для дела восстановления былого могущества немецких ВМС. Он активно помогал любым попыткам продолжить за границей, вне досягаемости Контрольной комиссии Антанты, теоретические и практические исследования прежде всего в области вооружений подводных лодок в надежде, что наступит день, когда накопленные знания опять понадобятся германским военно-морским силам. Канарис деятельно участвовал в различных проектах строительства подводных лодок по немецкому образцу в Голландии, Испании, Финляндии или был осведомлен о наличии подобных планов. В то время не все коллеги и начальники Канариса одобряли эту его деятельность, но, с другой стороны, следует подчеркнуть: речь идет вовсе не об индивидуальных инициативах отдельных офицеров. Высшие инстанции адмиралтейства и рейхсвера были, по крайней мере в общих чертах, информированы и нисколько не препятствовали, хотя внешне по понятным причинам предпочитали не вдаваться в детали и оставаться в тени. В этой связи очень пригодились установленные Канарисом в Испании деловые контакты и личные связи. С большим энтузиазмом он использовал их для выполнения задачи, казавшейся ему чрезвычайно важной.

В многочисленных письмах того периода, адресованных узкому кругу ближайших друзей, решавших вместе с ним столь деликатные проблемы, уже отчетливо проступают личные качества, характерные для Канариса более поздних лет в бытность его шефом абвера. Он, в частности, при упоминании конкретных лиц или местоположений многократно использует всякие условности и иносказательные выражения, так что для непосвященного подлинное содержание писем остается скрытым. Часто в них можно встретить и острое словцо, которое тем не менее не задевает самолюбия людей, ибо, будучи нацелено на действительную или предполагаемую несообразительность адресата, оно заранее обезоруживает добродушным юмором. И еще кое-что привлекает внимание, когда читаешь эти послания. Почти в каждом втором или третьем письме Канарис ходатайствует перед друзьями за кого-нибудь, нуждающегося в помощи. Среди других он упоминает старшину-сигнальщика, уволенного по окончании срока службы и ищущего место в торговом флоте; сына давнего приятеля, желающего стать моряком и нуждающегося в рекомендациях для передачи в союз учебных кораблей; бывшего сослуживца, который сделался страховым агентом и хотел бы приобрести перспективных клиентов из числа состоятельных бизнесменов, знакомых получателей писем. Постоянная готовность прийти на помощь была присуща Канарису уже в этот период его жизни, и она никогда не распространялась только на близких ему людей. Как-то он очень обиделся, поняв из ответа одного из друзей, которого попросил посодействовать незнакомому человеку, что тот заподозрил наличие у него, Канариса, какой-то личной заинтересованности. Глубоко задетый за живое, он пишет: «Такой-то мне не родственник и не свояк. Рекомендуя тебе эту деловую связь, я надеялся оказать добрую услугу не только ему, но и тебе…»

Отслужив на крейсере «Берлин», Канарис предпринял «профессионально-наставническую» поездку в Японию. Продолжалась она с марта по октябрь 1924 г. Отплыл он туда не на комфортабельном лайнере класса люкс — у адмиралтейства не было достаточно средств на оплату подобной роскоши, — а на скромном пароходе «Рейнланд» компании «Норддойче Ллойд», перевозившем в основном разные грузы, но оборудованном и каютами для ограниченного количества пассажиров. Плавание проходило неторопливо, слишком неторопливо для нетерпеливого Канариса, с посещением многочисленных гаваней. В итоге на само пребывание в Японии осталось всего 12 дней. Относительно истинной подоплеки этой «профессионально-наставнической» миссии мы не располагаем точными сведениями. В письме, написанном на борту японского парохода «Нагасаки-мару» во время плавания из японского порта Кобе в китайский Шанхай, Канарис говорит о том, что первоначально у него возникли трудности, но что в общем и целом он-де результатами поездки доволен. По мнению старых коллег, миссия Канариса, вероятнее всего, тоже была как-то связана с проблемами подводных лодок: в те годы на японских верфях Кавасаки строились по немецким образцам для японских военно-морских сил обычные и крейсерские подводные лодки.

После возвращения Канариса в Германию начался новый этап его служебной карьеры. В октябре 1924 г. его назначают на должность референта начальника штаба ВМС в министерстве рейхсвера. Таким образом он оказался в центре военно-морской политики Германской Республики. На этом посту Канарис занимался теми же вопросами, над которыми он ранее с таким энтузиазмом работал по собственной инициативе, помимо основных обязанностей. Но и теперь его деятельность, по названным выше причинам, была окружена тайной, многое приходилось маскировать, учитывая ограничительные условия Версальского мирного договора, касающиеся вооружений. Однако он еще не имел дело с теми мероприятиями, которые обычно ассоциируются с военной разведкой. За время работы в военном министерстве Канарис неоднократно выезжал в Испанию с целью обмена опытом в сфере кораблестроения, при этом речь шла о сооружении не только подводных лодок, но и быстроходных танкеров, способных сопровождать боевые корабли. Весьма ценным подспорьем при выполнении этих заданий были его знания местного языка и испанского менталитета. И с каждым пребыванием в Испании росло его расположение к этой стране и ее народу.

На этот период приходится и уже упоминавшееся выступление Канариса перед следственной комиссией рейхстага в январе 1926 г. Помимо политической сенсации, вызванной в комиссии и в германском обществе нападками депутата Мозеса, несомненный интерес для тех, кто желает проследить за становлением Канариса как государственного деятеля, представляет его поведение во время этого инцидента. Члены левых партий, причем не только «независимые», но и большинство социал-демократов, называли его реакционером, скрытым монархистом, которому не место в военно-морских силах республики{3}. Даже умеренные левые сочли по меньшей мере «тактической ошибкой», что представитель военного министерства в 1926 г. оправдывал действия руководства кайзеровского морского флота в 1917 г. Но что же произошло на самом деле? Выступая с речью перед членами парламентской комиссии, Канарис меньше касался судьбы матросов и кочегаров, осужденных в связи с неудавшейся попыткой мятежа в 1917 г., хотя и оправдывал приговоры, вынесенные командующим военно-морским флотом, как справедливые при сложившихся тогда обстоятельствах. По-настоящему обрушился он на тех политиков, которые организовали этот бунт, но благодаря депутатской неприкосновенности не были привлечены к ответственности. А поскольку одним из них являлся «независимый» депутат Диттман, который выполнял в комиссии обязанности референта, стоит ли удивляться, что Канарис не особенно выбирал выражения. Раздраженные до крайности левые ответили уже ранее упоминавшимися «разоблачениями» его прошлого.

Быть может, Канарис поступил не очень мудро, ввязываясь в словесную перепалку с Диттманом, но ведь, кроме данного соображения, существовали и другие немаловажные факторы, которые следует принять во внимание. В конце концов, морской офицерский корпус республики — по крайней мере среднего и высшего уровня — почти сплошь состоял из людей, когда-то служивших в кайзеровских военно-морских силах и испытывавших глубокую неприязнь к лицам, по их мнению ответственным за попытку мятежа в 1917 г. и за восстание в 1918 г. Поэтому Канарис говорил как бы от имени подавляющего большинства представителей своей касты. При этом он вовсе не руководствовался какими то политическими соображениями, или они играли второстепенную роль. Им двигало естественное, присущее всем морским офицерам неприятие самой мысли о бунте на кораблях. Вообще для военных флотов всего мира тема мятежа на корабле очень болезненна. И в демократических государствах случалось, что команда восставала против офицеров. Французский военный флот пережил целый ряд аналогичных неурядиц в 1914–1918 гг., а британскому военно-морскому флоту уже, можно сказать, традиционно приходится время от времени иметь дело с подобными трудностями: достаточно, например, вспомнить мятеж у Инвергердона (Шотландия) в начале 30-х гг. Любой морской офицер, независимо от национальности и политических убеждений, в этом вопросе всегда инстинктивно будет симпатизировать таким, как он сам, как бы он ни относился к флоту, который постигла беда. И для человека, знакомого с морскими обычаями, звучит совсем не убедительно, когда «Демократише цейтунгсдинст», выражая сожаление по поводу продемонстрированной Канарисом в комиссии солидарности с кайзеровскими военно-полевыми судами, обосновывает свою позицию ссылкой на генерала фон Сеекта, который, мол, и в мыслях не держит защищать все то, что Людендорф когда-то сказал или сделал. В военно-морском флоте, однако, инцидент в парламентской комиссии лишь укрепил авторитет и служебное положение Канариса. Его поведение свидетельствует, между прочим, также и о том, что в то время он смотрел на мир глазами влюбленного в свою профессию морского офицера-патриота.

Дальнейшее развитие служебной карьеры Канариса протекало вполне обычно. После четырех лет работы в адмиралтействе пришел черед службы на корабле. Но сначала он получил отпуск и отправился на пароходе «Конте Россо» в Аргентину. Свою поездку Канарис использовал для установления неофициальных контактов с высшими офицерами аргентинских ВМС, а на обратном пути вновь посетил Испанию. По возвращении из отпуска Канарис получил назначение на должность старшего помощника командира линкора «Силезия». У старшего помощника большого военного корабля много обязанностей. Он должен руководить всей внутренней службой и управлять, по существу, этим довольно сложным хозяйственным и техническим механизмом. От его умения и компетентности зависит в первую очередь материальное обеспечение команды — на корабле такого класса она насчитывает без малого 800 человек — и ее настроение, что, в свою очередь, имеет большое значение для создания нормальной рабочей атмосферы и качественного выполнения личным составом своих служебных обязанностей. По свидетельству многочисленных очевидцев, Канарис блестяще справлялся со своими сложными и ответственными обязанностями, особо заботясь об удовлетворении законных потребностей команды. Несмотря на чрезвычайную занятость, он не упускал из виду и проблемы, интерес к которым у него пробудился в период службы в адмиралтействе. Канарис также продолжал переписываться со своими давними знакомыми и коллегами. Часто к нему обращались за советом, прежде всего, если дело касалось отношений с испанцами; в подобных вопросах он ориентировался лучше, чем кто-либо. Любопытно отметить, что об этой его кипучей деятельности, лежащей за рамками непосредственных служебных обязанностей, не подозревали даже ближайшие друзья Канариса в Вильгельмсхафене. Позже некоторым из них казалось невероятным, чтобы обремененный многими заботами старший помощник командира «Силезии» мог активно участвовать в каких-то делах, непосредственно не связанных с его кораблем. Кроме того, по их словам, совершенно немыслимо, чтобы подобная деятельность не привлекла внимания коллег. Мол, Вильгельмсхафен, в конце концов, город моряков, и морские офицеры постоянно и тесно соприкасались друг с другом как по службе, так и в свободное время, и поэтому было абсолютно невозможно долго сохранять в тайне какие-либо планы или намерения.

Ну что ж, те, кто так думал, глубоко заблуждались. От обширной переписки, которую в тот период вел Канарис по проблемам, непосредственно или опосредованно касавшимся строительства военно-морского флота, сохранилась лишь малая часть, но и этого вполне достаточно, чтобы убедиться, насколько интенсивным было его «побочное занятие». Из писем ясно видно, как снова и снова заинтересованные лица стараются почерпнуть что-то полезное из богатого и разнообразного набора идей Канариса, использовать его великолепные знания морского дела и человеческой натуры, а также его умение обходиться с людьми. При длительных и сложных переговорах с высокопоставленными испанскими руководителями относительно обмена опытом в судостроении Канарису, как никому другому, удавалось путем тактично сформулированных возражений преодолевать прирожденную склонность южан тянуть и откладывать «на потом» и одновременно разъяснять представителям деловых кругов и другим немецким участникам переговорного процесса особенности поведения испанской договаривающейся стороны. Лучшим доказательством проявленного при этом Канарисом дипломатического мастерства может служить неизменное дружеское расположение испанских партнеров по переговорам и высокое доверие к нему в испанских авторитетных правительственных и деловых кругах и среди военных, сыгравшее положительную роль в период гражданской войны в Испании и особенно во время Второй мировой войны.

При знакомстве с корреспонденцией тех лет, когда Канарис служил старшим помощником на линкоре «Силезия», обращает на себя внимание любопытный факт: в этих письмах он никогда, даже косвенно, на затрагивает вопросы внутренней политики. Речь идет только и исключительно о военно-морском флоте. По-прежнему все мысли и дела Канариса определяются его профессией морского офицера. Нужно, правда, иметь в виду, что начало его службы в Вильгельмсхафене и на линкоре «Силезия» совпало с коротким периодом обманчивого расцвета германской экономики на основе зарубежных кредитов, хлынувших в страну с принятием плана Дауэса. Однако уже в 1929 г. обозначились первые признаки нового экономического спада в виде постоянного увеличения числа безработных, и он все отчетливее принимал контуры события мирового масштаба. Одновременно в Германии обострялась и внутриполитическая борьба. НСДАП приобретала все большую популярность, и в первую очередь среди молодежи. После сентябрьских выборов 1930 г. национал-социалисты образовали в рейхстаге вторую по величине фракцию. Идеи национал-социализма проникли и в военно-морские силы, оказывая влияние прежде всего на молодых офицеров и матросов. Один из ровесников Канариса, который вместе с ним служил на военных кораблях, приписанных к военно-морской базе Вильгельмсхафена, оглядываясь назад, характеризует ситуацию на флоте начала 30-х гг. короткой фразой: «У всех на уме были тогда только нацисты». Затем он же добавляет, что старшие по возрасту офицеры не очень-то ломали себе голову по этому поводу, поскольку данное увлечение не мешало команде исправно нести службу. Нельзя также забывать и о том, что в морском офицерском корпусе существовала вполне понятная (из-за памятных событий 1917–1918 гг.) глубокая неприязнь к марксистским партиям и что многие видели в национал-социалистах надежный заслон любым попыткам коммунистов восстановить свое влияние на кораблях военного флота. В период до захвата ими власти национал-социалисты выдавали себя за членов патриотического движения, созданного на христианской почве с целью преодоления классового противоборства. Как раз среди немецких граждан, которые в те годы вступили в нацистскую партию или сочувствовали ей, был чрезвычайно большой процент искренних идеалистов; в основном это были выходцы из тех слоев общества, которые под давлением экономических неурядиц начали проявлять повышенный интерес к вопросам внутренней политики, но не имели реальной возможности заглянуть за кулисы политической сцены.

С периодом службы Канариса в качестве старшего помощника на линкоре «Силезия» совпадает один эпизод из его биографии, помогающий дорисовать его портрет и пополнить наши знания о характерных чертах его натуры. В конце ноября и в начале декабря 1929 г. Канарис провел двухнедельный отпуск с супругой у греческих друзей на острове Корфу. Событие, заслуживающее внимания, ибо Канарис никогда не был завзятым отдыхающим. Позднее, особенно во время войны, его подчиненные часто жаловались: их шеф, мол, не признает необходимости хотя бы кратковременной разрядки ни для себя, ни для своих подчиненных. Уже свободные от работы выходные казались ему излишними, и по крайней мере начальникам отделов приходилось по воскресеньям являться на совещания для обсуждения положения дел. Сам Канарис настолько был поглощен своей работой, что воспринимал отпуск как досадную помеху. Если он до своего назначения начальником абвера иногда брал на пару недель отпуск, выезжая с семьей в какое-нибудь курортное место на Балтийском или Северном море, то просто не знал, чем занять себя в это свободное время. Как правило, он еще усерднее вел переписку с коллегами и друзьями, обсуждая главным образом вопросы служебной деятельности и военно-морского флота и надеясь таким путем восполнить пробел, образовавшийся из-за нарушения привычного рабочего ритма.

Обстоятельства пребывания на острове Корфу не вписываются в эту схему, представляя собой редкое исключение. Здесь, в окружении близкого сердцу средиземноморского пейзажа и древних свидетельств былого величия античного мира, перед нами предстает совсем другой Канарис — радостный, созерцательный и покойный. Веселая, шутливая сторона его натуры, обычно скрытая под оболочкой напряженной серьезности, проявляется в полной мере на земле людей, любивших и умевших наслаждаться жизнью. Его богатая фантазия связывает настоящее с великолепием прошлого. Ему кажется, что прошли всего один день и одна ночная вахта с тех пор, как Одиссей — такой же энергичный, мудрый и хитрый, как и он сам, — высадился на этом побережье.

Весь период пребывания супругов Канарис на острове погода стояла прекрасная. Несмотря на конец года, дни были теплыми, небо — голубым и безоблачным, однако ночью уже становилось довольно прохладно, и вечерами было так хорошо расположиться возле камина, в котором уютно потрескивали поленья оливкового дерева, наполняя помещение тонким ароматом, слегка напоминающим ладан. И начиналась неторопливая беседа с хозяином дома графом Теотакисом, бывшим гофмаршалом при дворе короля Константина. Говорили об истории острова и греческого государства, о творчестве Гомера, об особенностях геологического строения Корфу, о политике на Балканах и в районе Средиземного моря и о литературе. Тут уж любознательному Канарису скучать не приходилось. Он горячо интересовался всем, что имело отношение к Греции: ее языком, обычаями и традициями жителей острова Корфу, греческими песнями и танцами, живописными нарядами и фольклором.

То были не обремененные заботами, счастливые дни, каждый из которых — сплошной праздник. И всякая трапеза — настоящее пиршество с необычными, но очень вкусными блюдами, пробуждавшими живейшее любопытство Канариса, который иногда сам охотно готовил для узкого круга друзей. Чего только не подавали к столу: лангустов, сваренных для тонкости ощущения в морской воде, разнообразную рыбу, цыплят и индеек, приготовленных в соответствии с истинными традициями, и, уж конечно, традиционное местное кушанье — поджаренное на вертеле мясо молодого барашка. Все это обильно сдабривалось различными пряностями, распространявшими соблазнительные запахи по всей округе, и запивалось приятным на вкус местным красным и белым вином.

Канарис всем пришелся по душе. Даже те, с кем он не мог обменяться словами из-за незнания греческого языка, чувствовали, что перед ними настоящий друг, который и без слов прекрасно понимает. С детьми гостеприимных хозяев дома Канарис подружился довольно быстро, а в День святого Николая явился перед ними в одеянии этого святого, которого все дети и любят и боятся.

Ничем не омраченные, безмятежные дни отпуска пролетели как на крыльях. Канариса настолько пленила красота местного ландшафта и гармоничное слияние всей окружающей обстановки с его собственной личностью, что в какой-то момент он подумал, уж не стоит ли ему распроститься с флотом и служебной карьерой, купить здесь небольшую усадьбу и зажить как в Аркадии. Но то была лишь мимолетная вспышка фантазии. Отпуск закончился, и Канарис вернулся с солнечного Корфу в зимний Вильгельмсхафен на линкор «Силезия».

Однако вскоре ему предстояло вновь посетить столь полюбившиеся места. Следующим летом «Силезия» отправилась в плавание по Средиземному морю. Была запланирована и короткая остановка в порту острова Корфу. Прежние гостеприимные хозяева использовали эту возможность, чтобы устроить роскошный бал для офицеров немецкого корабля и представителей местного светского общества. Праздник удался на славу, и о нем еще долго вспоминали жители острова.

Из этого плавания Канарис привез домой портрет греческого героя Канариса — подарок графа Теотакиса, который должен был ему напоминать о счастливых днях отдыха на Корфу, будто без особого памятного «узелка» Канарис мог забыть те золотые денечки. Тем не менее он искренне радовался портрету «прародителя», и в доме ему отвели почетное место.

За время более чем двухгодичной службы Канариса на «Силезии» заинтересованные стороны и в адмиралтействе, и за его пределами не раз ставили вопрос о сокращении срока пребывания старшего помощника на корабле и о переводе его в Берлин, где он мог бы с большей для военно-морских сил пользой задействовать свой дипломатический талант. Да и самому Канарису было бы желательно вернуться в главный штаб ВМС или выполнять особые поручения где-нибудь за границей. Но в военно-морских органах управления у него были не только друзья. Во всяком случае, инстанции, ответственные за кадровые вопросы, решили пока иначе, и Канарис оставался на линкоре «Силезия» до октября 1930 г., а полученная им после этого штабная должность не была связана с берлинским руководящим центром. К тому времени Канарису уже присвоили звание капитана 2-го ранга. Его назначили начальником штаба военно-морской базы «Нордзее», находившейся в том же Вильгельмсхафене. Поэтому решающие для внутриполитического развития Германии годы (1930–1932) Канарис прожил, если можно так выразиться, в заспиртованном виде. Как уже говорилось выше, Вильгельмсхафен был тогда городом моряков, гражданских лиц — по крайней мере для самих моряков — как бы и не существовало.

В этом отношении для Канариса мало что изменилось, когда он 1 декабря 1932 г. принял командование линкором «Силезия», то есть кораблем, на котором уже отслужил два года старшим помощником. Ему исполнилось только 45 лет, а он уже командир крупного боевого судна. Но спрашивается: был ли доволен Канарис тем, как развивалась его карьера в последние годы? Его деятельную натуру не мог удовлетворить лишь узкий круг коллег в Вильгельмсхафене. Не доставляет ему большой радости и служба на линкоре «Силезия», построенном задолго до Первой мировой войны, уже в 1914 г. считавшемся устаревшим и уж тем более в 30-х гг. ХХ столетия не обладавшем необходимой боевой мощью. И тем не менее Канарис изо всех сил старается превратить свой экипаж в образцовый. Как и старшим помощником, он был хорошим командиром, но не всегда удобным для подчиненных офицеров. Но не зря он до тонкостей постиг круг обязанностей каждого офицера и был примером личного усердия и педантичности во всем. Проявляя снисходительность к человеческим слабостям, особенно молодых людей, готовый помочь каждому, попавшему по-настоящему в трудное положение, он сурово наказывал за любую небрежность по службе. Нет, удобным начальником капитан 1-го ранга Канарис не был. А вот матросам повезло. О них он заботился по-прежнему очень ревностно.

Через два месяца после назначения Канариса командиром линкора «Силезия» рейхспрезидент выдвигает на пост германского канцлера Адольфа Гитлера. Молодые офицеры и подавляющая часть матросов восприняли это известие с бурной радостью. «Наконец-то сформировалось национальное правительство, которое наверняка скоро отвергнет ограничения Версальского договора, и военный флот вновь займет положенное ему место», — думали многие. Канарис тоже не встает в оппозицию к новому правительству, хотя и не разделяет безоговорочного энтузиазма молодежи. Ему хорошо видны серьезные недостатки этого правительства. Канарис раньше своих сверстников в офицерском корпусе распознает, что «национальное правительство» не является подлинным коалиционным образованием, что благодаря своему господству в уличных массах национал-социалисты занимают в нем лидирующее положение и в один прекрасный день могут просто выбросить своих партнеров по коалиции за борт. Пагубность произошедшего пока остается скрытым и от его взора. Канарис, как и многие другие, верит, что рейхспрезидент и рейхсвер достаточно сильны, чтобы сдержать Гитлера, если он начнет заходить слишком далеко. А тем временем, полагает он, нужно использовать динамику национал-социалистского движения, чтобы, по крайней мере, попытаться ослабить путы, наложенные Версальским договором, и преодолеть поразивший страну жестокий экономический кризис. Канариса вполне устраивает провозглашенная Гитлером внешняя политика мирного пересмотра условий Версальского договора, резкие высказывания в адрес Москвы ему тоже по душе. Правда, военно-морские силы, в отличие от сухопутных войск, не были заинтересованы в сотрудничестве с Красной армией, а Канарис, несмотря на унаследованное от отца преклонение перед Бисмарком, был недостаточно пруссаком, чтобы его могла серьезно увлечь идея немецко-русского объединения против Запада. Кроме того, он всегда враждебно относился к марксизму. Ведь не напрасно Канарис рос и воспитывался в среде крупных промышленников; не забыл он и о роли коммунистов во время мятежа на военных кораблях в 1918 г. и помощь Советской России спартаковским повстанцам.

Но многое у национал-социалистов Канарису и не нравилось. Он просто терпеть не мог «людей с подбородками дровосеков», и его раздражали глупые, хвастливые речи национал-социалистских функционеров. А безрассудных фанфаронов среди высших нацистских чинов было предостаточно. Для человека, который отвергает грубую силу и научился добиваться целей убеждением, находчивостью, хитростью и изворотливостью, методы физического запугивания противника — слухи о них доходили даже до далекого Вильгельмсхафена — были неприемлемы. Обнаружить обман с поджогом Рейхстага Канарису не составило труда. И по мере развития событий на внутриполитической сцене без каких-либо признаков серьезного сопротивления со стороны оппозиции его скепсис и озабоченность возрастают. Вместе с тем среди нацистов все же попадались люди, приходившиеся ему по душе. Однажды во время остановки «Силезии» в гамбургском порту корабль посетил тамошний гаулейтер и имперский наместник Кауфман, с которым у Канариса возникла взаимная симпатия. Он увидел перед собой вполне здравомыслящего руководителя, способного разумно решать политические вопросы. По мнению Канариса, именно такие люди должны занимать ответственные государственные посты — тогда из нацистской затеи получилось бы что-нибудь толковое.

Но это лишь сугубо личные соображения морского офицера, чья карьера как будто приближается к своему завершению. Осенью 1934 г. закончилось его пребывание на командирском мостике линкора «Силезия», и Канарис получил новое назначение — комендантом крепости Свинемюнде. Городок, расположившийся в одном из трех устьев Одера, в то время был популярным курортом на Балтийском море. Вооружение крепости состояло из двух береговых батарей, и в ней также находился гарнизон морских пехотинцев. Здесь как-то проявить себя было невозможно. Свинемюнде — не очередная ступень по пути наверх, это тупик. Тому, кого сюда переводят, позволительно еще пару годочков наслаждаться жалованьем капитана 1-го ранга, прежде чем его отправят в чине контр-адмирала на пенсию. Канарис тоже уже полностью примирился с ожидавшей его участью, с тем, что за годами изнурительной работы и постоянных беспокойств теперь последуют покойные дни неторопливых размышлений. Но ему только думается, что он примирился. В один прекрасный день, обозревая вверенную ему территорию, Канарис приходит к выводу: протянувшийся на многие километры широкий песчаный берег — отличное место для прогулок верхом, значит, здесь он сможет сколько душе угодно заниматься своим любимым видом спорта.

Но все вышло по-другому. Как раз в этот момент, когда, казалось, карьера Канариса заканчивалась, она только по-настоящему, собственно говоря, и начиналась. В Берлине, в отделе контрразведки (абвер) имперского министерства обороны, неожиданно остро встал кадровый вопрос, требующий скорейшего разрешения. Руководитель отдела, капитан 1-го ранга Конрад Патциг, исключительно компетентный и принципиальный офицер, из-за постоянных конфликтов с рейхсфюрером СС Гейдрихом впал в немилость у своего начальника, тогдашнего военного министра Бломберга. Бломберг потребовал от командующего военно-морскими силами адмирала Редера отстранить Патцига от занимаемой должности, поскольку он не устраивает нацистскую партию. Необходимо отметить, что многие часто задавались вопросом: почему в германском вермахте на пост руководителя абвера — военной контрразведки, которая в основном удовлетворяла потребности армейских подразделений и в которой работали преимущественно офицеры сухопутных войск, — после увольнения Патцига вновь избрали морского офицера? Поначалу, по-видимому, сыграло свою роль распространенное в Германии мнение, что морские офицеры должны обладать особенно широким кругозором, поскольку, мол, плавая на военных кораблях по морям и океанам, имеют возможность посещать разные страны. При этом обычно упускалось из виду, что за кратковременное пребывание в иностранном порту невозможно приобрести глубокие и разнообразные познания, а общие впечатления были сравнимы с теми, которые получает обыкновенный турист. Однако все дело в том, что, заняв однажды пост начальника абвера, командование ВМС всеми силами старалось и впредь сохранять его за собой. В 1934 г. каждый вид вооруженных сил стремился во что бы то ни стало удержаться на отвоеванных влиятельных позициях. Среди морских офицеров, подходящих по воинскому званию на освобождающуюся должность, в тот момент как будто не оказалось никого, кроме Канариса. Он был единственный кандидат, который мог без длительной предварительной подготовки быстро освоиться в новой должности. Послужной список свидетельствовал о наличии у него таких способностей, необходимых всякому шефу разведорганов, как пытливый ум, изобретательность, умение общаться с людьми; эти качества на первых порах вполне могли компенсировать пробелы в знаниях, касающихся осуществления тайных операций.

Редер долго колебался, прежде чем решиться доверить руководство абвером Канарису. Лично его, адмирала, такой ход событий не устраивал, ибо страшила совместная работа с человеком, чей острый интеллект был ему хорошо знаком. Из-за своей необычайной изворотливости, умения в нужный момент решительно действовать, полагаясь на интуицию, а не на логические суждения, Канарис казался Редеру каким-то загадочным, даже таинственным существом. Но, желая сохранить пост начальника абвера за военно-морскими силами, Редер в конце концов преодолел собственные сомнения, и Канарис был утвержден в этой должности, на которую он после нескольких недель вхождения в курс дела официально вступил 1 января 1935 г.

Часть вторая

В тирании

Осмысление

Человек замирает на какое-то мгновение и осматривается, оглядываясь назад. За повседневной жизненной суетой он почти забыл спросить себя: в чем смысл всех его поступков? Внезапно ему становится ясно: столетие, треть которого уже прошла, еще не раскрыло перед ним своей главной цели. Пока не было и нет ни настоящего порядка, ни общепринятых правил поведения. Хотя каждую пару месяцев государственные мужи, представляющие добрую половину земного шара, собираются в Женеве, чтобы поупражняться в словопрениях, Лига Наций, которая должна была бы подарить миру новый, более разумный порядок, еще не вышла из пеленок — и уже смертельно больна. В межгосударственных отношениях все еще используются прежние, ныне устаревшие дипломатические приемы. Могущественным державам официальная дипломатия служит лишь внешним прикрытием, важнейшие международные дела они вершат, пользуясь тайными каналами. Внутренняя политика переплетается с внешней политикой. Новый, более глубокий и неприкрытый макиавеллизм становится нормой. В европейских государствах один за другим поднимают голову тираны, опираясь, как в древности, на бессловесные и покорные уличные толпы. Они могут враждовать между собой, с помощью послушного пропагандистского аппарата распространять по миру ложные спасительные идеи, для вида друг друга опровергать, но, по сути, цель у них одна — уничтожить остатки гуманного либерализма, доставшегося нам от предков, поработить человеческую личность. Для достижения поставленной цели тираны готовы пойти на любое нарушение законности и морали.

В зрелом возрасте человек вдруг начинает понимать, что через государственные границы и целые народы протянулись новые фронты, из-за чего у всякой осознающей свою ответственность личности возникают проблемы, которые невозможно решить, действуя по правилам, усвоенным в юные годы. И в этот момент человек ясно видит, что перед ним ситуация, не имеющая прецедента, и что ни прежний опыт, ни сложившиеся традиции, ни писаные законы не могут подсказать ему правильный образ действия. И становится очевидным, что теперь все его поступки будут оцениваться более высокими, божественными законами, диктуемыми в каждый данный момент его собственной совестью.

Глава 6

Начальник Абвера

Канарису уже исполнилось 47 лет, когда он принял руководство абвером. Несмотря на свежесть лица, он выглядел значительно старше своих лет из-за белых как снег волос. Поэтому у сотрудников он вскоре получил прозвище «седовласый старик». И на самом деле, своими зрелыми суждениями, которые он излагал короткими скупыми фразами, новый шеф разведки производил впечатление бывалого, умудренного жизнью старика. Канарис не был разговорчив, не любил откровенничать, стиль его речи был, как выразился один из соратников по движению Сопротивления, «эклептическим». У него были веские основания скрывать от внешнего мира свои подлинные взгляды и мнения. Как мы уже знаем, Канарис не принадлежал к тем, кто изначально отвергал национал-социализм. Нам неизвестно, когда он понял, то гитлеровцы — это не временное явление, которое можно преодолеть обычными политическими средствами, присущими парламентской системе управления, а чрезвычайно опасный феномен, угрожающий самому существованию Германии. Но к тому времени, когда он возглавил абвер, подобная точка зрения у него уже сложилась. Бойкот, объявленный евреям, и преследования любых «неарийцев», не имеющие ничего общего с законом, события 30 июня предшествующего года, сопровождавшиеся, как достоверно знал Канарис, многочисленными убийствами и другими жестокостями, — всего этого оказалось достаточно, чтобы загасить у него последние искры надежды на поворот Гитлера и его «паладинов» к лучшему. Но руководители НСДАП по-прежнему считали его своим и преданным их идее человеком, не в последнюю очередь из-за прошлых громких выпадов против него со стороны левых элементов, и Канарис не видел оснований преждевременно подрывать эту веру. Он с самого начала прекрасно понимал, какой мощный инструмент власти и влияния попал к нему в руки с получением под его начало такой организации, как абвер, и именно в авторитарном государстве, быстрыми темпами катящемся по наклонной к тоталитаризму.

Когда Канарис в конце 1934 г. покинул военный флот, чтобы руководить абвером, он уже ощущал в себе достаточно сил для выполнения более сложных задач, чем взятое еще в 1920 г. обязательство: всеми силами помогать восстанавливать былую морскую мощь Германии. Но это нисколько не означало, что он, как позднее утверждали некоторые из его сослуживцев, «дезертировал» из ВМС. Скорее наоборот. Назначение Канариса осенью 1934 г. на должность коменданта крепости Свинемюнде могло свидетельствовать о том, что, по мнению высших руководителей флота, ведающих кадровыми вопросами, он уже достиг вершины своей карьеры, если и не перевалил через нее.

И лица, принимавшие кадровые решения, были в чем-то правы. Конечно, будучи старшим помощником на линкоре «Силезия», затем начальником штаба военно-морской базы «Нордзее» и, наконец, командиром «Силезии», Канарис везде отлично справлялся со своими обязанностями. Однако, если мы представим себе Канариса конца 1934 г., то не обнаружим у него особых качеств, которыми должен обладать командующий эскадрой или флотилией. В смелости ему отказать было нельзя. Его отличала не только личная храбрость, но он также обладал — что встречается значительно реже — высокой степенью гражданского мужества, проявленного им сотни раз на посту руководителя абвера. Однако у него не было той беспечности и непринужденности, быть может, необходимой доли безрассудства, которые необходимы и командующему флотилией, и командиру кавалерийской дивизии. По своей натуре Канарис был человеком, привыкшим все тщательно обдумывать и взвешивать, а его служебная деятельность в республике, в период ее становления находившейся в крайне неустойчивой политической ситуации, вынуждающей прибегать к разного рода маскировкам, отговоркам, уловкам и хитростям, только усилила эти прирожденные наклонности. Один из сотрудников Канариса, работавший с ним в тот период, рассказывал, что эти особенности его характера были заметны и в парусном спорте: «Канарис, как правило, следовал слишком близко за ветром с хлопающими парусами».

Ну и поле деятельности прежних лет было для Канариса чересчур ограниченным, принимая во внимание его природные дарования. Многочисленные прочитанные им книги и неоднократные поездки за рубеж существенно расширили его кругозор. Тяжелые и сложные переговоры с политическими деятелями и предпринимателями, с владельцами пароходных компаний и судоверфей в Германии и за границей научили Канариса избегать одностороннего подхода к вопросам и проблемам и рассматривать их во всех аспектах. Это развило в нем способность к объективному суждению. Быть может, именно пристрастие Гитлера и Геббельса объяснять немецкому народу международные дела, используя лишь черные и белые краски, заставило Канариса осознать в полной мере то, что давно сформировалось в его подсознании: он ясно понял, что оценивает различные события внутри страны и за рубежом не с сугубо немецких позиций, а как настоящий космополит. Разумеется, он был и остался прежде всего немцем и патриотом. Его любовь к родной земле и немецкому народу нисколько не уменьшилась, возможно, даже усилилась; он научился сопоставлять и сравнивать и убедился, что не всегда Германия права, а другая сторона всегда не права. Для нового Канариса — космополита — руководство абвером оказалось самым подходящим занятием, будто специально созданным для него.

На самом деле, если даже не принять во внимание специфику политической ситуации 1934–1935 гг., то и тогда вермахт не смог бы сделать более удачного выбора на должность шефа абвера. Это был действительно человек с богатым жизненным опытом, имеющий все предпосылки, чтобы успешно справиться со своими обязанностями. Он много поездил по свету и приобрел обширные знания о положении дел в целом ряде стран. Хотя Канарис не владел в совершенстве, как порой утверждают, полдюжиной иностранных языков, он превосходно говорил и писал на испанском языке, мог вести довольно непростые по содержанию беседы на английском, французском и итальянском языках, не претендуя на абсолютное их знание. И о других языках он имел по крайней мере хоть какое-то представление, чтобы в необходимых случаях запомнить несколько фраз и специфических выражений и выступить с короткой приветственной речью. Но важнее всего был талант налаживания контактов с людьми, умение найти правильный тон в разговоре с каждым человеком, будь то сам фюрер или кто-нибудь из национал-социалистских грандов, или же с такими совершенно не похожими друг на друга личностями, как испанский каудильо Франсиско Франко, финский глава государства Маннергейм, итальянцы Роатта и Аме, венгры Хорти и Хомлок, муфтий Иерусалима или индус Субхас Чандра Бозе. И со всеми этими разными по характеру людьми Канарис находил общий язык. С почти женской интуицией он выбирал для каждого нужный подход, располагая к себе и вызывая доверие.

Когда Канарис принял под свое крыло абвер, это было сравнительно небольшое «заведение». В последующие годы оно неуклонно разрасталось. Мы не будем здесь касаться истории становления абвера, пусть этим займутся более сведущие авторы, однако кое-что о развитии данной организации сказать все же необходимо. Когда Канарис занял свой пост, абвер существовал в имперском военном министерстве как подразделение. В течение 1938 г. эта структура дважды претерпела реорганизацию, и в результате возникло Управление по разведке и контрразведке Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии (ОКВ), которое заменило военное министерство, ликвидированное после отставки Бломберга. Управление включало пять подразделений: отдел «Аусланд», три специальных отдела, ведавшие вопросами разведки и контрразведки, и центральный отдел. Отдел «Аусланд» являлся представительным органом абвера и поддерживал связи со спецслужбами министерства иностранных дел, с немецкими военными, военно-морскими и военно-воздушными атташе за границей, а также «обслуживал» иностранных атташе в Германии. В состав отдела «Аусланд» входило также отделение по вопросам международного права, когда они касались вермахта. Шпионажем, то есть приобретением секретной информации за рубежом агентурным или любым нелегальным путем, отдел не занимался.

Это было главной задачей 1-го отдела. Ему подчинялась так называемая секретная информационная служба; через свои филиалы за границей она получала от зарубежных агентов сообщения, содержащие важные для военного руководства сведения о техническом оснащении вооруженных сил и военно-промышленном потенциале государств, вероятных противников Германии, а также предполагаемых нейтральных стран. Здесь следует подчеркнуть, что абвер вообще и 1-й отдел в частности отвечал за сбор информации, которую затем — в нужных случаях с сопроводительной оценкой степени надежности источника — пересылали для анализа в соответствующий отдел Главного штаба сухопутных войск, военно-воздушных или военно-морских сил, в зависимости от характера поступивших данных, а во время войны — в штаб оперативного руководства Верховного командования вермахта (генерал А. Йодль).

По важности выполняемых поручений и по числу служебного персонала за 1-м отделом следовал 3-й отдел, осуществлявший собственно контрразведывательные мероприятия. Другими словами, его сотрудники должны были пресекать деятельность вражеских разведок в Германии, разоблачать агентуру противника или внедрять в его сети своих информаторов и провокаторов, защищать части и подразделения вермахта, транспортные магистрали и предприятия военной промышленности от актов саботажа и диверсий. При решении названных задач отделу волей-неволей приходилось тесно сотрудничать со службой безопасности гестапо и с СД.

Значительно меньше двух предыдущих отделов был 2-й отдел, который в первую очередь ведал подрывной деятельностью в тыловых районах противника; он осуществлял диверсии на вражеской территории, разрушал важнейшие войсковые линии связи непосредственно за линией фронта. Иначе говоря, 2-й отдел выполнял те же функции, что и прославившиеся во время Второй мировой войны знаменитые британские командос. К реализации заданий сотрудники привлекали по возможности граждан вражеских государств, недовольных существующим политическим устройством, а в странах Восточной Европы — членов угнетаемых национальных меньшинств и других преследуемых слоев населения. Поддержание связи с этими элементами также входило в сферу деятельности 2-го отдела. Считаем нужным подчеркнуть, что Канарис с самого начала с большим сомнением относился к диверсионной деятельности. Он весьма здраво оценивал реальные возможности для претворения в жизнь подобных планов, чтобы надеяться даже при успешных диверсиях на сколько-нибудь существенное или даже решающее их влияние на ход военных действий. Кроме того, здравый смысл подсказывал, что ожидаемый от диверсионных актов эффект не шел ни в какое сравнение с одновременным ответным ростом ожесточения в лагере противника. И наконец, Канарис чисто эмоционально не мог примириться с мыслью о серьезной опасности, которой подвергаются при этом жизнь и здоровье ни в чем не повинных гражданских лиц обоего пола.

Однако, с другой стороны, сомнения Канариса не вылились в какую-то форму конкретных действий, и он в принципе не возражал против применения диверсий как одного из способов борьбы с противником. В данном случае, как и во всей своей деятельности в качестве шефа абвера, он руководствовался главной мыслью: его долг, пока он состоит в этой должности, — до конца использовать все возможности спецслужбы, чтобы оказывать действенную помощь командованию вермахта, но при одном условии, которое формулировалось примерно следующим образом: рассчитывать на его одобрение и участие можно было лишь в таких делах, которые соответствовали общим правилам ведения войны, признанным вооруженными силами всех цивилизованных государств. Когда приказы Гитлера или старших военачальников, выполняющих распоряжения и указания фюрера, противоречили этому условию, то абвер их игнорировал. В зависимости от конкретной ситуации проблема решалась по-разному. Исполнение приказа либо на первых порах умышленно затягивали в надежде, что другие события отодвинут его на задний план, сделают неактуальным, и о нем постепенно забудут, либо пытались с помощью аргументированных возражений его отменить, либо создавали впечатление лихорадочной деятельности, топчась на месте и не предпринимая никаких реальных шагов. Насчитываются десятки, даже сотни подобных случаев. К конкретным примерам мы еще не раз вернемся. Именно к срыву преступных замыслов, осуществление которых покрыло бы вечным позором германский вермахт, сводился саботаж Канариса недозволенных приемов ведения войны. Те представители офицерского корпуса, которые ставили это ему в вину, так и не поняли, что не в последнюю очередь благодаря мертвому Канарису ОКВ, немецкие генералы и адмиралы и Генеральный штаб все вместе не были объявлены преступной организацией.

Служба абвера, как она выглядела к началу Второй мировой войны осенью 1939 г., была во многом детищем Канариса. «Маленькое заведение» превратилось в большое и эффективно действующее учреждение. Канарис гордился делом рук своих. Он чувствовал тесную связь с абвером собственной судьбы, но сознавал и степень личной ответственности, взятой на себя с совершенствованием этого мощного инструмента влияния. По-видимому, как раз это чувство ответственности побуждало Канариса оставаться на своем посту, когда он уже был твердо убежден в скором поражении и даже уничтожении Германии и не видел возможности до наступления катастрофы избавить свою родину от зла гитлеровской системы. И в этой обстановке он до последнего отстаивал свою позицию руководителя абвера, стремясь как можно дольше не допустить, чтобы эта служба попала в руки парней из СД, которые, как ему было хорошо известно, не задумываясь, использовали бы созданный им инструмент в преступных целях.

Хотя Канарис с полным правом считал абвер своим творением, он ясно представлял себе, что развитие организации в таких масштабах было бы невозможно, если бы этому не содействовали благоприятные временные факторы и особые политические условия. Организационное расширение абвера совпало с периодом тотального вооружения, ускоренного технического переоснащения вермахта и пополнения его личным составом. Это было, если можно так выразиться, велением времени — срочно увеличить все важные звенья аппарата вермахта. Как это ни странно, но в строительстве абвера помогло сложившееся у Гитлера, Риббентропа и всей нацистской верхушки наивное, похожее на миф и прямо-таки гротескное представление о британской Сикрет сервис. Что-то равное этому продукту собственной фантазии или что-то даже более совершенное хотелось иметь и Гитлеру. Его пожелание Риббентроп и Гиммлер осуществили бы куда охотнее помимо вермахта, но Канарис еще пользовался тогда заметным расположением Гитлера, и абвер был единственной организацией с жизнеспособным ядром, пригодным для создания на его основе разветвленной спецслужбы. В этих условиях вопрос о выделении необходимых денежных средств отходил на второй план, по крайней мере до тех пор, пока расходы покрывались немецкими марками. Затруднения с иностранной валютой испытывал и абвер, однако, как в один голос уверяли бывшие сотрудники, занимавшие солидные должности и знакомые с тогдашней ситуацией, для решения задач, которые Канарис считал важными, валютные ассигнования выделялись беспрепятственно.

За время пребывания Канариса на посту шефа абвера через его руки прошли многие миллионы, которые он мог тратить по своему усмотрению. Но при всем обилии денежных средств, находившихся в его распоряжении, Канарис не позволял никакой расточительности. Именно потому, что человеку с неустойчивым характером, особенно в спецслужбе, легко поддаться соблазну, он всегда настаивал на строгой финансовой отчетности. Хорошей иллюстрацией может служить небольшой эпизод из довоенного времени. После долгого отсутствия в Берлин из заграничной командировки вернулся отлично зарекомендовавший себя агент, пользовавшийся полным доверием Канариса и поддерживавший с ним дружеские отношения. Когда агент отчитывался за свои весьма внушительные накладные расходы, возник довольно горячий спор между ним, южанином по происхождению, и интендантским советником Тёппеном, который незадолго до этого вступил в должность кассира и как «новая метла» особенно скрупулезно проверял оправдательные документы. С просьбой об урегулировании разногласий агент обратился к Канарису и привел для убедительности в качестве примера случай, имевший место во время его поездки по Южной Америке. В одном из небольших южноамериканских государств ему пришлось устроить роскошное угощение для местного вельможи, в чьей помощи агент нуждался при выполнении важного задания. За ужином он передал гостю, незаметно положив под салфетку, крупную сумму в английских фунтах. «И теперь с меня требуют подтверждающие документы!» — воскликнул агент с возмущением, заканчивая повествование. И на этот раз, как и во многих других аналогичных случаях, Канарис подтвердил правильность произведенных затрат, взяв на себя ответственность за последствия. Он должен был, как начальник, справиться с трудной проблемой: обеспечить безупречное расходование переданных в его распоряжение государственных средств в организации, которая в силу собственной природы не допускает обычных форм контроля.

В личной порядочности Канариса не сомневалось даже гестапо, не стеснявшееся с подозрениями относительно разбазаривания казенных денег. И в самом деле, хотя через его руки в отсутствие достаточного контроля проходили значительные суммы, он никогда не использовал эти обстоятельства для собственного обогащения. Образ жизни Канариса, учитывая его воинское звание и занимаемую должность, оставался сравнительно скромным. Он не просил у фюрера и не получал никаких дополнительных выплат и единовременных вознаграждений. Небольшой домик в Шлахтензее у Бетацайле, в котором он прожил до своего ареста, Канарис приобрел в 1936 г. в том числе на деньги, вырученные от продажи принадлежащей супруге дорогой скрипки, так как имевшихся сбережений не хватало, чтобы уплатить требуемую цену.

Как шеф абвера, Канарис был противником излишнего расходования денежных средств. И после существенного увеличения служебного персонала и заметного усиления своей роли в государственной политике, абвер остался на Тирпицуфер, 74–76 в прежней «лисьей норе», названной так вовсе не в честь руководителя, хотя некоторые и считали его старой хитрой лисой, а из-за многочисленных полутемных коридоров, передних и задних лестниц этого бывшего «господского» многоэтажного дома. Со своими салонами, большими проходными комнатами, кухнями, помещениями для прислуги, строение совсем не подходило для солидного учреждения, и незнакомый с его внутренним расположением был обречен блуждать по переходам. Канарис вовсе не пытался что-либо предпринять для основательной внутренней перепланировки или для переезда в другое здание, более приспособленное для работы спецслужбы. А это, между прочим, было крайне нежелательно еще и потому, что рядом находилось центральное управленческое звено вермахта (ОКВ), куда можно было пройти, не выходя на улицу.

Он был вполне доволен и своим служебным кабинетом, располагавшимся на самом верхнем этаже. Поднимался Канарис к себе на старомодном скрипучем лифте, часто выходившем из строя. Само помещение, к которому примыкала приемная с двумя секретаршами, выглядело необычайно скромно. Ничего похожего на помпезные залы, которые крупные фигуры нацистского режима обычно называли своими рабочими кабинетами. Комната Канариса была средней величины и обставлена только необходимой мебелью, взятой, казалось, из старых запасов без особого выбора и соблюдения единства стиля. К комнате был пристроен балкон, выходивший на Ландверканал. На письменном столе, как напоминание о морской карьере начальника, стояла миниатюрная модель крейсера «Дрезден», на котором он участвовал в морских сражениях у Коронеля и у Фолклендских островов. Рядом — пресс-папье с тремя бронзовыми обезьянами на верхней мраморной пластинке. Одна обезьяна напряженно прислушивалась, приложив ладонь к уху, другая внимательно смотрела вдаль, а третья прикрывала рукой рот; эти обезьяны символизировали девиз абвера: его сотрудники должны все слышать и видеть, но не болтать.

Среди картин на одной из стен выделялась увеличенная фотография каудильо с его собственноручным посвящением, японская живопись: что-то похожее на рожу дьявола — подарок японского посла Осимы. На другой стене — фотографии бывших руководителей немецкой спецслужбы, в том числе и знаменитого шефа отдела III-б германского Генерального штаба во время Первой мировой войны полковника Николаи. Над диваном — карта мира. Вполне логично: ведь интересы человека, который здесь работает, простираются далеко за государственные границы Германии и не ограничиваются европейским континентом, а охватывают все страны земного шара. Обстановку этого странного рабочего помещения дополняли пара канцелярских стеллажей, подчас безнаказанно используемых Зепплом, жесткошерстной таксой, в качестве каменной тумбы, и железная походная кровать, на которой Канарис иногда после обеда недолго отдыхал. Когда политическая ситуация или положение на фронте становились особенно напряженными, бывало, что адмирал проводил в кабинете и ночь, чтобы на случай срочной надобности быть, так сказать, «под рукой».

Канарис вовсе не думал о том, что убранство собственного кабинета не очень-то соответствовало его должности, особенно если учесть, что ему часто приходилось принимать здесь важных иностранных посетителей. Он не придавал внешним показным атрибутам большого значения и не соглашался тратить деньги даже на приобретение сносного ковра, который придал бы помещению более презентабельный вид. Один из его бывших сотрудников сказал, что Канарис, вероятно, не слишком бы удивился, если бы ему вместо письменного стола поставили в кабинет обыкновенный деревянный ящик. Обязательной была только фотография Зеппла на каминном карнизе напротив письменного стола.

Так выглядело помещение, где Канарис работал, когда не был в отъезде. Здесь проводил он ежедневные совещания, называвшиеся «колонной».

Глава 7

Ближайшие помощники Канариса

Личный состав абвера вовсе не был однородным. Оглядываясь назад, можно выделить три главные категории сотрудников. Во-первых, это офицеры, получившие военную подготовку в кайзеровских сухопутных войсках или в военно-морских силах. После революции 1918 г. они уволились из вооруженных сил, а позднее как гражданские лица поступили на службу в разведывательные органы. Со временем, по мере приобретения опыта, получили должности так называемых офицеров комплектования (К-офицеры) с восстановлением воинского звания и были формально зачислены в ряды гитлеровского вермахта. В этой группе наиболее очевидно сохранились старые армейские традиции, понятия служебного долга и офицерской чести. Ее представители составляли значительную часть постоянных сотрудников различных отделов абвера. Они еще до прихода Гитлера к власти и прежде чем облачиться в мундиры К-офицеров, анонимно всячески помогали рейхсверу. От них несколько отличались те, кто в ходе начавшегося по инициативе Гитлера вооружения и увеличения численности войск оставил жизнь на гражданке — где занимаемое положение, как правило, не соответствовало его ожиданиям и притязаниям — и устремился в ряды вооруженных сил с некими надеждами. Здесь, коротко освежив в памяти знания военного дела, приобретенные в большинстве случаев еще во время Первой мировой войны, они быстро сделали карьеру. Абвер тоже в процессе расширения получил свою долю людей этой категории. Однако ввиду особых требований, касающихся уровня общего образования и знания зарубежных стран, предъявляемых к кандидатам на должность, абвер мог отбирать тщательнее, чем это было возможным в войсковых частях. В общем и целом это более позднее пополнение можно отнести к упомянутой выше первой группе.

Совсем другой тип людей представляли офицеры, прошедшие школу созданного Сеектом рейхсвера. И если старшие из них по возрасту успели принять участие в Первой мировой войне 1914–1918 гг. в составе кайзеровских сухопутных войск или военно-морских сил, то по-настоящему солдатскую выучку и окончательную шлифовку они получили в процессе интенсивной специальной подготовки в рядах 100-тысячной армии. Все они были профессиональными военными высокой квалификации со специальной подготовкой, почти не имеющей аналогов нигде в мире. Формируя рейхсвер, генерал Сеект стремился сохранить этические нормы и идейное богатство старого офицерского корпуса, перенять и привить офицерам Веймарской республики по меньшей мере все то, что имело непреходящую ценность. И ему это большей частью удалось. Едва ли мы покривим душой против истины, если скажем, что с ликвидацией королевской прусской армии и других династических воинских контингентов бывших немецких земель во вновь образованные вооруженные силы республики был все-таки привнесен известный дух чиновничества. Клятва верности обезличенной конституции не являлась полным эквивалентом абсолютного повиновения лично Верховному главнокомандующему и монарху. И нет ничего предосудительного в том, что немалое число офицеров рейхсвера надевали военный мундир не «по зову сердца», а рассматривая свою службу в вермахте как обыкновенную работу, профессию или должность.

Обеим названным выше категориям было присуще традиционное для немецкого офицера нежелание заниматься вопросами внутренней политики, не говоря уже об активном вмешательстве во внутренние распри. Но именно рейхсвер считал себя защитником конституционного правительства также и в случае возникновения настоятельной необходимости применения силы для восстановления спокойствия и порядка в стране.

Напротив, интересующихся политикой легко можно было обнаружить среди лиц молодого поколения, которые стали офицерами уже при Гитлере или которые благодаря начавшемуся в 1935 г. необычайно быстрому увеличению мощи вооруженных сил неожиданно, за короткий срок продвинулись по службе и получили высокие звания. Хотя среди этих более молодых офицеров Третьего рейха встречались и такие, кто в силу семейных традиций и превалировавшего в их общественной среде скептического отношения к национал-социализму еще сохранял известную долю внутренней независимости, однако большинство молодых капитанов, ротмистров и лейтенантов сделались убежденными сторонниками существующего режима, который как будто играючи последовательно добивался успехов во внешней политике, стряхнул «путы Версаля», восстановил обороноспособность Германии и предоставил каждому возможность для головокружительной карьеры. Это стало причиной возникновения некой трещины — лишь слегка замаскированной воинской дисциплиной — между старшим и молодым поколениями офицеров. Последствия этого могли быть куда более серьезными, если бы не постоянное соперничество вермахта и партии и особенно сухопутных войск и СС, которое не допускало расширения и углубления разногласий, сплачивая разные армейские поколения.

Необходимо, однако, отметить, что описанные нами противоречия проявлялись в стенах абвера не столь очевидно. Человеческие качества и интеллектуальный уровень работавших в этом учреждении офицеров был за малым исключением чрезвычайно высок во всех трех категориях. Особенности работы в разведывательных органах требовали уважительного отношения к индивидуальным чертам характера каждого сотрудника. В конце концов, число принадлежавших к третьей категории более молодых офицеров, которые, вероятнее всего, могли стать источником трений и конфликтов, было в абвере относительно невелико. Оно заметно увеличилось лишь в ходе Второй мировой войны. Но даже при этих благоприятных обстоятельствах успешное руководство такой службой, как абвер, выполнявшей сложные задачи в непростых условиях Третьего рейха, требовало особого умения обращаться с людьми, которое было в полной мере — как уже неоднократно подчеркивалось ранее — свойственно Канарису.

Когда Канарис возглавил абвер, в этой организации уже работал майор Ханс Остер, которому было суждено сыграть весьма заметную роль не только в деятельности этой спецслужбы и в жизни самого Вильгельма Канариса, но и в немецком движении Сопротивления. Судьбы этих двух незаурядных личностей тесно переплелись между собой, и на последующих страницах книги имя Остера будет нам часто встречаться. Здесь мы пока ограничимся его краткой характеристикой. Остер, безусловно, принадлежал, по нашей классификации (см. выше), к первой категории немецких офицеров. Человек со стройной фигурой ловкого наездника, всей душой ненавидевший лживую демагогию и моральную порочность нацистского режима, он сохранял верность нравственным критериям, которые воспринял еще до 1914 г., будучи совсем юным офицером. Не вынашивая планов восстановления монархии, он был убежден в преимуществах монархического государственного устройства вообще и для Германии в особенности и чувствовал глубокую личную связь с бежавшим в Голландию кайзером, сохраняя ему, пока тот был жив, абсолютную верность. После 1918 г. Остер в течение ряда лет служил в рейхсвере, в 1930 г. был уволен в запас и лишь по прошествии длительного времени зачислен вновь в вооруженные силы в качестве К-офицера. Видимо, перерыв в военной карьере стал причиной того, что он не приобрел типичных признаков офицера рейхсвера, а сохранил характерные черты армейского службиста кайзеровской эпохи. Остер, вероятно, был одним из первых офицеров вермахта, распознавших опасность национал-социализма не только для Германии в целом, но и для вооруженных сил в частности, то есть именно для той организации, за благополучие которой он чувствовал себя ответственным. И в отличие от подавляющего большинства своих сослуживцев Остер был полон решимости сделать из всего этого для себя практические выводы. Серьезность своих намерений он, правда, не совсем удачно пытался скрывать под маской кастовой заносчивости, смягчаемой до известной степени его саксонским обличьем. Ханс Остер горячо любил свое отечество, но, как и у Канариса, то была не слепая и не безрассудная любовь. Он хорошо различал слабые стороны немцев, однако это нисколько не уменьшало его привязанности к своей стране и к своему народу. И еще ему было присуще высокое чувство собственного достоинства. Чтобы дать правильную оценку различным событиям, которые мы обсудим в последующих главах, необходимо постоянно помнить об этих характеристиках Остера. Отношения Канариса и Остера не были безоблачными, свободными от напряженностей. Уж больно разными они были по своей натуре людьми. С одной стороны, осторожный, тщательно взвешивающий каждый свой шаг, сдерживаемый или подталкиваемый интуицией, неизменно скрывающий свои истинные намерения Канарис, а с другой — нетерпеливый, безрассудно смелый, порой довольно опрометчивый Остер. Но они оба категорически отвергали как политику войны, так и террористический режим, установленный нацистами в Германии. В этих вопросах у них не было расхождений во мнениях, и они прекрасно дополняли друг друга. В продолжение многих лет Канарису приходилось неоднократно с помощью различных уловок и хитростей, подчас рискуя собственной головой и позицией, оберегать чересчур порывистого Остера и его сотрудников от угрожавших им со стороны гестапо опасностей.

Объединяли Канариса и Остера еще и глубокие религиозные чувства, лежавшие в основе их поступков. «И с Канарисом, и с Остером всегда можно было поговорить на религиозные темы, — рассказывал один из бывших сотрудников абвера. — Оба они в своих действиях руководствовались не политическими, а этическими соображениями. Они признавали более высокий закон, чем законодательство нацистского государства, и это придавало им силы и решимость в случае необходимости принять мученическую смерть».

Отдел «Абвер-1» долгие годы возглавлял полковник Генерального штаба Пикенброк, которого близкие ему люди называли просто Пики. Это был жизнерадостный, веселый, склонный к шуткам выходец из Рейнской области. Его эрудиция и сдержанный юмор особенно приходились по душе Канарису, который оказывал ему безусловное доверие и был с ним более откровенным, чем с любым другим ближайшим помощником. Если Канарис вообще с кем-либо делился своими тревогами и заботами, то в первую голову с Пикенброком. Однако едва ли Канарис раскрывался перед каким-либо отдельным лицом полностью. У него была манера как бы распределять свои сокровенные мысли по частям среди ближайших соратников, сообщая то одному, то другому собственные беспокойства и опасения, таким путем освобождаясь от эмоционального стресса.

Следующим по значению отделом «Абвер-3» руководил до начала Второй мировой войны майор (позднее полковник) Генерального штаба Бамлер. В первом томе своего вызвавшего неоднозначную реакцию сочинения «До горького финала» Гизевиус дает ему весьма нелестную характеристику. И в самом деле, Бамлер был ревностным сторонником нацистской системы правления или, быть может, из корыстных соображений выдавал себя за такового; а это весьма вероятно, особенно если принять во внимание слухи о том, что он якобы в последнее время превратился в коммуниста и был завербован советской разведкой. Бамлер, чей отдел, как уже говорилось выше, в силу специфики своей деятельности довольно тесно сотрудничал с СД, постоянно стремился наладить между двумя этими организациями не просто деловые, а, по его словам, «товарищеские» отношения. Канарис крайне неприязненно воспринимал подобные действия, ибо изо всех сил старался не раскрывать перед СД дела абвера и не хотел, чтобы его подчиненные поддерживали дружеские и товарищеские связи со службой безопасности. Потому-то он сделал все для того, чтобы потихоньку избавиться от Бамлера. Сам того не ведая, Бамлер облегчил Канарису эту задачу, когда в 1939 г. попросил о переводе в действующую армию. И шеф абвера, естественно, не стал возражать.

Бамлера сменил полковник Генерального штаба фон Бентивегни, который, несмотря на итальянское звучание его фамилии, происходил из семьи прусского военного и родился в Потсдаме. Как Пикенброк и Бамлер, он также после Первой мировой войны служил в так называемой 100-тысячной армии. Кадровый военный, он прекрасно знал свое дело, отличался настоящей офицерской выправкой и не расставался с моноклем. Ортодоксальный в вопросах военной службы, Бентивегни не был столь близок Канарису, как более снисходительный, духовно и материально независимый Пикенброк, однако взаимоотношения между ними сложились вполне сносные. Бентивегни руководил 3-м отделом вплоть до ухода Канариса со своего поста весной 1944 г., а после включения абвера в состав Главного управления имперской безопасности (РСХА) временно возглавил три его отдела. Позднее в Нюрнберге один из высших чинов СД на допросе в Международном военном трибунале показал, что, по имевшейся в гестапо информации, Бентивегни, несмотря на внешние сердечные отношения с Канарисом, внутренне его не признавал «прежде всего из-за лицемерной, неискренней манеры поведения». Данное утверждение следует оценивать с учетом тогдашних особых обстоятельств. Деятельность Канариса в движении Сопротивления в условиях тотального наблюдения и слежки со стороны гестапо заставляла постоянно использовать всевозможные способы маскировки и прибегать к самым невероятным военным хитростям и уловкам. Вполне возможно, что кое-какие странности в поведении шефа бросились в глаза его ближайшему помощнику Бентивегни, показались ему необъяснимыми. Не следует также забывать, что в силу своих прямых служебных обязанностей Бентивегни поддерживал тесный контакт с СД и, естественно, смотрел на многое глазами контрразведчика. Во всяком случае, Бенти, как его называли сотрудники абвера, занимая должность начальника 3-го отдела, никогда явно не обманул доверия и не подвел Канариса.

До начала 1939 г. 2-й отдел абвера, который соответственно его значению, мы опять ставим на третье место, возглавлял майор (позднее подполковник) Генерального штаба Гроскурт, пользовавшийся особым доверием Канариса, который хотел видеть это подразделение в надежных (в его понимании) руках, чтобы быть застрахованным от неоправданных авантюр в области диверсионно-подрывной работы. Гроскурт, наряду с Остером, принадлежал к офицерам абвера, активно готовившим свержение нацистского режима. Гизевиус довольно верно охарактеризовал Гроскурта как личность и описал его роль в качестве посредника между участниками заговора против Гитлера и начальником Генерального штаба Гальдером, которую он играл зимой 1939/40 г. Убежденный христианин, Гроскурт принадлежал к евангелической церкви. Генерал Лахоузен, которого Гроскурт после аншлюса Австрии весной 1938 г. познакомил с Остером, называет его «храбрейшим и честнейшим представителем офицеров-оппозиционеров». Именно Муффль (таково было прозвище Гроскурта у сотрудников абвера) рекомендовал Канарису сделать подполковника Генерального штаба Лахоузена его преемником на посту начальника 2-го отдела.

И теперь в наше поле зрения попадает Лахоузен, офицер, не вписывающийся ни в одну из названных трех категорий. Родившийся в Вене, он еще в период габсбургской монархии начал военную службу, участвовал в Первой мировой войне. После образования Австрийской Республики окончил Венское военное училище (аналог немецкой военной академии) и был откомандирован в Генеральный штаб австрийских вооруженных сил, где с 1935 г. руководил «службой информации» (военная разведка), нацеленной главным образом на Чехословакию. Что касается сбора сведений по этой стране, то начиная с 1934 г. с согласия австрийского правительства происходил оживленный обмен полученными материалами между австрийской «службой информации», немецким абвером и 2-м бюро венгерского Генерального штаба. С этой целью с немецкой стороны на первых порах действовал в качестве офицера связи аккредитованный при австрийской службе безопасности руководитель подразделения абвера «Мюнхен» граф Марогна-Редвиц. Позднее, с 1937 г., сведения передавались через военных атташе обоих государств (то есть Австрии и Германии). Впервые Канарис познакомился с Лахоузеном в 1937 г. во время своей встречи в Вене в министерстве обороны с начальником австрийской военной разведки. После включения Австрии в состав Третьего рейха в марте 1938 г. граф Марогна рекомендовал Канарису, у которого пользовался большим доверием и чьи политические взгляды полностью разделял, зачислить Лахоузена в абвер. Еще в процессе совместной работы граф установил с Лахоузеном теплые товарищеские отношения и имел возможность составить определенное мнение о его деловых качествах. Сначала его назначили заместителем начальника 1-го отдела (Пикенброка), поручив ему сосредоточить внимание на странах, примыкавших к Германии с востока и юго-востока, в том числе и на Чехословакии. В начале 1939 г. он возглавил в качестве преемника Гроскурта 2-й отдел абвера.

Благодаря своим показаниям на Нюрнбергском процессе генерал фон Лахоузен стал известен мировой общественности как человек из близкого окружения адмирала Канариса. И в самом деле, ему удалось быстро завоевать доверие своего шефа, о чем красноречиво свидетельствует его выдвижение по прошествии короткого времени на должность начальника 2-го отдела абвера. Знавших хорошо Канариса, вероятно, удивляло, что он так скоро близко сошелся с Лахоузеном, человеком почти двухметрового роста, ибо, сам едва достигая 160 сантиметров, «седовласый» обычно испытывал инстинктивную неприязнь к высоким людям. «Это киднапер», — часто говаривал он, характеризуя высокого, массивного и крепко сбитого мужчину. Быть может, свою положительную роль сыграл тот факт, что Лахоузен внешне нисколько не походил на «бравого» солдата. «Молодцеватых» военных Канарис терпеть не мог еще сильнее, чем крупных и коренастых парней. Склонность Лахоузена несколько сутулиться при ходьбе и его привычка высказываться негромко и неторопливо, как бы размышляя над каждым своим словом, возможно, также послужили смягчающими обстоятельствами. Во всяком случае, «длинный» вскоре стал пользоваться абсолютным доверием своего начальника.

Отделом, а позднее управленческой группой, «Аусланд» («Заграница») руководил капитан 1-го ранга (впоследствии контр-адмирал) Бюркнер, знакомый Канариса по совместной службе в Вильгельмсхафене. «Настоящий моряк и неисправимый оптимист», — сказал о нем однажды Канарис. Данная короткая фраза исчерпывающе описывает личные взаимоотношения этих двоих людей: теплые, товарищеские. В деловом плане у Канариса было к Бюркнеру немало претензий. До известной степени это связано со сферой деятельности отдела и самого Бю, работавшего в тесном контакте с послом Риттером из министерства иностранных дел и с начальником штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта генералом Йодлем. К обоим Канарис испытывал глубочайшую неприязнь, особенно к «солдафону» Йодлю. Порой следы их влияния обнаруживались в поведении Бюркнера, что, естественно, раздражало Канариса. Но сильнее всего ему действовал на нервы неиссякаемый оптимизм Бюркнера, верившего, несмотря на все неудачи, в окончательную победу Германии.

Служебная деятельность Бюркнера лежала за пределами тех прямых обязанностей, которые возлагались, собственно говоря, на абвер. После Канариса он являлся самым старшим по званию офицером, регулярно участвовал в разного рода совещаниях («колоннах») и сопровождал своего шефа, когда созывалась «большая колонна» у начальника Верховного командования вермахта (ОКВ) Кейтеля. В отсутствие Канариса Бюркнер его замещал, но только в организационных вопросах. В делах, касающихся собственно разведки и контрразведки, представителем Канариса оставался обычно старший из начальников отделов, как правило Пикенброк, если он, конечно, тоже не сопровождал адмирала. К Бюркнеру, между прочим, относится все то, что обыкновенно говорится об окружении Канариса, к которому принадлежал и его адъютант полковник Енке, а также целый ряд руководителей групп, ответственных работников отделений, которых здесь невозможно всех назвать по именам. Но только некоторые из этих людей лично участвовали в антигитлеровском и антинацистском оппозиционном движении. Между тем едва ли кто-то из них мог не заметить, что Канарис враждебно относился к нацистскому режиму. Подчас на совещаниях, да и в частных разговорах, он довольно свободно высказывал свое мнение на этот счет, не стесняясь в выражениях. Большинство также знало о деятельности Остера, которая по законам Третьего рейха подпадала под понятие государственной измены. И тем не менее заговорщики были уверены, что опасаться доносчиков из этого круга сотрудников им нечего, и в своей уверенности они ни разу не обманулись. Значение этого может по праву оценить только тот, кто сам пережил полицейское государство Третьего рейха.

Среди людей, близко соприкасавшихся с Канарисом в начальной стадии его деятельности в качестве шефа абвера, следует упомянуть весьма примечательную личность, которую местная и зарубежная пресса именовала бароном Ино; вне всякого сомнения, это не настоящее его имя, а псевдоним. Кто он на самом деле и откуда родом, установить не представляется возможным. Во всяком случае, он не немец и кое-какие признаки указывают на его происхождение из местности, до 1913 г. входившей в состав Османской империи. Внешне он выглядел как один из многочисленных завсегдатаев бульвара Монпарнас в Париже, часами просиживающих за уличными столиками маленьких кафе. Невысокий, худощавый, темноволосый, необычайно подвижный, он свободно владел полдюжиной языков и чувствовал себя повсюду как дома: в Берлине и в Париже, в Стамбуле, Афинах, Мадриде, Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айресе. Его знания языков охватывали турецкий, немецкий и французский, испанский и португальский. Ино руководил берлинской фирмой «Трансмаре», через которую абвер осуществлял различные трансакции делового и финансового характера. От ее имени абвер посылал своих агентов за рубеж под видом коммивояжеров и торговых представителей. Канарис с согласия Ино часто использовал этот канал для переправки за границу лиц, преследуемых нацистами. В прошлом, в 20-х гг., Ино совершил ряд довольно крупных сделок с правительствами стран, не располагавших собственной военной промышленностью, но желавших модернизировать национальные вооруженные силы. Порой характер операций принимал такой оборот, при котором, если можно так выразиться, левой руке лучше было бы не знать, что вытворяет правая. По-настоящему выгодными считаются лишь сделки, при которых никто не остается внакладе и не чувствует себя обманутым или обделенным. Ино, должно быть, провел множество благоприятных в том смысле трансакций, ибо во всех странах, в которых он действовал, у него остались многочисленные друзья на влиятельных позициях, сообщавшие ему немало интересных фактов. А потому очень часто его информация относительно политического развития в какой-либо стране оказывалась чрезвычайно точной. Канарис, знавший Ино давно, пожалуй со времен службы в «Мадридском этапе», с большим доверием относился как к самому Ино, так и к поставляемым им сведениям. Быть может, Канарису было что-то известно о его происхождении, но в любом случае этот маленький жизнерадостный человек нравился ему уже потому, что не вписывался ни в какую привычную схему. Сам человек незаурядный, склонный и к хорошей шутке, и к серьезным размышлениям, Канарис испытывал огромное удовольствие, встречая людей необычных, неординарных, чем-то выделяющихся из общей массы, конечно при условии, что они были достаточно интеллигентны и имели светлую голову на плечах; простофиль он не жаловал. Со временем между Канарисом и «бароном» возникла настоящая дружба: они даже стали обращаться друг к другу на «ты». Особенно охотно Канарис посещал с Ино небольшие венские или венгерские ресторанчики Берлина, заказывал там блюда национальной кухни Юго-Восточной Европы и венгерские вина, однако он также часто приглашал «барона» в свой дом в Шлахтензее.

Ино любил Германию, но был ярым противником национал-социализма и его методов расправы с инакомыслящими и с евреями. Свои мнения на этот счет он высказывал открыто, в том числе и находясь в доме Канариса. Когда однажды один из присутствующих гостей, офицер абвера, выразил свое удивление по поводу столь откровенной критики и намекнул на необходимость соблюдать все-таки осторожность, Ино демонстративно выложил свой турецкий паспорт на стол, как бы желая показать, что он, как иностранец, может свободно высказывать свои взгляды, не опасаясь последствий. Однако уже в 1939 г. пребывание Ино в Берлине сделалось для него слишком опасным. Да и Канарис настоятельно советовал ему напрасно не рисковать и уехать из Германии. При расставании — это произошло незадолго до начала Второй мировой войны — Канарис, по словам Ино, говорил о грядущих событиях с глубоким пессимизмом.

Как сообщает Ино, тогда же Канарис заявил: «Гитлер, этот дилетант в политике с идеями мирового господства, непременно погубит Германию». Гитлер, мол, начнет войну, которая окончится не только гибелью немецкого народа, но и его самого. Предвидел Канарис и ожидавшие его лично беды и несчастья. Он, дескать, станет делать все возможное, чтобы свергнуть Гитлера, хотя прекрасно понимает, что эта деятельность может стоить ему жизни. Под конец Канарис, говорит Ино, высказал уверенность, что оба они уже никогда снова не встретятся.

Быть может, теперь самое время рассмотреть некоторые публикации, в которых абвер рисуется чем-то вроде гнезда отъявленных заговорщиков, занятых не чем иным, как изобретением способов половчее вонзить кинжал в спину германского вермахта и лишить немецкий народ заслуженной победы, подготовленной под руководством Адольфа Гитлера. Вместе с тем реальная действительность выглядела совсем иначе. Под началом Канариса сотрудники абвера каждодневно вели кропотливую конструктивную работу, которая ни в чем не уступала по качеству деятельности спецслужб других великих держав. Если бы военное и политическое руководство страны с большим вниманием и серьезностью отнеслось к информации абвера, то это помогло бы избежать многих невзгод и, вероятно, даже самой войны. Все члены организации — от Канариса и до последнего подсобного работника, — все сотрудники филиалов, как внутри страны, так и за рубежом, были истинными патриотами, горячо любившими свою родину, и изо всех сил стремились помочь своему отечеству. Именно благодаря этой интенсивной деятельности, позволявшей составить не искаженное нацистской пропагандой, а реальное представление о происходящих в мире событиях, многие из них достаточно рано осознали опасность, которая угрожала Германии из-за авантюристической политики Гитлера. Они узнавали — особенно с началом военных действий — значительно больше о злодеяниях, которые творили различные государственные органы Третьего рейха в самой Германии и на оккупированных территориях. Сотрудники абвера, подобно немногим хорошо осведомленным работникам министерства иностранных дел, других государственных ведомств и узкого круга частных лиц, оказались, помимо собственной воли, поставленными в ужасное положение, точно обрисованное в октябре 1939 г. Ульрихом фон Хасселем в его дневнике. Он, в частности, записал: «Они не могут желать победы, но еще меньше — сокрушительного поражения, они должны опасаться затяжной войны и не видят никакого реального выхода». Несмотря на все эти противоречивые переживания, сотрудники абвера под руководством Канариса исправно выполняли свои обязанности — информировали немецкое военное командование о положении за линией фронта противника, о его войсках, намерениях и планах. Правда, решать эти задачи часто мешала склонность фюрера и безоговорочно преданных ему ближайших военных видеть вещи не такими, какие они есть на самом деле, а такими, какими они, по их мнению, должны были быть. Для иллюстрации у нас еще будет достаточно примеров.

Вполне естественно, что в подобной ситуации как раз в абвере у тех, кто чувствовал личную ответственность за судьбу нации, должна была зародиться мысль о сопротивлении. Их было сравнительно немало, в полной мере осознавших свою ответственность, которая реализовывалась — в зависимости от характера конкретного человека — в пассивном или активном противодействии существующему режиму. Пассивно сопротивляться бессмысленным или бесчеловечным приказам «сверху» было готово большинство сотрудников абвера, по крайней мере из числа пожилых и более зрелых офицеров, активно же участвовать в борьбе за устранение нацистского правления решалась лишь небольшая кучка (группа) единомышленников, которая делала это не в рамках или от имени абвера, а исключительно на собственный страх и риск. Другими словами, все конкретные действия совершались по личной инициативе участников сопротивления, а вовсе не по приказу начальника абвера адмирала Канариса. Напротив, нередко ему приходилось, защищая своих подчиненных от гестапо, личным авторитетом как-то легитимировать их поступки, если даже в отдельных случаях он вовсе не одобрял ни цели самой операции, ни применявшиеся при этом методы. Надо сказать, что абвер представлял собой идеальное прикрытие для оппозиционной деятельности уже в силу своего особого статуса, защищавшего эту организацию от слишком пристального внимания гестапо. Кроме того, Канарис сумел из довольно разношерстного офицерского корпуса создать сплоченный коллектив. И хотя между отдельными его членами не было взаимной большой любви и расположения, ни один из них и помыслить не мог, чтобы донести на кого-нибудь из своих коллег или снизойти до предательства.

При этом работать под началом Канариса было совсем не просто. Он предъявлял к своим подчиненным весьма жесткие требования, прежде всего — к руководителям подразделений. Сам Канарис был буквально одержим своей работой. Как и вообще многие немцы, он неохотно передавал кому-либо часть собственных полномочий, предпочитая сосредотачивать в своих руках все важные решения, что многократно увеличивало бремя рабочей нагрузки, ложившейся на его плечи. Вполне логично, что при подобной занятости его личная жизнь с годами отступала все дальше на задний план. Он делался все неугомоннее и непоседливее. С началом войны Канарис проводил значительное время в дороге, лихорадочно кочуя от одного зарубежного филиала к другому и становясь все нетерпеливее. Природный острый ум и с годами еще сильнее развитая способность к всестороннему анализу помогали ему быстро схватывать суть проблемы во всех взаимосвязях еще до того, как ему ее растолкуют. Пространные доклады раздражали его. Когда приходилось участвовать в расширенных совещаниях вместе с другими государственными ведомствами, Канарису с трудом удавалось сдерживать свое нетерпение. Слушая длинные, с серьезным видом произносимые речи, он обычно насмешливо кривил губы, а его вполголоса высказываемые по ходу едкие реплики и комментарии часто ставили сопровождавших его людей в неловкое положение — они с великим трудом удерживались от смеха. Сотрудникам Канариса пришлось привыкать в его присутствии излагать свои мысли и соображения как можно короче и яснее. Иначе не следовало и рассчитывать на его понимание. Правда, требование краткости, предполагавшее исключение всех несущественных деталей, таило в себе определенную опасность. Если у какого-нибудь отдела абвера с другой государственной организацией — будь то вермахт, партийные органы, СС или гестапо — возникало недопонимание, чего при многократно пересекавшихся компетенциях необычайно громоздкой и сложной властной структуры Третьего рейха было не избежать, Канарис сердился и выговаривал начальнику отдела: «Вы мне неверно доложили ситуацию!» При подобных «проколах» он принципиально снимал с себя всякую ответственность, что, однако, не мешало ему всеми силами, в том числе и собственным авторитетом, защищать провинившегося сотрудника.

Нетерпеливый во всем, Канарис не пользовался общественным транспортом, предпочитая передвигаться по возможности в автомобиле, а на более далекие расстояния — в самолете. Один из его бывших помощников описывает эпизод, связанный с железнодорожным транспортом, наглядно иллюстрирующим почти детскую нетерпеливость Канариса. Как-то ехал он в скором поезде из Висбадена в Берлин. Вскоре после отбытия адмирал стал проявлять недовольство, называя локомотив, мчавшийся со скоростью 100 километров в час, «почтовой каретой», и приказал сопровождавшему его офицеру отправиться к машинисту и попросить того ехать быстрее. Канарис не успокоился, пока офицер не вернулся и не доложил, что распоряжение выполнено. Неудивительно, что один из сотрудников абвера, долгое время работавший при Канарисе на руководящей должности, назвал его «самым трудным начальником за всю мою военную карьеру». И тем не менее все подчиненные Канариса, не колеблясь, пошли бы за ним хоть в огонь.

Особенно привязанными к нему были молодые офицеры и вспомогательные служащие женского пола, от которых он, со своей стороны, ожидал безусловной преданности и самоотверженной работы и к которым относился с подчеркнутой предупредительностью и вниманием. Созданию доверительной атмосферы способствовала приобретенная еще во время службы в военно-морских силах привычка порой обращаться к подчиненным на «ты», невольно воскрешавшая в памяти любовные отношения отца и детей.

В абверовских кругах часто спорили о том, насколько хорошим Канарис был психологом, и мнения на этот счет расходились тогда и расходятся по сей день. Есть достаточно поводов, чтобы на первый взгляд усомниться в его умении правильно оценить человека. Его личные отношения, например, часто строились под влиянием подчас совершенно необъяснимых симпатий и антипатий. Суждение о ком-либо он составлял быстро, в большинстве случаев под впечатлением первого момента встречи. Даже очевидные усердие, надежность и высокая квалификация работника, вызвавшего у Канариса чувство антипатии, не устраняли возникшую первоначально неприязнь, хотя внешне это ни в чем не проявлялось. С другой стороны, он с годами поддерживал людей явно бесталанных и легкомысленных, которые ему по той или иной причине по-человечески нравились. Однако, если вдуматься хорошенько, все сказанное выше не может служить убедительным доказательством отсутствия способности распознать истинную суть человека. Ибо многое свидетельствует о том, что Канарис хорошо разбирался в психологии людей, с которыми ему приходилось иметь дело. Быть может, сказывалась своего рода психологическая самозащита его чрезвычайно восприимчивой натуры, когда он по возможности удалял из своего окружения компетентных, но чем-то неприятных ему людей, и одновременно терпел около себя нескольких недостаточно квалифицированных, но внешне чем-то симпатичных сотрудников, не питая иллюзий относительно их деловых качеств. Если посмотреть на группу ведущих работников абвера, которую Канарис собрал и сплотил вокруг себя, то нужно отдать ему должное как очень и очень неплохому психологу. Один из тех, кто до последних дней деятельности Канариса в качестве руководителя абвера был тесно с ним связан, поведал кое-какие подробности, касающиеся особенностей личности адмирала, которые кажутся нам примечательными и объясняют некоторые его распоряжения, кажущиеся странными. «Помимо острого ума и умения вычленить из представляемой ему информации самое существенное, — рассказывал он, — Канарис еще обладал удивительной способностью точно определить, насколько подчиненный в состоянии выполнить данное ему поручение… Если он считал, что интеллектуальные возможности сотрудника невелики (что случалось достаточно часто, и тем не менее обстоятельства иногда вынуждали отдавать приказ), Канарис уже ясно видел неизбежные просчеты и заботился о заблаговременном предотвращении ущерба, отдавая соответствующие распоряжения другим лицам. Таким образом, ошибки, которые должны были бы еще только совершиться, уже заранее исправлялись».

Канарис не был осторожен, отзываясь в кругу сотрудников о существующем в стране режиме. Неоднократно, после очередного ежедневного совещания, Пикенброк или какой-нибудь другой начальник отдела напоминал ему, что он снова говорил о вещах, не предназначенных для посторонних ушей, и излагал взгляды, которые не должны бы выходить за пределы круга его наиболее доверенных людей. А между тем на совещаниях нередко присутствовали такие лица, как интендантский советник Тёппен, служащие правового отдела и т. д., не имевшие прямого отношения к чисто разведывательным делам. В ответ на подобные предостережения Канарис имел обыкновение на следующем совещании сглаживать прошлые резкие высказывания выражением сугубой «лояльности». С началом войны Канарис изобрел новый метод маскировки, разделив ежедневные совещания на две части. В первой с большим числом участников обычно обсуждались общие вопросы, а более чувствительные проблемы рассматривались во второй части, в присутствии лишь начальников отделов.

И, разговаривая по телефону, Канарис не всегда проявлял нужную осмотрительность, к огорчению его сотрудников. Весьма примечательно, что даже такой уравновешенный и совсем не боязливый человек, как Пикенброк, еще в 1940 г. в беседе с сослуживцами сказал: «Собственно говоря, меня сильно удивляет, что нашему хозяину все еще позволяют разгуливать на свободе». Разумеется, Канарис знал, что телефонные переговоры с внешним миром аккуратно прослушиваются, записываются и ложатся на стол врагов из Главного управления имперской безопасности (РСХА). Один эпизод начального периода войны, возможно, объясняет «неосторожность» Канариса на совещаниях и по телефону. Как-то госпожа Канарис позвонила мужу и в ходе разговора стала критиковать некоторые правительственные меры. Канарис тут же положил трубку, а вечером настойчиво предупредил жену впредь не касаться по телефону политических тем и, прежде всего, воздерживаться от всяких критических замечаний. Когда жена стала возражать и напомнила ему о его собственной частой критике по телефону, он пояснил, что, мол, о его несогласии с отдельными действиями правительства хорошо известно и что, если он вдруг перестанет откровенно высказывать свое мнение, то гестапо может заподозрить что-то еще более худшее.

Но не будем слишком далеко забегать вперед. В следующих главах мы подробно рассмотрим, как Канарис справлялся с личными и служебными проблемами, возникавшими в результате проводимой Гитлером политики.

Глава 8

Канарис и Гейдрих

С первых дней работы Канариса в абвере и до его отставки весной 1944 г. много сил и изворотливости требовала борьба по разграничению компетенций между этой организацией и СД или, иначе говоря, защита абвера от экспансионистских поползновений Главного управления имперской безопасности (РСХА). «Внутренний враг» был неизменно опаснее внешнего противника. Ко времени вступления Канариса в должность на ситуацию оказывали влияние два фактора. С одной стороны, абвер занимал в Третьем рейхе исключительное положение. Вскоре после захвата нацистами власти имперскому военному министерству удалось заручиться директивой Гитлера — часто называемой «княжеским указом», — согласно которой только вермахт был компетентен осуществлять любые мероприятия, необходимые для пресечения шпионской и подрывной деятельности против вооруженных сил страны. Защитные меры распространялись на промышленные предприятия и даже на некоторые государственные учреждения, где действовали так называемые уполномоченные абвера, ответственные за предупреждение шпионажа и диверсий.

Все это на первых порах давало вермахту солидное преимущество в предстоящем соперничестве, чему благоприятствовал и тот факт, что до 1933 г. в Германии не было имперской полиции, а Гиммлер функционировал лишь как шеф политической полиции отдельных земель. С консолидацией в руках Гиммлера реальной власти становится все заметнее влияние второго фактора — усиливающееся стремление Гиммлера и тогдашнего руководителя прусской тайной полиции (гестапо) Гейдриха по возможности ограничить эксклюзивные полномочия вермахта и одновременно расширить собственные возможности в различных ветвях специальных служб и карательных органов.

Исходным пунктом для подобных устремлений послужил тот факт, что при проведении следственных действий — арестах, обысках и других уголовно-процессуальных мероприятий — вермахт с самого начала был вынужден сотрудничать с политической полицией, поскольку сам не располагал необходимыми для этого материальными и людскими ресурсами. Как известно, предшественник Канариса был устранен из-за активного сопротивления аналогичным попыткам Гиммлера и Гейдриха. Тогдашний военный министр фон Бломберг и начальник Управления вермахта генерал фон Рейхенау были, используя газетный жаргон, более или менее «коричневатыми» и хотели во что бы то ни стало избежать конфликта с Гиммлером. Поэтому новый шеф абвера должен был, следуя желаниям своего начальства, искать с гестапо компромисса.

Сторону «черных» на переговорах представлял главным образом Гейдрих. Его грубой целеустремленности Канарис противопоставил все свое искусство опытного дипломата. Гейдрих, как мы знаем, когда-то служил на военном корабле под командованием Канариса и, вынужденный покинуть военно-морской флот при весьма прискорбных для него обстоятельствах, все еще страдал от эмоциональных комплексов. Тем не менее Канарис встретил его с естественной теплотой «старого товарища». В последующих деловых переговорах он применил тактику постепенных уступок второстепенных позиций и упорной защиты существенных пунктов. Имея поручение договориться с гестапо, Канарис добивался согласованных решений, однако старался формулировать отдельные условия несколько обтекаемо, чтобы иметь возможность при необходимости интерпретировать их в свою пользу.

В конце концов Канарис и Гейдрих пришли к единому мнению относительно разграничения функций, закрепленных в десяти пунктах (впоследствии названных «десятью заповедями»). В итоге за абвером сохранялась работа в области военной разведки за рубежом, а также значительная часть контрразведывательных операций. В исключительной компетенции гестапо оставались все следственные действия, предписываемые уголовно-процессуальным кодексом. Достигнутые договоренности не сгладили противоречия между соперничавшими ведомствами. Да это было и невозможно хотя бы потому, что из-за трудностей объективного характера в «десяти заповедях» не было точно определено само содержание понятия «контрразведывательные операции». Масла в огонь подливало и взаимное недоверие, существовавшее между вермахтом и вооруженными формированиями СС, подчинявшимися Гиммлеру. Но и без этого недоверия хватало поводов для распрей. В своем рвении следить за всем и каждым мало-мальски подозрительным в политическом отношении гестапо часто вторгалось в сферу «контрразведывательных операций» абвера.

Канарис и Гейдрих условились ограничить агентурную деятельность абвера за рубежом только получением сведений военного характера, собирать политическую информацию уже не дозволялось. Надо сказать, что вопрос сбора политической информации за границей стал еще при Патциге, предшественнике Канариса, предметом крупных разногласий, причем не только между абвером и СД, но и с целым рядом других важных учреждений. Наряду с министерством иностранных дел и СС, на ведущую роль в сфере внешней политической разведки претендовали также основанный Германом Герингом так называемый «Научно-исследовательский институт»{4}, который, помимо прочего, успешно перехватывал и расшифровывал дипломатическую почту иностранных государств, Внешнеполитическое управление Розенберга и Зарубежная организация НСДАП. Еще капитан 1-го ранга Патциг пытался образовать вместе с министерством иностранных дел единый фронт против различных организаций партийного толка. Его предложение о заключении джентльменского соглашения по данному вопросу натолкнулось на сопротивление статс-секретаря фон Бюлова, который, по-видимому, не смог преодолеть с давних пор существовавшее в дипломатическом ведомстве недоверие к военным и который, кроме того, рассчитывал заполучить эту функцию для своего министерства. Как и следовало ожидать, устоять против партийных организаций Бюлов не смог и официальные полномочия по сбору политической информации за границей оказались у службы безопасности (СД). Канариса это формальное ограничение не очень-то огорчило. Ведь различие между сведениями военного и политического характера — вещь довольно условная. Порой очень трудно отделить информацию военную от чисто политической. Канарис был уверен, что, проявляя необходимую осторожность и мастерство, он сможет действовать в этом пограничном информационном поле достаточно свободно, чтобы не только самому быть хорошо осведомленным в вопросах международной политики, но и своевременно снабжать свое начальство достоверными данными о важных политических событиях в иностранных государствах. Не в последнюю очередь именно это являлось целью частых поездок Канариса за рубеж, где он лично встречался со своими многочисленными знакомыми, представителями в самых широких информированных и влиятельных кругах различных стран. Как свидетельствуют факты, его пророчества очень часто подтверждались последующими реальными событиями. Поэтому, что касается политической ситуации на международной арене, шеф немецкого абвера был в Германии самым осведомленным человеком.

Этому способствовало и умение Канариса устанавливать дружественные связи с авторитетными и компетентными чиновниками министерства иностранных дел, придерживавшимися тех же взглядов на гитлеровский режим. На основе взаимного доверия, существовавшего, например, между Канарисом и начальником политического отдела и позднее статс-секретарем министерства иностранных дел фон Вайцзеккером, сложились хорошие отношения, какие редко где-либо возникают между шпионской и дипломатической организациями. Ведь наличие между этими двумя инстанциями взаимной подозрительности и натянутых отношений считается повсюду вполне нормальным явлением. Дипломатов обычно приводят в ужас международные осложнения, а разведывательные органы всех государств мира не могут обойтись без скандалов, порой довольно неприятных, ибо им приходится использовать методы, не предусмотренные писаными или неписаными правилами международной дипломатии. Разумеется, время от времени между абвером и внешнеполитическим ведомством тоже возникали трения, однако, благодаря взаимному доверию Канариса и Вайцзеккера, они никогда не были продолжительными и злонамеренными{5}.

Абвер никогда не занимался политическим сыском внутри страны, тем не менее Канарис, как правило, был неплохо осведомлен обо всем, что происходило в правящей нацистской партии, о напряженных отношениях между представителями партийно-правительственной верхушки, каждый из которых лез из кожи вон, лишь бы заручиться благосклонностью и расположением фюрера. Еще в мирное время и в начальный период войны Канарис стал получать обширный материал о злодеяниях нацистского режима, планируемых или уже совершаемых, о которых информировал немецкое военное руководство. К сожалению, чаще всего оно никак на это не реагировало. Снабжал Канариса соответствующим материалом главным образом полковник (впоследствии генерал) Остер, получавший обширную информацию тайно от своих многочисленных сторонников среди «коричневых» и «черных», в том числе от начальника берлинской полиции графа Хельдорфа и начальника германской криминальной полиции Небе{6}. Правда, не стоит и переоценивать значение этих контактов, поддерживаемых с опасностью для жизни всех участников. И уже никак нельзя согласиться с послом фон Хасселем, который, ссылаясь на посланника фон Хентига, записал 16 декабря 1938 г. в своем дневнике, что «вся партия находится под постоянным наблюдением абвера Канариса». Конечно, информационные возможности и сфера практической деятельности абвера были не безграничны, но все же при умном и находчивом руководителе они были достаточно широки, хотя, как уже указывалось выше, значительная доля энергии уходила на пресечение явных и замаскированных экспансионистских устремлений РСХА. Благоприятно на деятельности организации Канариса сказывалось то обстоятельство, что ей, в сравнении с другими государственными институтами Третьего рейха, заметно меньше докучало гестапо. У абвера, например, была своя паспортная служба, выдававшая заграничные паспорта и проставлявшая требуемые визы; самостоятельно и довольно вольготно служба решала вопросы, связанные с доказательством арийского происхождения своих сотрудников. Среди офицеров абвера и особенно среди его агентов было немало тех, кто не вполне соответствовали положениям Нюрнбергских законов о гражданстве и расе.

Один из высших чинов СД на допросе в Нюрнберге подробно описал характер отношений вермахта и службы безопасности. Даже если в целом его показания вызывают сильные сомнения, отдельные детали выглядят весьма правдоподобно. Он, в частности, рассказал о курсировавших в довоенные годы в офицерских кругах вермахта слухах, согласно которым Гиммлер и Гейдрих вознамерились, используя методы ВЧК, занять главенствующие позиции в вооруженных силах Германии. По его словам, он не знал, приступали ли Гиммлер и Гейдрих когда-либо к осуществлению задуманного, однако очень сомневается, так как у них не было достаточно подготовленных кадров, необходимых для реализации столь масштабных планов. Все это — личное мнение свидетеля, которому, по желанию, можно верить или нет. Между тем далее он сообщил буквально следующее: «Но факт остается фактом, что ни гестапо, ни службы безопасности в этих вопросах ничего не предпринимали. Им было запрещено вести агентурную работу в вооруженных силах. Однако Гейдрих всякий раз, когда узнавал о каких-либо происшествиях в вермахте, действовал решительно и круто. Он должен был так поступать, чтобы защититься от нападок».

Эти высказывания одного из руководителей СД заслуживают внимания. Они свидетельствуют о том, что и Гейдрих стремился тайно, через добровольных «помощников», заполучить сведения о процессах, происходящих в вооруженных силах и особенно в абвере. Беспрепятственное функционирование в стенах абвера в продолжение ряда лет центра сопротивления гитлеровскому режиму является веским доказательством, что частный осведомительный аппарат Гейдриха действовал менее успешно, чем разветвленная агентурная сеть Остера, работавшая против нацистской партии и гестапо. Сотрудники абвера не допустили проникновения в свою среду полицейских шпиков. И все-таки к этой проблеме нам придется еще вернуться.

Здесь мы лишь коротко коснемся отношений Канариса с высшими чинами гестапо. Личные контакты с Гиммлером были редкими и нейтральными, ничем не примечательными. Канарис был о нем невысокого мнения, считая, по сути, мелким провинциальным чиновником, неожиданно выскочившим в тузы, жестоким и коварным, но недалеким и трусливым. С ним, полагал Канарис, он легко справится. Сложнее были обоюдные отношения с Гейдрихом, которого Канарис серьезно опасался. То был безотчетный страх: от Гейдриха веяло чем-то зловещим. Высокого роста, плотного телосложения, с косым, почти как у монгола, разрезом глаз и холодным пронзительным взглядом змеи — тип уголовника крупного масштаба и необузданных страстей. И в то же время Канариса чем-то увлекала схватка с человеком столь высокого ума, которого он однажды назвал «умнейшей бестией». После первой служебной встречи с Гейдрихом Канарис в своем дневнике характеризует его как «беспощадного фанатика, с которым трудно будет ужиться, открыто и доверительно сотрудничать». Страх перед Гейдрихом со временем не исчез: иногда достаточно было телефонного звонка от шефа РСХА, чтобы вызвать у Канариса чувство беспокойства.

Но несмотря ни на что, Канарис старался, пока Гейдрих был жив, поддерживать с ним хорошие личные отношения. Внешне их можно было бы назвать даже дружескими. Так уж случилось, что, когда в начале февраля 1935 г. семья Канариса переехала из Свинемюнде в Берлин, она поселилась в южной части города на Дёлле-штрассе. Как, однако, скоро выяснилось, на той же улице, неподалеку, уже некоторое время жил и Гейдрих. Из деловых соображений, преодолевая скрытую неприязнь, Канарис поддерживал с ним семейное знакомство. Иногда летом 1935 г. жена и дочери Канариса отправлялись к семье Гейдриха, чтобы у них в саду поиграть в крокет. В августе 1936 г. Канарис купил небольшой дом в Шлахтензее на Дианаштрассе, переименованной затем в честь писателя Оттомара Беты в Бетацайле. Было ли это чистое совпадение, что через полгода Гейдрих купил на соседней улице, в двух минутах ходьбы от Канарисов, строящийся дом, в который по окончании строительства и вселился? Жена Канариса как-то не удержалась и, смеясь, заметила: «У вас это здорово получилось!» Гейдрих намек понял, иначе бы он не стал горячо доказывать, что совершенно случайно нашел подходящее жилье именно в этом районе. Возможно, что и в самом деле не было никакого умысла. Ведь, в конце концов, начальнику РСХА нет необходимости лично вести слежку за своим противником из абвера.

А что Гейдрих, невзирая на внешне дружелюбное отношение к Канарису, видел в нем противника и при встречах с ним держал ухо востро, удостоверяют многие бывшие работники СД. Он предостерегал своих подчиненных от «этой старой лисы, перед которой нужно всегда быть начеку».

Как рассказывал Шелленберг, штандартенфюрер СС и руководитель абвера после увольнения Канариса, Гейдрих не решался разделаться с адмиралом лишь потому, что у того были спрятаны в надежном месте документы, свидетельствующие о не совсем арийском происхождении шефа службы безопасности. О том же говорили и другие лица. Однако эти документы до сих пор так и не обнаружены, хотя нет никаких сомнений в том, что в крови отца Гейдриха была солидная порция «неарийской» примеси. Вместе с тем утверждению Шелленберга противоречат многочисленные вполне достоверные показания лиц, близко знавших Канариса, о том, что он испытывал постоянный страх перед Гейдрихом и что сообщение о его гибели воспринял со вздохом облегчения. Это, однако, не помешало Канарису на похоронах Гейдриха заявить глухим голосом (будто его душили слезы) сотрудникам убитого, что он всегда уважал и высоко ценил Гейдриха как человека, государственного деятеля и преданного друга.

При всем недоверии внешне дружеское расположение Гейдриха было для деятельности Канариса весьма полезным. Несмотря на взаимную сдержанность, во многих случаях ему удавалось своевременно узнавать о планах и намерениях СД. И хотя Гейдрих относился к Канарису с подозрением, он тоже, по всей видимости, дорожил плодотворным сотрудничеством с абвером.

В связи с печальными обстоятельствами увольнения его из военного флота Гейдрих затаил обиду на вермахт, и он также не мог не заметить, что высшие офицеры ВМС и сухопутных войск, считавшие его ренегатом, старались по возможности избегать общения с ним во внеслужебное время. Потому-то, невзирая на внутреннее предубеждение, знакомство с семьей Канариса было для Гейдриха приятным, и в беседах с шефом абвера он часто был более откровенным, чем ему бы хотелось.

Глава 9

Испанская шарада

Наряду с переговорами между Канарисом и Гейдрихом о разграничении компетенций их ведомств, продолжался процесс расширения и совершенствования всех звеньев абвера. Канарис старался создать условия для того, чтобы в любое время быть в состоянии представить руководству вооруженных сил Германии как можно более полную и правдивую картину о военном, политическом и экономическом соотношении сил с вероятным противником. В связи с некоторыми публикациями последних лет в обществе получила распространение точка зрения, будто Канарис сознательно и систематически в ущерб немецким военным усилиям скрывал важную информацию, поступавшую от агентуры и из отделений абвера на местах или же направлял ее в соответствующие инстанции вермахта в искаженной, фальсифицированной форме. И в книге Гизевиуса «До горького финала» есть высказывание, которое можно интерпретировать в этом смысле. Однако лица, наблюдавшие за деятельностью спецслужб на протяжении ряда лет, называют подобные утверждения абсолютно неверными. Как правило, в Генеральный штаб сухопутных войск, а также оперативному руководству военно-воздушными и военно-морскими силами передавали информацию в том виде, в каком она поступала в отделы абвера, с указанием при необходимости характера и надежности источника. Именно это руководство и соответствующие инстанции Генерального штаба, а вовсе не абвер, были обязаны анализировать и оценивать обстановку на основании сведений, поступивших из управления Канариса, в совокупности с разведывательными данными, полученными другими путями: в результате радиоперехвата, допросов военнопленных и т. п.

Разумеется, Канарис, докладывая Гитлеру или Кейтелю и стремясь как-то повлиять на принятие решений, направив их в благоразумное в его понимании русло, мог особо выделять сообщения, поддерживающие его точку зрения, и обходить молчанием сведения, которые были в состоянии подкрепить уверенность Гитлера в правильности вынашиваемых им планов и идей. Но и в подобных случаях речь, разумеется, шла о выборочном подходе к материалам, в полном объеме находившимся всегда в распоряжении служб, непосредственно ответственных за оценку военной ситуации. Моральным оправданием этих маневров и хитростей Канарису служило сознание, что ему как шефу разведки лучше, чем кому-либо другому, была видна вся пагубность осуществляемой Гитлером внешней политики. Тем нужнее, по его мнению, было правдивое и полное информирование руководства вермахта по всем аспектам внутренней и международной обстановки. В первые годы деятельности Канариса во главе абвера вооруженные силы не были подвержены сильному влиянию нацистской партии. Однако военачальники, подобные Бломбергу и Рейхенау, слишком усердно старались идти навстречу желаниям Гитлера. Правда, Канарис рассчитывал, что командующий сухопутными войсками фон Фрич, начальник Генерального штаба и некоторые другие высшие военные чины не допустят полного контроля НСДАП над вермахтом. Помочь этим людям в силу своих служебных возможностей сохранить традиционную независимость армии Канарис считал своим священным долгом. В своей повседневной работе он вовсе не был мелочным бюрократом и действовал всегда, не особенно придерживаясь границ своей компетенции, когда видел возможность предотвратить беду или исправить несправедливость.

Когда осенью 1935 г. началась война в Абиссинии, симпатии Канариса целиком и полностью принадлежали абиссинцам. Он инстинктивно сочувствовал слабейшей стороне. Кроме того, он достаточно рано распознал опасность авантюры Муссолини, ибо не сомневался, что Гитлер непременно последует примеру дуче и ввергнет Германию в еще более рискованные предприятия. При всем расположении к итальянскому народу Канарис и тогда, и после был против военного союза с Италией. Он невысоко оценивал итальянский военный потенциал и отлично понимал, что оба диктатора, объединившись, станут взаимно подстрекать друг друга на опасные авантюры. Проявленная Великобританией во время абиссинского конфликта нерешительность разочаровала Канариса, который полагал: стоило англичанам закрыть для судоходства Суэцкий канал, и военные действия в Абиссинии быстро закончатся. Однако он не ожидал, как и Гитлер, что Англия в любой ситуации будет ограничиваться лишь словесной перепалкой и никогда не пойдет на серьезное столкновение. В последующие годы Канарису еще не раз придется разочаровываться, глядя на нерешительную внешнюю британскую политику, хотя это ничуть не изменило его общее отношение к Великобритании. На протяжении всей своей жизни он испытывал чувство симпатии и уважения к англичанам. Его восхищали гибкие методы, с помощью которых им удавалось сохранять целостность своих обширных заморских владений. Принцип устройства Британской империи Канарис считал образцом для организации будущих межгосударственных отношений в континентальной Европе. Ему нравилось английское упорство в достижении цели, и он был убежден, что, несмотря на явные слабости британских вооруженных сил, Гитлер никогда не справится с таким противником.

Опасения Канариса, связанные с удавшимся Муссолини захватом Абиссинии, слишком скоро оправдались. Ввод немецких войск в Рейнскую демилитаризованную зону был ответом Гитлера на соглашательскую политику западных держав в отношении Италии. За несколько дней до этих событий Канарис разговаривал с советником посольства Эрихом Кордтом, с которым не был знаком близко, но знал о его неприязни к существующему в Германии режиму. Не упоминая прямо предстоящее вступление войск в Рейнскую область, он без обиняков спросил советника: «Как вы полагаете, Франция объявит всеобщую мобилизацию?» Не выдавая ничем своего удивления этим вопросом, Кордт ответил, что ему самому не ясно, решатся ли западные державы на энергичное противодействие или же позволят ввести себя в заблуждение миролюбивыми заявлениями, которыми Гитлер намерен сопровождать свое вторжение в демилитаризованную зону. Канарис дал понять, что и он не очень-то верит в решительные контрмеры Англии и Франции. Свое мнение Канарис изложил осторожно и тщательно выбирая слова, но в такой манере, что у его собеседника не осталось никаких сомнений: перед ним противник не только задуманного Гитлером военного выступления, но и всей системы нацистского правления.

Если Канарис был против занятия Рейнской зоны в нарушение Локарнских договоров, то это вовсе не означает, что он также не желал скорейшего восстановления полного суверенитета Германии. Просто Канарис не мог согласиться с гитлеровскими методами одностороннего отказа от договоренностей, незадолго до этого официально признанных нацистским правительством как безусловно обязывающие. По его глубокому убеждению, немногие оставшиеся условия Версальского мирного договора, урезывающие права Германии, можно было бы устранить путем переговоров. Канарис не без основания опасался, что каждый новый успех силовой политики Гитлера будет подталкивать его на новые нарушения международных соглашений. Поступающий в абвер со всех концов света обширный разведывательный материал свидетельствовал о том, что так называемые внешнеполитические успехи Гитлера дорого обходятся Германии, теряющей доверие мирового сообщества и возбуждающей ненависть к немцам в странах, начавших избавляться от настроений Первой мировой войны.

В этот период Канарис все яснее сознает: сопротивление нацистской системе — его нравственный долг. Но еще не пришло время для того, чтобы эти размышления вылились в конкретную форму заговора с целью свержения Гитлера. Еще во главе вермахта стояли такие люди, как Фрич и Бек, через голову которых действовать Канарис чувствовал себя не вправе. Пока речь шла лишь об отдельных стычках с пороками существующего режима. Канарис был в курсе неустанной борьбы Остера с СС и гестапо и исподволь в ней участвовал. Особую активность он проявил в гуманитарной области. В эти годы многие сотни людей, большей частью евреи, преследуемые партийными организациями и гестапо, смогли, благодаря шефу абвера, благополучно миновать границы Третьего рейха и выехать за рубеж.

Серьезную угрозу Канарис видел и в том, с какой легкостью попадались на удочку нацистской пропаганды ответственные государственные мужи других стран. Стараясь им помочь узнать истинное положение вещей, он приглашал зарубежных деятелей, на чью наблюдательность и благоразумие рассчитывал, на различные мероприятия — Олимпийские игры 1936 г., съезды НСДАП, — давая им возможность хорошенько оглядеться в Германии в надежде, что они, невзирая на пропагандистскую трескотню, составят себе верную картину о деспотизме и дилетантстве нацизма. Больших успехов в этом плане он не достиг.

В 1936 г. произошло одно важное событие с далеко идущими последствиями. В Испании в ответ на убийство полицией правого политика Кальво Сотело против правительства Народного фронта взбунтовались военные. Так началась гражданская война, продолжавшаяся три года и закончившаяся победой армий генерала Франсиско Франко. В первый период войны удача сопутствовала правительственным войскам, которые, вне всякого сомнения, жестоко подавили бы мятеж, если бы не помощь Франко со стороны Италии и Германии. Как известно, существенную роль при оказании немецкой помощи испанским фалангистам сыграл Канарис. Это обстоятельство послужило причиной многочисленных нападок и обвинений в его адрес. И в самом деле, на первый взгляд кажется необъяснимым противоречием тот факт, что Канарис, боровшийся с авторитарным режимом нацистов в Германии, не только безоговорочно выполняет приказы Гитлера и вышестоящего начальства, но ревностно, по внутреннему убеждению, поддерживает испанскую разновидность фашизма.

Разобраться с этим противоречием невозможно, не уяснив тогдашнее отношение Канариса к политическим проблемам в целом. В юные годы он горячо интересовался вопросами внешней политики. Весьма деликатное и хрупкое европейское равновесие занимало молодого морского офицера в такой же мере, как шахматные ходы царской России и Великобритании в Передней Азии и на Ближнем Востоке, как борьба британских и североамериканских промышленных групп в Мексике, которую он перед Первой мировой войной наблюдал непосредственно на месте. Вопросы же внутренней и социальной политики и все, что с ними связано, оставались за пределами его поля зрения. В родительском доме, как мы уже говорили, редко касались политики. Среди офицеров кайзеровского военно-морского флота не было принято обсуждать внутриполитические проблемы. И сухопутные войска, и военно-морские силы традиционно держались в стороне от политических распрей. Революция и гражданская война 1918–1919 гг. могли изменить эту позицию, однако эти события — что, по крайней мере, касается Канариса — почти не оказали никакого влияния. Пожалуй, остались лишь глубокая неприязнь к коммунистическим идеям и сильная подозрительность к большевистской России, и эти чувства сохранились на всю жизнь. Многократные контакты с политиками различных направлений во время службы при штабе Гвардейской кавалерийской дивизии в Берлине, затем в адъютантуре Носке и в период пребывания с миссией в Веймаре ничуть не прибавили ему уважения к парламентской системе правления вообще и к депутатам всех мастей в частности. Они же (эти контакты) отбили у него всякую охоту глубже вникать во внутриполитические проблемы.

Другими словами, Канарис никогда не был убежденным демократом, не считал демократическо-парламент-скую форму государственного правления наиболее совершенной и безусловно повсеместно применимой. По восприятию вопросов практической политики он, скорее всего, принадлежал к умеренным консерваторам. Канарис был необычайно гуманным человеком. Его сопротивление Гитлеру было не столько плодом политических размышлений, сколько выражением отвращения к жестокостям и беззаконию, творимым нацистами. Английский парламент восхищал его царившим в нем свободомыслием, своей гибкостью при принятии решений и умением приспосабливаться к меняющейся объективной обстановке. По мнению Канариса, в английском парламенте разумно сочетались демократические и аристократические элементы, отражающие многовековой практический опыт и национальные традиции. Вместе с тем у него были сильные сомнения по поводу возможности и целесообразности использования английской модели в других странах, у других народов и в иных условиях.

Более того, у Канариса вызывало серьезную озабоченность направление развития парламентаризма во многих западноевропейских государствах, особенно во Франции и в Испании перед началом гражданской войны. Он взирал на правительства Народного фронта в обеих странах с большим недоверием. Что касается коммунистических партий Франции и Испании, то уже в 30-х гг. Канарис не питал никаких иллюзий, считая их секциями Коминтерна, полностью подчиненными Москве. По его мнению, буржуазные традиции во Франции были еще достаточно прочны, чтобы предотвратить полную большевизацию страны в ближайшем будущем, а вот относительно Испании, которую он хорошо знал и любил, у него такой уверенности не было. Канарис рассматривал ситуацию в этой стране с чисто человеческих позиций, без идеологических очков. Анализируя последние события, он невольно приходил к выводу, что, при всех недостатках, правление Примо де Риверы принесло Испании и ее народу больше пользы, чем последующие республиканские правительства. Крупные успехи Салазара в управлении соседней Португалией после десятилетий бесхозяйственности парламентской республики служили ему дополнительным свидетельством того, что на Пиренейском полуострове, по крайней мере в данное время, нет политических и социальных предпосылок для жизнеспособной демократической системы и что в иной политической и духовной атмосфере Юго-Западной Европы авторитарные режимы не обязательно должны приобрести уродливые черты и сделаться похожими на тирании Сталина или Гитлера. Канарис и позднее придерживался мнения, что, не будь влияния и примера Гитлера, Муссолини вел бы себя более сдержанно. В Испании его особенно беспокоили признаки растущего влияния Кремля, который оказывал идеологическую, пропагандистскую и финансовую помощь коммунистической партии, вытеснявшей с политической арены традиционных испанских левых радикалов: анархистов и синдикалистов. При дальнейшем развитии этого процесса существовала, как полагал Канарис, реальная опасность возникновения в юго-западном уголке Европы полностью подчиненного Москве большевистского анклава, что представляло бы прямую угрозу Франции и всем находящимся между Советской Россией и гипотетической советской Испанией странам, да и латиноамериканским государствам.

Дальнейший ход событий в республиканской Испании как будто подтверждал правоту Канариса. Очень скоро вооруженные отряды левых организаций вышли из-под контроля парламента Народного фронта. Умеренные члены республиканских партий в бессилии взирали на происходящее, не имея возможности что-либо предпринять. В действиях левых формирований все отчетливее проступали большевистские тенденции. Убийства заложников из числа представителей верхних и средних слоев населения и католических священнослужителей воскрешали в памяти историю революции в России и вызывали резкую критику даже в симпатизировавших республиканской Испании общественных кругах Западной Европы.

Но как уже говорилось, Канарис еще до начала гражданской войны с недоверием и неприязнью воспринимал испанское правительство Народного фронта и испытывал теплые чувства лично к Франсиско Франко. Кроме того, все его друзья, с которыми он познакомился во время прежних многочисленных поездок в Испанию, принадлежали к лагерю каудильо или, по меньшей мере, находились в оппозиции к Народному фронту. У Канариса с первых же встреч сложилось о Франко весьма высокое мнение, и оно не изменилось до самого конца. Канарис чрезвычайно ценил умение Франко трезво, без прикрас, оценивать формирующуюся военную ситуацию; причем эта способность проявилась не только во время гражданской войны, но и позднее, в период Второй мировой войны. Даже когда в Германии и повсюду было модно представлять каудильо довольно ограниченным и ничего не значащим человеком, Канарис продолжал считать Франко государственным деятелем крупного масштаба. Прежде всего, Канарису нравились его человеческие качества: чувство собственного достоинства и отвращение ко всякой показной помпезности. Ему были по душе чисто крестьянская сметка и способность этого галисийца{7} твердо стоять на почве реальных фактов. Отвечая на стремление некоторых политиков и журналистов принизить Франко сравнением его с Санчо Пансой, Канарис напомнил, что именно прототип этого смекалистого и разумного испанца, а вовсе не какой-нибудь Дон Кихот, должен был в тяжелые 30-е годы возглавить страну, чтобы не допустить ее гибели под ударами превосходящих вражеских сил.

Все действия Канариса в период гражданской войны в Испании были продиктованы заботой о том, чтобы предотвратить распространение большевизма на Юго-Западную Европу. Один из бывших сотрудников Канариса, долгое время работавший под его началом, объясняя его поведение в то время, сказал: «Он не только боролся с коричневым большевизмом у себя дома, но считал своим долгом противостоять большевизму красному повсюду, где тот представлял опасность».

Канарис никогда не говорил, при каких обстоятельствах он впервые встретился с Франко. Вряд ли такое могло произойти в период первого пребывания Канариса в Мадриде в 1916–1917 гг., иначе об этом было бы известно его знакомым по «Мадридскому этапу». Вместе с тем можно с уверенностью предположить, что оба знали друг друга еще до начала гражданской войны. Не исключено, что они встретились в середине 30-х гг., когда Франко возглавлял Генеральный штаб при военном министре Джиле Роблесе, руководителе католической партии. Все говорит за то, что оба были уже знакомы, когда Франко поздним летом выяснял в Германии возможности воздушной транспортировки в Испанию дислоцированных в Марокко воинских частей. Двое живших в Тетуане немецких коммерсантов, Бернхардт и Лангенхейм, прибыли по поручению Франко в Берлин, где вели переговоры с генералом Вильбергом из министерства авиации. Геринг, которого информировали о переговорах, поначалу к просьбе Франко отнесся холодно. Хотя он и был заинтересован продать немецкие самолеты за валюту, да и возможность испытать новые модели в условиях, приближенных к боевым, тоже казалась заманчивой, однако вероятность полномасштабного военного мятежа представлялась ему минимальной, чтобы слишком откровенно ввязаться в это дело.

Примерно в это же время к Канарису явились два испанца, прибывшие через Париж, чтобы заручиться его поддержкой планов Франко. И Канарис, в отличие от Геринга, взглянул на проблему не с точки зрения материальных и технических выгод, а с политических позиций, сформировавшихся под влиянием описанных выше его взглядов и убеждений. Поняв из отдельных высказываний испанцев, что параллельно предпринимались шаги заручиться поддержкой Италии, Канарис счел целесообразным переговорить со своим итальянским коллегой, тогдашним полковником Роаттой, для чего вылетел в Рим. Между обоими начальниками разведывательных служб сложились довольно теплые отношения, хотя, по крайней мере со стороны Канариса, эта дружба сочеталась с осторожностью. После совещания со своим вышестоящим военачальником и личной встречи с Муссолини Роатта смог в присутствии Джианоса заверить Канариса в том, что Италия крайне заинтересована в содействии замыслам Франко.

Когда Канарис вернулся из Рима, он был официально подключен Кейтелем к переговорам, которые вела в Берлине группа представителей соответствующих германских ведомств. Сначала Канарису пришлось доложить Герингу о результатах совещания в Риме. По распоряжению Геринга он затем доложил обо всем Гитлеру. На этой встрече были определены основные контуры плана помощи франкистской Испании. По мнению Канариса, самое лучшее было бы — направить в Испанию представителя вермахта. Для этой миссии избрали полковника Варлимонта, который затем был аккредитован при Франко в качестве полномочного представителя трех видов вооруженных сил Германии; основанием послужило письмо, исполненное на испанском языке и подписанное военным министром Бломбергом. Последующие месяцы Канарис и Варлимонт работали в тесном взаимодействии; вместе с ним и в одиночку Канарис неоднократно летал в Испанию. Первый беспосадочный полет на старом «Юнкерсе» на большой высоте через Францию был сопряжен с немалым риском, при этом пассажиры сидели на канистрах с бензином: все лишнее оборудование салона сняли для уменьшения веса самолета. Позднее, для согласования необходимой немецкой и итальянской помощи, Канарис отправился в Испанию вместе с Роаттой на итальянском пароходе.

Итогом переговоров с Франко стало образование легиона «Кондор», первым командиром которого назначили генерала Шперле. На протяжении гражданской войны командование легионом менялось дважды; как и Шперле, набраться опыта руководства воздушными соединениями в боевых условиях имели возможность также генералы Фолькманн и Рихтгофен, которые одновременно могли оценить летное мастерство сражавшихся на стороне республиканцев французских и советских военных пилотов.

В Германии ответственность за дела в Испании была возложена на имперское министерство авиации. Несмотря на ощущаемую Герингом ревность, он для поддержания бесперебойной связи с Франко нуждался в Канарисе. Приходилось вновь и вновь пользоваться его знаниями страны, особенностями характера испанского народа, его личными связями среди влиятельных общественных и государственных деятелей Испании. Всякий раз, когда нужно было преодолеть возникавшие трудности, сглаживать шероховатости, обговаривать новые условия, Канарис срочно выезжал в Испанию. Любые претензии к немецким помощникам Франко предпочитал высказывать лично Канарису, принимавшему их со смешанными чувствами, поскольку это не прибавляло ему популярности в германских ведомствах.

Канарис пользовался у Франко неограниченным доверием, и многие договоренности, которые иначе завязли бы в болоте бюрократической волокиты, быстро реализовывались после разговора шефа абвера лично с Франко, который всегда проходил без переводчика. Приходилось решать самые разнообразные проблемы. Дело не сводилось лишь к отправке немецких «добровольцев» и к поставкам самолетов для легиона «Кондор». Необходимо было через немецких агентов закупать за границей, например в Чехословакии и Америке, — оружие; деньги на это в большинстве случаев выделяла немецкая сторона, переводя через банк в Лондоне, где Франко удалось заручиться содействием в финансовых трансакциях. Переговоры по этим вопросам частично велись в испанском посольстве в Берлине с послом Варгасом, а позже, во время гражданской войны, с присланным Франко военным атташе Роккаморой, с которыми Канарис находился в тесном контакте. Конечно, он занимался не всеми вопросами, но зато — чрезвычайно важными. Помимо легиона «Кондор» была создана руководимая Бернхардтом крупная экономическая организация под часто упоминавшимся в мировой печати названием «Нисма», которая не только играла значительную роль в испанской внешней торговле, но и способствовала стабилизации курса песеты.

Частые поездки в Испанию были для Канариса приятной обязанностью. Он любил страну и ее народ. Однако это не означает, что он уделял слишком много внимания испанскому ландшафту. Его никогда не увлекали красоты природы, городские картинки и архитектурные достопримечательности, будь то в Испании или в какой-нибудь другой стране. Знания Канариса о городах, которые он посещал во время своих заграничных поездок, обычно не распространялись дальше гостиниц, где он останавливался. Иногда Канарис, правда, заходил в ту или иную церковь, в одну или несколько аптек. Особенно притягивали его католические соборы. Порой случалось, что он, неохотно гулявший в одиночку, потихоньку ускользал из гостиницы в какую-нибудь церковь. Так, однажды спутники Канариса, сильно обеспокоенные его долгим отсутствием и опасавшиеся за его жизнь, обнаружили шефа абвера под мрачными, едва освещенными сводами готического собора Бургоса глубоко погруженным в свои мысли. Частые визиты в аптеки объяснялись тем, что в вопросах собственного здоровья Канарис был выраженным ипохондриком. Его карманы постоянно переполняли всякие безобидные «патентованные» лекарства, которыми он также пичкал своих спутников.

Особенно нравилась Канарису в средиземноморской Испании общая «атмосфера» как в прямом, так и в переносном смысле. Музыкальность речи испанцев благотворно влияла на его настроение, с большим удовольствием воспринимал он ароматы здешних рынков, маленьких ресторанчиков и тесных улочек. Канарис любил испанскую кухню, и можно было не сомневаться: его первая трапеза на испанской земле непременно включает чесночный суп. Чрезвычайно приятно ему было ехать в автомобиле по высокогорному широкому плато Кастилии. Ночевать он предпочитал не в роскошных гостиницах, а на государственных постоялых дворах — парадос.

В таких поездках по Испании прирожденное чувство юмора адмирала проявлялось в беседах со спутниками особенно отчетливо. Его шутки имели, как правило, глубоко скрытый смысл, и часто спутники — за исключением Пикенброка{8}, отличавшегося необыкновенной сообразительностью, — лишь много позднее начинали понимать, о чем, собственно говоря, шла речь. Нередко юмор принимал форму язвительной насмешки: однажды Канарис, например, призвал сопровождающих его лиц каждую из встречавшихся им многочисленных овечьих отар приветствовать по-нацистски поднятием руки. При этом он деловито заметил: «Нельзя знать заранее, не находится ли в их среде кто-то из высших руководителей». Порой, однако, Канарис пускался в отвлеченные философские рассуждения, совершенно непонятные его спутникам.

Шансы Франко на победу в гражданской войне Канарис с самого начала оценивал довольно высоко. В отличие от многих специалистов он не позволил сбить себя с толку известиями о медленном продвижении националистических войск. Ему, например, но не Гитлеру, было понятно, что Франко поступал именно так потому, что стремился уберечь Мадрид, столицу государства, которым надеялся в недалеком будущем руководить, от серьезных разрушений. Исход гражданской войны подтвердил правильность точки зрения Канариса.

Глава 10

Борьба за мир

Гражданская война в Испании шла своим чередом. В международной печати было достаточно сторонников как «лоялистов», так и «националистов». В Лондоне заседал комитет по невмешательству, порождая иллюзию возможности с помощью дипломатии если уж не уладить текущие спорные вопросы, то, по крайней мере, предотвратить серьезные конфликты. Помимо испанской проблемы, в 1937 г. не существовало никаких острых межгосударственных разногласий. Между тем одно событие, произошедшее в начале этого года, заставило Канариса насторожиться и не спать по ночам, так как сначала он не мог найти случившемуся разумного объяснения. Речь шла о просьбе Гейдриха передать в его распоряжение хранящиеся в Управлении абвера рукописные документы времен германо-советского военного сотрудничества, исполненные собственноручно немецкими генералами Сеектом и Хаммерштайном, маршалом Тухачевским и другими советскими военачальниками, и рекомендовать ему, Гейдриху, классных специалистов, умеющих точно копировать чужой почерк. В связи с этой просьбой Гейдрих лично пришел к Канарису, и между ними состоялся довольно резкий и бурный разговор, в ходе которого Канарис отказался выполнить требования главы гестапо и заявил ему, что он-де ошибся адресом. Мол, гестапо должно самостоятельно справляться со своими проблемами.

Высказанная Гейдрихом просьба не на шутку встревожила Канариса. Он подробно обсудил случившееся с Остером и Пикенброком и, кроме того, попытался выяснить, что за всем этим кроется. Однако на этот раз персональная информационная служба Остера ничем не смогла помочь. Канарис прозрел примерно через два месяца, когда в Москве началась широкомасштабная «чистка» в верхних эшелонах руководства Красной армии в связи с предполагаемым заговором против советского правительства. В итоге Тухачевский и ряд других крупных военачальников советских вооруженных сил после привычного признания своей вины были приговорены к смертной казни и расстреляны. Именно тогда он понял, соучастником какого гнусного поступка пытался сделать его Гейдрих. Используя в качестве посредника чехословацкую спецслужбу, гестапо подбросило ОГПУ материал, якобы свидетельствующий об изменнических переговорах советских генералов с немецкими военными, и Ежов, руководитель ОГПУ, легко попался на эту удочку. Летом, уже после расстрела Тухачевского 12 июня, Гейдрих, сияя от радости, поведал Канарису детали акции: как он ее спланировал и осуществил. На вопрос пораженного Канариса, зачем ему понадобилось это делать, Гейдрих ответил, что идея принадлежала самому Гитлеру, который хотел таким способом обезглавить и ослабить Красную армию на многие годы.

По иронии судьбы, Канарису было известно, что в какой-то мере Тухачевский не являлся совсем безвинной жертвой. Он располагал абсолютно достоверными сведениями, что Тухачевский, прибывший в Лондон на похороны короля Георга V в качестве представителя советского правительства, встречался и вел переговоры с генералом Миллером, главой русских эмигрантов в Париже. Об этом, возможно, знали и в ОГПУ, затевая процесс против Тухачевского. Как вытекало из материалов проведенного в Париже в то же самое время расследования обстоятельств таинственного исчезновения генерала Миллера, в кругах русских эмигрантов во Франции активно работали советские агенты (в том числе один в чине генерала). Это обстоятельство ни в коей мере не оправдывало подлые методы Гейдриха, и можно с уверенностью сказать, что подброшенные гестапо сфальсифицированные документы во многом способствовали уничтожению руководящей верхушки Красной армии.

Именно в этот период в сознании Канариса происходят крутые перемены. Афера с Тухачевским, наряду с другими событиями, убедила его в том, что мелкими актами противодействия уродства существующей системы не исправить, ибо эти события — всего лишь один из симптомов насквозь преступного гитлеровского режима, который не излечить простым удалением наиболее скверных его компонентов. Чем дольше нацисты будут оставаться у руля, считал Канарис, тем вероятнее опасность деморализации здоровых элементов общества и моральное разложение всей немецкой нации. Исходя из поступавшей со всех сторон информации, Канарис имел четкое представление о мощи гиммлеровской организации тотальной слежки и террора и хорошо понимал, что обычными политическими средствами устранить нацистское правление невозможно. Значит, полагал он, спасение только в вооруженном восстании, которое в состоянии осуществить лишь вермахт, и прежде всего сухопутные войска; военно-воздушные силы, руководимые Герингом, слишком близки нацистскому режиму, а военно-морские силы численно слабы, удалены от важных политических центров и еще не забыли бунт на флоте 1918 г. Канарис принадлежал к немногим морским офицерам, которые понимали различие между давним прошлым и тем, что творилось в Германии с приходом к власти Гитлера. Подобные воспоминания не лишили его способности к непредвзятому анализу. И кроме того, Канарис достаточно хорошо знал людей, занимающих командные посты в ВМС, чтобы не рассчитывать всерьез на их участие в выступлении против Гитлера. Трудности, связанные с подготовкой выступления вооруженных сил, Канарис представлял себе лучше большинства немцев, вынашивавших в то время планы ликвидации власти нацистов. В вермахт уже проникла нацистская зараза, сухопутные войска тоже были не свободны от политической инфекции. Давно превратился в чистую фикцию официальный тезис, будто вермахт — единственная в Германии вооруженная сила и такой же столп государства, каким является НСДАП. Формирование Гиммлером втихомолку частей СС было в тот период не самой страшной угрозой политическому нейтралитету войск. С введением всеобщей воинской повинности характер вооруженных сил в корне изменился. Были подорваны основы созданной генералом фон Сеектом профессиональной армии. Сотни тысяч молодых немцев, прошедших идеологическую обработку в молодежной организации гитлерюгенд и школу военизированной трудовой повинности, учрежденной нацистами для реализации собственных целей, привнесли в солдатские казармы политический дух, вернее, образ политизированного солдата. И что еще хуже: среди многих тысяч вновь призванных на действительную службу офицеров запаса, помимо честных и порядочных людей, оказалось немало убежденных нацистов и приспособленцев, занявших командные должности низшего и среднего звена. Но больше всего Канариса беспокоил и огорчал тот очевидный факт, что и в верхних эшелонах руководства вермахта стали забываться освященные традициями понятия долга и чести. Бурные темпы увеличения численности вооруженных сил и связанное с этим быстрое повышение в воинских званиях помогли закрепиться наверху честолюбивым карьеристам, в то время как по-настоящему компетентные и совестливые офицеры были оттеснены на задний план. С помощью всевозможных доплат и вознаграждений послушным генералам Гитлер всячески содействовал данному процессу. И Канарис в конце концов с тяжелым сердцем, не думая о себе лично, принял решение в пользу вооруженного переворота. Несмотря на все опасения и огромные трудности, которые предстояло преодолеть, он не видел иного пути.

Одновременно с этим решением Канарис получил ответ и на вопрос, который в 1937 г. впервые встал перед ним во весь рост: может ли он, не вступая в конфликт с собственной совестью, и дальше служить нацистам, не честнее и не целесообразнее ли не помогать больше Гитлеру и уволиться из вооруженных сил? Аналогичный вопрос задавали себе в те годы многие офицеры и чиновники, занимавшие высокие должности в Третьем рейхе. Некоторые просто отмахнулись от него, другим решение досталось тяжело. Канарису эта проблема на протяжении целых семи лет не давала покоя, пока смерть не подвела роковую черту. Она мучила его с короткими перерывами день и ночь, лишала душевного равновесия, не давала ему покоя, гоняя беспрерывно в последующие годы по «служебным командировкам» с места на место, из одной страны в другую. Он без колебаний отверг то, что в 1937 г. было бы удобным выходом из сложившейся ситуации, а добровольно оставить службу во время войны было уже значительно труднее, хотя, разумеется, шеф абвера, при всей его изворотливости, безусловно, сумел бы найти подходящий предлог, если бы счел нужным так поступить. Канарис не покинул абвер по двум причинам. Во-первых, он понял, что свергнуть преступный режим в состоянии только авторитетные лица, возглавляющие влиятельные ведомства в государственном аппарате и в вооруженных силах. И во-вторых, Канарис считал себя не вправе покинуть ключевой пост руководителя Управления военной разведки и контрразведки, так как не было гарантий, что его преемник сможет успешно защищаться от попыток гестапо взять эту спецслужбу под свой контроль. Видимо, сыграло свою роль и сознание необходимости обеспечить надежное прикрытие Остеру и молодым сотрудникам, вместе с которыми он вел партизанскую войну против НСДАП и СС.

Как логическое следствие такого решения, Канарис стал лично помогать Остеру готовить условия для ликвидации нацистского господства, налаживать контакты с другими группами Сопротивления. Остер постоянно держал его в курсе предпринятых им шагов. Остер, между прочим, сообщил, что с некоторых пор поддерживает постоянную связь с Ялмаром Шахтом, а также ведет активный обмен мнениями с группой чиновников министерства иностранных дел, в том числе с братьями Тео и Эрихом Кордтами, которые с согласия и под защитой фон Вайцзеккера стараются подготовить за рубежом почву для формирования будущего свободного от нацистов германского правительства. Невзирая на частые разочарования, Остер продолжал неустанно действовать, убеждая высокопоставленных генералов в том, что армия должна проявить инициативу в деле устранения Гитлера. Таким образом, партизанская война против наиболее дурных проявлений нацизма постепенно перерастала в борьбу с существующим режимом в целом.

Государственный переворот Остер готовил весьма основательно. Разрабатывая свои планы, он и его ближайшие помощники взяли за основу рекомендации, содержавшиеся в книге «Государственный переворот», опубликованной в 30-х гг. и запрещенной в Германии вскоре после прихода Гитлера к власти. (Ее автор скрывался под псевдонимом Малапарте.) Кроме того, группа Остера детально проанализировала причины неудач капповского и так называемого «пивного путча» (ноябрь 1923 г.). Остер не предусматривал начинать, как ранее Гальдер, а затем участники заговора 20 июля 1944 г., с убийства Гитлера, и Канарис, с которым Остер часто советовался, был с ним согласен. Предполагалось Гитлера арестовать и объявить душевнобольным. И Канарис, и Остер прекрасно сознавали, что успех государственного переворота возможен только при благоприятных сопутствующих обстоятельствах. Чтобы подорвать веру в Гитлера значительной части немцев, вовсе не приверженцев идей нацизма, нужно было наглядно продемонстрировать всю лживость его заверений о стремлении сохранить мир. Немецкий народ, который в подавляющем большинстве своем не желал войны, должен был понять, что Гитлер уже поставил Германию на грань войны с остальным миром и что его свержение имеет целью предупредить вооруженные конфликты. Участники Сопротивления вполне сознавали, с каким огромным риском связано ожидание того момента, когда воочию проявятся захватнические намерения Гитлера, но не видели другого пути избежать широкомасштабной гражданской войны во введенном в заблуждение нацистской пропагандой немецком обществе.

Во время планирования заговора несколько раз обсуждалась идея возможности и целесообразности в первой фазе переворота поставить во главе правительства Геринга. Было известно, что «железный», по крайней мере тогда, был настроен против войны, — это подтвердила позднее и его позиция при подготовке Мюнхенского соглашения 1938 г. Выдвижение Геринга задумывалось как промежуточная мера, имеющая целью в момент переворота расколоть нацистские ряды. Однако, тщательно взвесив все за и против, от этой идеи все-таки отказались.

Тогда при планировании удалось избежать ряда ошибок, допущенных позднее 20 июля 1944 г. при неудачной попытке сменить руководство страны. Например, чтобы не подвергать личный состав берлинского охранного полка тяжелым моральным испытаниям, было решено не привлекать его к участию в непосредственном перевороте, а задействовать позднее, после завершения операции. Арест Гитлера предполагалось осуществить по возможности незаметно. Для этого намечалось послать в имперскую канцелярию под благовидным предлогом группу молодых энергичных офицеров, которые должны были, не привлекая внимания, захватить фюрера и на автомобиле кратчайшим путем вывезти его из германской столицы. Только потом предусматривалось занять правительственный квартал.

Намечался также захват главных пунктов средств связи: телефонных станций, радиопередатчиков и телеграфа. Это разобщило бы отдельные очаги сопротивления верных партии и правительству частей и формирований, лишило бы их возможности согласовывать свои действия. В распоряжении заговорщиков оставались бы все линии связи А-сети, соединявшей филиалы абвера на местах и функционировавшей совершенно автономно.

Планировалось также заранее подготовить обширный пропагандистский материал, чтобы с первой же минуты подробно информировать население о причинах и целях проводимых мероприятий. В итоге между 1936 и 1938 гг. появилась так называемая «Политическая азбука», в которой в доходчивой форме развенчивались идейные основы национал-социализма. Была также разработана временная конституция переходного периода.

В этой подготовительной работе Канарис участвовал лишь косвенно, регулярно выслушивая сообщения Остера о том, как продвигается дело. Он поддерживал усилия заговорщиков, но не являлся движущей силой. «Действуйте», — обычно повторял Канарис. И хотя он всячески помогал Остеру, в его сознании постоянно присутствовала известная доля скепсиса: Канарис не очень-то доверял генералам, за исключением, пожалуй, генерала Бека, которого глубоко уважал, зная его ум и умеренные взгляды. По мнению Канариса, большинство генералов, на чью помощь рассчитывали участники группы Сопротивления, в случае удачного исхода государственного переворота непременно изберут сугубо консервативный курс дальнейшего развития страны, что негативно отразится на внутренней и внешней политике Германии.

Естественно, в течение нескольких лет, пока шло планирование, Канарису неоднократно предлагали возглавить восстание, но он неизменно отказывался. В силу особенностей своего характера Канарис не был расположен брать на себя ведущую роль в подобного рода предприятии. Он всегда ощущал себя как бы слугой своей работы и предпочитал действовать, держась в тени. Но если бы даже на его решение не влияла присущая ему прирожденная сдержанность, то и тогда у Канариса были бы веские основания отвергнуть подобное предложение. Он ясно понимал, что без активной поддержки сухопутных войск о свержении нацистского правительства нечего и мечтать, но, зная щепетильность и ревнивую настороженность армейских начальников, был убежден, что они не захотят подчиняться адмиралу.

За всеми этими напряженными приготовлениями Канарис не забывал о добровольно взятой на себя обязанности помогать людям, преследуемым гестапо и НСДАП.

И неудивительно, что среди определенных слоев населения пошли различные толки: мол, абвер помогает евреям и другим подвергающимся гонениям гражданам бежать за границу и при некоторых условиях даже спасти ценное имущество. Иногда случалось, что совершенно незнакомые люди заговаривали с сотрудниками абвера на улице, прося о помощи, что нередко ставило последних в затруднительное положение. Удивительно же другое: гестапо как будто ничего не замечало. Или, быть может, и замечало, но у Гиммлера и Гейдриха были свои причины пока закрывать глаза на происходящее. К этой теме мы еще вернемся.

К концу 1937 г. напряжение внутри страны заметно усиливается. Кажущееся спокойствие не представляется зловещим. В берлинских государственных учреждениях царит такая же атмосфера, как перед 30 июня 1934 г. Чувствуется приближение грозы, но никто не знает, когда и где ударит молния. И вот в январе 1938 г. разразилась, наконец, давно ожидавшаяся буря. Началось все со скандальной свадьбы военного министра фон Бломберга. Давно назревавший конфликт НСДАП и вермахта выплескивается наружу в виде сфабрикованного немецкими спецслужбами дела против главнокомандующего сухопутными войсками генерал-полковника фон Фрича. Двойная интрига против Бломберга и Фрича неоднократно подробно описывалась в многочисленных публикациях, а потому мы затронем здесь лишь ее подоплеку и только в той мере, в какой она коснулась персонально Канариса.

Поступок фон Бломберга, женившегося на профессиональной проститутке моложе его на 36 лет, потряс Канариса. Его, высоко ценившего чистоплотность и гражданскую порядочность и, по необходимости, в силу специфики своей работы вынужденного порой хитрить и изворачиваться, но сохранившего четкое представление о добре и зле, ужаснули величина человеческой слабости, с одной стороны, и глубина нравственного падения — с другой. И шокировало Канариса не женитьба военного министра на «девушке низкого происхождения» — если бы только! — и не явный «мезальянс». Чем больше он слышит о подоплеке аферы, тем непонятнее становится ему поведение фельдмаршала. Бломберг вступил в этот брак не то чтобы вслепую, ничего не ведая, а вполне сознательно, с открытыми глазами, хотя из уважения к собственной семье и своей фамилии, а также из чувства ответственности перед вермахтом должен был бы остановиться. Но еще сильнее, несмотря на печальный опыт общения с ведущими нацистами, Канариса задела интрига, затеянная Герингом в союзе с гестапо против руководства вермахта и сухопутных войск.

Каждый день приносил все новые и еще более невероятные разоблачения. Однако и на этом тяжелые переживания, выпавшие на долю Канариса, не кончаются. Он видит, как Фрич, в чью сугубую порядочность он всегда верил, ничего не предпринимает в ситуации, которая не только вредит лично генерал-полковнику, но и наносит ущерб вермахту, существенно облегчая партийным и эсэсовским подлецам, стремящимся прибрать к рукам вооруженные силы, их задачу.

Вместе с тем эта скверная история помогла обнаружить и нечто положительное. Тогда же, в феврале 1938 г., Канарис смог убедиться в огромной полезности информационного аппарата Остера. Ранее он не скрывал своих сомнений относительно этой сферы деятельности Остера, противоречившей прежним договоренностям с гестапо, поскольку не желал конфликтов с подобным учреждением. Теперь Канарис убедился, что единственный недостаток этой частной информационной сети — ее слишком малая, по его мнению, эффективность.

Правда, с началом кризиса в военном министерстве Остеру в большинстве случаев удавалось через свои контакты с начальником берлинской полиции графом Хельдорфом и шефом имперской уголовной полиции Нёбе довольно оперативно получать сведения о готовящихся против вермахта кознях Геринга и гестапо. Это позволяло Канарису своевременно ставить в известность о замыслах партийных органов и СС руководство сухопутных войск и военно-морских сил — Браухича, Бека, Редера и Кейтеля (который, впрочем, вел собственную игру и в итоге добился своего назначения на пост главы ОКВ) — и тем самым предотвращать самое худшее. Однако, несмотря на ощущавшуюся неделями предгрозовую напряженность, кризис все же явился для абвера полной неожиданностью. Поэтому в последующие дни и месяцы Остер с согласия Канариса серьезно занялся дальнейшим расширением своей неофициальной информационной службы.

Между тем под влиянием дела Фрича еще теснее сплотились ряды тех военачальников, которые сознавали опасность нацистского режима не только для вермахта, но и для всей Германии. Особенно близко в эти насыщенные событиями недели сошлись Канарис и Бек. Вместе с Остером они образовали действенный центр, направлявший и координировавший усилия по срыву коварных планов Геринга — Гиммлера. Необходимо при этом иметь в виду, что Канарис и Бек давно и хорошо знали друг друга. Между Генеральным штабом и абвером существовала постоянная деловая связь, однако абвер вовсе не являлся особым подразделением сухопутных войск, а обслуживал все виды вооруженных сил. А потому Бек не был непосредственным начальником Канариса. Кризис, связанный с делом Фрича, наглядно продемонстрировал степень зависимости руководства сухопутных войск, да и вермахта в целом, от информации шефа абвера по вопросам внутренней политики. Так, например, Бек и Кейтель узнали впервые от Канариса, что обвинение Фрича в гомосексуальных связях было основано на ложных сведениях, о чем, как оказалось позже, гестапо прекрасно знало, но предпочло этот факт утаить.

За эти недели Бек и Канарис смогли убедиться в полном совпадении их взглядов по всем острым проблемам. Вместе они стремились поддержать Браухича и Редера, назначенных соответственно командующими сухопутными войсками и флотом, побудить их, пользуясь удобным случаем, нанести решающий удар по гестапо. И хотя их старания оказались напрасными, они способствовали установлению плодотворного сотрудничества, которое в последующие месяцы сделалось еще теснее и осенью того же года чуть было не увенчалось успехом, то есть свержением Гитлера.

В период кризиса в военном министерстве были приобретены и другие важные связи, отлично зарекомендовавшие себя позднее в рамках немецкого движения Сопротивления. Командированный для участия в предварительном следствии по делу Фрича военный судья доктор Зак, проявивший себя как убежденный сторонник справедливого правосудия, регулярно подробно сообщал Канарису и Остеру о ходе расследования. После 20 июля 1944 г. доктор Зак — уже главный военный судья сухопутных войск — был арестован гестапо и казнен. Тогда же к кружку Остера примкнул обер-регирунгсрат Донаньи, участвовавший в судебном процессе в качестве представителя имперского министра юстиции Гюртнера. Впоследствии он сделался ближайшим помощником Остера и политическим советником Канариса.

Не успело дело Фрича завершиться с неприятным для вермахта результатом — генерала оправдали, но не реабилитировали, — а немецкие войска по приказу Гитлера уже начали оккупировать Австрию, переключая внимание гражданского населения и личного состава вооруженных сил с внутренних трудностей на внешнеполитические проблемы. Решение австрийского вопроса в той форме, в какой это произошло 11 марта 1938 г., было и для Канариса совершенно неожиданным. Не исключено, что он, как и другие ведущие военачальники, был в феврале чересчур поглощен кризисом в вермахте и пропустил момент резкого обострения отношений с Австрией. Но это вовсе не значит, что Канарис вообще не ожидал в этом районе весной 1938 г. каких-либо событий. Он даже участвовал в некоторых мероприятиях, проводившихся в период между приездом австрийского федерального канцлера в Оберзальцберг и вступлением германских войск на территорию Австрии. Для усиления давления на австрийское правительство Гитлер приказал осуществить серию обманных ходов, призванных создать впечатление концентрации войсковых частей на германо-австрийской границе. С этой целью распустили слух о значительном увеличении численности пограничной охраны, активизировали работу военных радиостанций на приграничной баварской территории, якобы указывающую на прибытие в данный район дополнительных воинских контингентов. В этих мероприятиях энергично участвовал и абвер: Канарис получил соответствующие приказы от Кейтеля и отдал нужные распоряжения. Здесь следует подчеркнуть, что хитрость не удалась. Об этом Канарису стало известно после вступления в Вену. В разведывательном отделе австрийского министерства обороны были обнаружены доказательства, что его сотрудники сразу поняли истинный смысл всех этих маневров. Лишь несколько позднее, когда немецкие войска уже маршировали по австрийской земле, выяснилось, что принятые ранее меры все же сыграли, хотя и косвенно, положительную роль. Высшее военное командование Австрии до последнего отказывалось верить, что за военными хитростями последует настоящее вторжение.

Удививший Канариса темп развития событий в первой половине марта был, очевидно, обусловлен тем, что проведенный по инициативе канцлера Шушнига народный референдум вынудил Гитлера действовать быстрее, чем первоначально планировалось.

Сразу же после вступления немецких войск в Австрию Канарис выехал в Вену, где встретился с подполковником Лахоузеном из службы информации (военной разведки) австрийского министерства обороны, которого по предложению полковника Марогны из мюнхенского филиала абвера он принял на работу в свой центральный офис. Уже при первом разговоре с новым начальником Лахоузен получил ясное представление об отношении руководящей верхушки абвера к нацистской партии. Говорили и о том, кто из офицеров австрийских разведывательных органов подошел бы для службы в Управлении разведки и контрразведки вермахта. В этой связи Канарис в присутствии майора Гроскурта предупредил: «Нам не нужны, особенно в берлинском центре, нацисты, выбирайте истинных австрийцев». А полковник Остер, которому Лахоузен представился в Берлине при вступлении в новую должность, был еще откровеннее. Он прямо заявил человеку, которого видел впервые, что ему следует усвоить простую истину: государством управляет преступник. Во время своего пребывания в Вене через несколько дней после состоявшегося аншлюса Канарис мог себе представить, какими опасными последствиями чреват этот бескровный захват чужой территории, совершенный Гитлером при явном попустительстве западных держав. Слушая речь фюрера, которую тот произнес при торжественном въезде в столицу Австрии, Канарис отчетливо уловил явные признаки развивающейся мании величия. Предчувствие, которое его никогда не обманывало, подсказывало Канарису, что достигнутый с такой легкостью успех непременно подтолкнет Гитлера к новым, еще более рискованным авантюрам, а сопротивление руководящих органов вермахта станет еще слабее. Развитие событий как будто подтверждало распространенное мнение, что «фюрер справится» и «никто не посмеет помешать». Подобные мрачные предчувствия объясняют резкие слова, которые Канарис произнес при представлении ему одного из офицеров австрийского Генерального штаба. «Виноваты во всем вы, австрийцы, — сказал он. — Почему вы не стреляли?»

Однако было бы неправильно думать, будто Канарис являлся противником присоединения Австрии к Третьему рейху. Он, напротив, глубоко сожалел, что в 1919 г. возражения стран Антанты воспрепятствовали добровольному объединению двух немецкоязычных государств. В тот момент Канарис от всей души приветствовал воссоединение, случись оно при обоюдном согласии обеих заинтересованных стран, без мощного давления со стороны более сильного соседа. Но он, который всегда старался избегать насильственных методов общения как между отдельными людьми, так и целыми государствами, не мог, естественно, одобрить отвратительную смесь грубой силы и лживой пропаганды, с помощью которой Гитлер разделался с Австрией. Его позицию не поколебал и восторженный прием, оказанный австрийским населением немецким войскам, как будто оправдывавший действия Гитлера. Канарис не сомневался: радость будет недолгой. Он слишком хорошо знал нацистов и еще в бытность командиром подводной лодки, базировавшейся в Первую мировую войну в Поле, неплохо изучил менталитет австрийцев. Именно эти знания особенностей характера австрийцев побудили Канариса доверить руководство вновь образованным венским филиалом абвера одному из своих сотрудников, который не только обладал нужными деловыми качествами, но чья личная порядочность служила надежной гарантией тактичного отношения к местному населению. Словом, выбор Канариса пал на полковника Марогну-Редвица из старинного католического рода Баварии, который вполне легально, как уже упоминалось выше, на протяжении ряда лет поддерживал из Мюнхена связь между абвером и австрийской «службой информации». В последующие годы он с согласия Канариса, с которым у него сложились доверительные отношения, помог многим австрийским оппозиционерам избежать репрессий. Марогну, разумеется, люто ненавидели обитатели служебных кабинетов гестапо и СД. С увольнением Канариса его судьба была предрешена. Как участник неудавшегося покушения на Гитлера 20 июля 1944 г., он был арестован и по приговору народного трибунала 12 октября 1944 г. повешен.

Опасения, возникшие у Канариса при вступлении немецких войск в Вену, оправдались довольно быстро. Долго не мешкая, Гитлер выбрал себе следующую жертву — Чехословакию. Первый критический момент наступил в мае 1938 г. Канарис принадлежал к тем немногим, кто в полной мере осознавал опасность насильственного решения вопроса судетских немцев, чреватого войной в Европе, и был полон решимости приложить все силы для предотвращения военной угрозы. По его личному распоряжению подведомственные ему службы оказывали всяческое содействие умеренному крылу в движении судетских немцев, руководимому Генлайном и соперничавшему с правым крылом движения, сторонники которого во главе с Карлом Германом Франком проповедовали крайне нацистские взгляды. Позднее Генлайн в чине майора был зачислен на службу в вооруженные силы Германии. Между тем Канарис прекрасно понимал, что избирательным отношением к различным политическим группам среди судетских немцев многого не достигнешь. Мысль о государственном перевороте принимала все более конкретные формы по мере того, как в ходе долгих и мучительных размышлений росла уверенность в том, что другого способа предотвратить войну нет. «Всеобщая забастовка генералов», которую надеялся вызвать начальник Генерального штаба Бек, посылая свой меморандум Браухичу, не состоялась.

Бек подал в отставку, но не использовал, как того требовала политическая обстановка, этот демонстративный шаг для разъяснения широкой общественности причин своего поступка. Еще до отставки Бека уволился из вооруженных сил из-за разногласий с Кейтелем начальник оперативного отдела ОКВ (преобразованного впоследствии в оперативное управление) близкий Канарису в личном плане генерал Макс Вибан. Это разрушило дружественный рабочий союз начальников трех ведущих отделов ОКВ (Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии). Третьим был начальник экономического штаба генерал Томас. Эти события еще более убедили Канариса в необходимости оставаться на своем посту, чтобы в нужный момент обеспечить движению Сопротивления действенную помощь абвера.

С уходом Бека требовалось как можно скорее наладить контакт с его преемником генералом Гальдером. При этом произошло, так сказать автоматически, привычное уже разделение труда. В то время как Остер знакомил нового начальника Генерального штаба, которого знал лично по прежней совместной работе, с идеей выступления военных против Гитлера, Канарис обрабатывал генерала, используя полученный абвером из-за рубежа обширный разведывательный материал. В эти месяцы он вообще, не жалея сил, старался в самых мрачных тонах изобразить военным руководителям — в первую очередь Браухичу, Кейтелю и Редеру — опасности, подстерегающие Германию в случае реализации планов Гитлера по захвату Чехословакии. Говоря о военной мощи и решимости западных держав и о готовности Чехословакии к сопротивлению, Канарис, не стесняясь, сознательно сгущал краски, полагая, что ради сохранения мира не грех преувеличить и даже солгать. По его мнению, побудить генералов оказать сопротивление Гитлеру он сможет, только убедив их в неизбежном поражении Германии в предстоящей войне. Избранная тактика была в чем-то успешной, однако сразу следует отметить, что позднее, после заключения Мюнхенского соглашения, она в какой-то мере обернулась против самого Канариса. Когда он год спустя — и на этот раз имея вполне достоверные сведения — попытался с помощью тех же аргументов предостеречь высшее военное руководство, доказывая, что Великобритания и Франция готовы в случае нападения немцев на Польшу объявить Германии войну и что Германия не в состоянии выдержать длительный вооруженный конфликт, то верили ему уже не безоговорочно.

Летом 1938 г. Канарис перестал ограничиваться лишь словесными предостережениями генералов и адмиралов.

Преодолевая свою личную неприязнь к Риббентропу, он старался наглядно продемонстрировать ему степень опасности всеевропейской войны, связанной с неприкрытой агрессией против Чехословакии. Участились и встречи Канариса со статс-секретарем фон Вайцзеккером, с которым он и раньше, еще в бытность его посланником в Берне, имел обыкновение откровенно обмениваться мнениями. Их близкому знакомству способствовало и то обстоятельство, что Вайцзеккер в молодые годы тоже был флотским офицером. Ему Канарис рассказывал о положении дел без всяких прикрас. Как правило, оба они оценивали складывающуюся ситуацию одинаково. И забота у них была одна: свое отношение к Гитлеру, Риббентропу и вообще к нацизму выразить конкретными делами.

Канарис, по договоренности с Вайцзеккером, обратился к зарубежным друзьям, прежде всего в Италии и Венгрии, за содействием в деле мирного разрешения судетского конфликта. Личный контакт с начальником венгерской военной разведки он установил уже вскоре после вступления в должность шефа абвера. С годами сотрудничество двух спецслужб становилось все теснее и шло на пользу обеим сторонам. В тот период разведывательный орган Венгрии возглавлял полковник Хенньи, с которым Канариса связывала искренняя дружба. Канарис отлично понимал ключевую роль Венгрии в мирном распространении германского экономического и политического влияния на государства Юго-Восточной Европы и испытывал к этой стране, в отличие от Гитлера, чувство глубокой симпатии. Зная о таких свойственных венграм чертах характера, как подлинное благородство и восприимчивость к обидам, он взял за правило быть со своими венгерскими партнерами предельно откровенным, за что венгерская сторона платила ему абсолютным доверием.

Обе спецслужбы вели совместное наблюдение за положением дел в Чехословакии, в Восточной и Юго-Восточной Европе. На встречах Канариса с высшими руководителями венгерских вооруженных сил открыто обсуждались также и важные проблемы международной политики. Венгров, традиционно англофилов, горячо интересовало мнение Канариса о германо-британских отношениях, и в Будапеште с пониманием воспринимали его точку зрения, базирующуюся на анализе реального соотношения сил, согласно которой путь к мирному развитию Германии лежал через переговоры с Великобританией. Не наблюдалось расхождений во мнениях и по тем проблемам, над которыми обе спецслужбы в одинаковой степени работали.

Канарис высоко ценил достижения венгерской разведки, особенно на Балканах. Ему было известно о дружеских отношениях Варшавы и Будапешта, основанных на давних традициях и общих интересах, и в беседах с венгерскими военными и политиками перед Второй мировой войной он часто давал понять, что было бы неплохо использовать эти отношения, чтобы помочь подлинному сближению Германии и Польши. Канарис в полной мере сознавал, что заключенный в 1934 г. германо-польский договор не в состоянии помочь преодолеть взаимное недоверие. Не было расхождений между Канарисом и его венгерскими друзьями в оценке военной мощи Советского Союза. Руководство венгерскими вооруженными силами уже тогда, в 1935–1939 гг., как и шеф немецкой разведки, считало, что нападение на СССР не приведет к развалу страны и что было бы большой ошибкой считать Советский Союз колоссом на глиняных ногах. Позднее, когда этот вопрос приобрел актуальность, Канарис не утаил от командования венгерских вооруженных сил, что не все в высших военных и политических кругах Германии придерживаются подобного мнения.

Вскоре Канарису удалось приобрести полезные знакомства среди видных политических и государственных деятелей Венгрии. К его доверенным лицам принадлежал министр иностранных дел Канья, с которым Канарис нашел общий язык на почве обоюдного резкого неприятия авантюристической экспансионистской политики Риббентропа. В разгар судетского кризиса осенью 1938 г. Канарис прибыл в Будапешт вместе с полковником Генерального штаба фон Типпельскирхом, возглавлявшим отдел, изучавший ситуацию с иностранными войсками, чтобы предостеречь Венгрию от участия в так называемом «окончательном решении» судетского вопроса, что, по сути, означало ликвидацию насильственным путем Чехословакии как независимого государства. По словам высокопоставленных государственных служащих Венгрии, оба они прямо заявили, что Гитлер и Риббентроп намерены втянуть неподготовленные и недостаточно оснащенные немецкие войска в авантюру, которая, как выразился Канарис, неминуемо приведет к мировой войне. По сообщению тех же источников, столь откровенные высказывания, которые конечно же не подлежали огласке, лишний раз подтвердили правильность ранее принятого правительством Венгрии решения, направленного против войны. Такими же методами Канарис безуспешно пытался весной 1939 г. предотвратить немецкую оккупацию остававшейся свободной территории Чехословакии.

В беседах с венгерскими друзьями в предвоенные годы Канарис не раз говорил о том, что Германии уже из чувства самосохранения не следует ввязываться в военные авантюры. Мол, всякий локальный вооруженный конфликт таит в себе опасность перерастания в мировую войну, из которой выйти победительницей у Германии нет никаких шансов. Как вспоминает один из венгерских собеседников, на него произвели глубокое впечатление слова Канариса, произнесенные осенью 1939 г. сразу же после окончания Польской кампании. «Послушай, — сказал он. — А мы ведь войну уже проиграли».

Точно так же повел себя Канарис во время судетского кризиса и со своими итальянскими знакомыми, стремясь поддержать усилия Вайцзеккера по мирному урегулированию проблем. Здесь необходимо констатировать, что при отсутствии у Канариса и Остера принципиальных разногласий по поводу проводимой ими общей политики побудительные мотивы у них были все же разные. Оба хотели мира и исчезновения преступного режима. Однако если все помыслы и поступки Остера определялись в первую очередь ненавистью к нацистскому господству, то главной целью Канариса было отвести войну и сохранить мир.

Детали заговора лета 1938 г. стали известны из свидетельских показаний его участников перед Международным военным трибуналом в Нюрнберге, из материалов так называемого «процесса Вильгельмштрассе» и из документов Баварской комиссии по денацификации, проверявшей причастность генерал-полковника Гальдера, а также из многочисленных немецких и зарубежных публикаций, и потому не будем их здесь повторять. В эти недели и месяцы Канарис проявлял повышенную активность. Абвер представлял собой мозговой центр, от которого по всем направлениям протянулись связующие нити: в Генеральный штаб к генералу Вицлебену, к командующему Берлинским военным округом, чьим войскам предстояло нанести главный удар, к Шахту, Гёрделеру и Беку, к Вайцзеккеру с его группой дипломатических работников за границей, включавшей и братьев Кордт; они, в частности, вели в Лондоне переговоры с сэром Робертом Вэнзитартом, желая добиться от Великобритании четкой позиции, которая заставила бы Гитлера отступить или же открыто объявить немецкому народу о своих агрессивных намерениях. Как известно, реальную попытку своими силами отстранить Гитлера от власти и тем самым раз и навсегда избавить Германию и Европу от смертельной угрозы нацизма в последний момент остановил внезапный приезд в Берхтесгаден английского премьер-министра Невилла Чемберлена, а подписание Мюнхенского соглашения окончательно похоронило планы заговорщиков.

Как и другие участники Сопротивления, Канарис был убежден, что достигнутое в Мюнхене примирение сторон — наиболее приемлемое решение судетской проблемы. Война опять отступила, и мир сохранился. Однако, как вскоре смогли убедиться в ОКВ, присоединение к Германии территории, населенной судетскими немцами, не умерило аппетита Гитлера. Не удовлетворяло его и раболепствующее правительство куцей Чехословацкой Республики. Он не мог допустить существования самостоятельного чехословацкого государства, примыкающего к границам Третьего рейха.

Если уступчивая позиция Чемберлена в сентябре 1938 г. Канариса и других участников заговора серьезно и разочаровала, они вовсе не заключили, что Великобритания и впредь при любых обстоятельствах станет пассивно взирать на захватнические планы Гитлера.

Предпринятые Англией шаги по наращиванию вооружений, последовавшие за Мюнхенским соглашением, несмотря на скромность их масштабов в сравнении с бурными темпами развития германских вооруженных сил, служили для Канариса неоспоримым доказательством приближения того момента, когда Великобритания всей своей мощью обрушится на Гитлера. И он без улыбки выслушивал рассказы своих знакомых, вернувшихся из Англии, о существующем в широких кругах британцев желании организовать крестовый поход против Гитлера, которого они принимают за Антихриста.

В отличие от большинства ведущих немецких политиков и военачальников Канарис имел ясное и в основном правильное представление о характере, физической и моральной устойчивости англичан. Он был достаточно хорошо знаком с английской историей и понимал, что военная мощь Великобритании обусловлена не предварительными тщательными приготовлениями, а необыкновенной выносливостью и способностью к импровизации.

Весной 1939 г. он обсуждал с одним из друзей, знакомым с положением дел в Англии, ряд политических отчетов, поступивших к нему из Лондона. В них говорилось между прочим и о критике влиятельными британцами популярной среди германских военных теории так называемого «блицкрига» (молниеносной войны).

Они (то есть британцы) признавали, что на первом этапе военных действий, которые могут длиться годами, гигантская немецкая военная машина в состоянии причинить Великобритании значительный ущерб. Однако победить ее не сможет. Ибо Англия обладает огромным стратегическим преимуществом, которое связано не только с ее островным, изолированным положением, но и с тем очевидным фактом, что основные источники военной мощи Британской империи, не говоря уже о самих Соединенных Штатах Америки, недоступны для германских средств ведения боевых действий, в то время как все жизненно важные объекты Третьего рейха находятся в пределах досягаемости английской бомбардировочной авиации. Мол, медленно, но верно военный потенциал Великобритании и ее союзников будет наращиваться и в конце концов превзойдет боевую мощь Германии, и через определенное время Третий рейх окажется повержен. Эти доводы англичан, с которыми Канарис в принципе был согласен, он будто бы пытался довести до сведения Кейтеля и других руководителей в армии и на флоте, но понимания не получил. «Мне, — произнес он с горькой усмешкой, — уже не верят».

Этот разговор состоялся через несколько дней после вступления немецких войск в Прагу. Канарис ожидал данное событие как неизбежное, с верой в неотвратимость судьбы. Он прекрасно сознавал, что после успеха Гитлера в вопросе с Судетской областью ни один генерал не решится на бунт. Он также заранее предполагал, что, хотя западные державы на словах и реагируют довольно остро на захват Гитлером силой оставшейся части Чехословакии, никаких практических выводов из случившегося они не сделают. Раз уж из-за Бенеша не стали воевать, то ввязываться в драку ради Гахи не захотят и подавно.

Кроме того, как Канарису было известно, уровень боеготовности британских вооруженных сил, и особенно противовоздушной обороны, с прошедшей осени существенно не изменился. И он не обманывал себя относительно прискорбного по своим последствиям влияния этой военной «прогулки» на дальнейшие планы Гитлера. И в самом деле, фюрер тешил себя мыслью, что его вторжение в оставшуюся часть Чехословакии скоро будет предано забвению.

16 марта 1939 г. Канарис прибыл в Прагу, чтобы присутствовать при приеме документов 2-го бюро Генерального штаба Чехословакии (как и во Франции, так именовалась служба разведки). Его сопровождали два бывших офицера австрийского Генерального штаба. Один из них был последним австрийским военным атташе в Праге. Дорога вела через заснеженные горы мимо Цинвальда на Богемию. По пути Канарис и его спутники смогли убедиться в недостаточной моторизации немецких воинских частей. Канарис был явно не в духе и неоднократно с презрением говорил о чехах, не оказавших Гитлеру никакого сопротивления.

Англо-польское заявление о взаимной помощи, сделанное вскоре после оккупации Праги, послужило Канарису лишним доказательством того, что чаша терпения Лондона переполнена и что следующая силовая акция Гитлера не пройдет безнаказанно.

Начало переговоров между западными державами и Советским Союзом о гарантиях Польше он считал дополнительным предупреждением на тот случай, если прежних окажется недостаточно. Как мог заметить Канарис, будучи в мае с докладом у Гитлера, фюрер уже вынашивал какие-то новые планы, но Канарису и в голову не могло прийти, что замышлялось сближение со Сталиным.

Вернувшись из Праги, Канарис тотчас же возобновил свои попытки убедить генералов вермахта в необходимости выступить сомкнутым строем против дальнейших авантюр Гитлера. Начавшееся вскоре обострение отношений с Польшей свидетельствовало о приближающейся опасности. Мы располагаем выдержкой из дневника Канариса, характерной для того периода лихорадочной деятельности шефа абвера и датированной 17 августа 1939 г., то есть сделанной за несколько дней до заключения договора о ненападении с Советским Союзом. Разумеется, через свои связи в министерстве иностранных дел Канарис имел информацию о предпринимаемых шагах по нейтрализации Советского Союза, однако не был уверен в успехе. Итак, в тот день он записал:

«17. VIII.1939 г. состоялась беседа с генерал-полковником Кейтелем. Я доложил Кейтелю о своем разговоре с Йостом{9}, который сказал, что ничего не знает о деле, фюрер, мол, ничего не объяснил, а только распорядился о передаче Гейдриху комплектов польской военной формы. Йост был согласен с тем, что я проинформирую о содержании нашего разговора Генеральный штаб. Дескать, он лично не очень-то жалует подобного рода затеи, но поделать ничего нельзя — приказ самого фюрера. И он-де не мог не спросить фюрера, каким образом он думает осуществить это мероприятие, на что фюрер, мол, заявил, что это должна сделать армия{10}.

Затем я доложил Кейтелю о разговоре с Роаттой{11}, который сказал: было бы хорошо, если бы Муссолини прямо заявил Гитлеру, что не будет участвовать в войне. Кейтель, однако, считает, что Муссолини согласится. Я на это ответил, что, по моему мнению, такой поворот невозможен, и сослался на состоявшиеся недавно переговоры между Чиано и Риббентропом, содержание которых подробно изложил. По словам Кейтеля, фюрер говорил ему совершенно противоположное. Отсюда можно заключить, что фюрер бывает с ним [Кейтелем] не всегда откровенным. Затем я сообщил Кейтелю, что, по сведениям, поступившим от графа Марогны, итальянский король недавно заявил, что не подпишет приказ Муссолини о всеобщей мобилизации…

Как заметил Кейтель в заключение, весьма любопытно, что даже при условии диктаторского правления, как в Италии, народ, когда речь идет о войне, способен проявлять свою волю. Мол, в демократических странах с этим обстоит гораздо хуже. Кейтель уверен, что англичане не станут вмешиваться. Я попытался эту точку зрения опровергнуть и сказал, что Англия наверняка сразу же установит блокаду и нарушит наше торговое судоходство. По словам Кейтеля, это не особенно повредит, так как нефть можно будет получать из Румынии. Я возразил, что это едва ли поможет, что длительную блокаду мы не выдержим и что англичане используют все средства для борьбы с нами, если мы применим силу против Польши и дело дойдет до кровопролития. Далее я заметил, что при вводе войск в Чехию англичане поступили бы точно так же, если бы дело дошло до боевых столкновений. Я попытался объяснить Кейтелю возможные для Германии последствия наших агрессивных действий и сказал, что у нас не будет достаточно вооружений вести длительную и большую войну. Как мне только что сообщили, добавил я, мы сможем послать в Атлантику только десять подводных лодок.

Кейтель полагает, что после захвата Польши будет нетрудно заставить Румынию снабжать нас нефтью.

Я обратил его внимание на меры, предпринимаемые англичанами на Балканах, и попытался убедить его в том, что англичане, безусловно, готовы к такому повороту событий в этом регионе. Болгария как союзник никуда не годится, ибо немедленно будет атакована Румынией и Турцией».

Данная выдержка из дневника Канариса говорит сама за себя и не требует каких-либо специальных комментариев. Потрясает, однако, ограниченность и тупоумие, которые сквозят в каждом слове Кейтеля — человека, занимавшего высокую должность начальника Верховного командования вермахта (ОКВ), а на поверку оказавшегося обыкновенным переносчиком чьих-то приказов.

10 августа, непосредственно перед упомянутой в дневнике встречей Риббентропа и Чиано (итальянец с 11 по 13 августа находился в Берхтесгадене и в Зальцбурге) Канарис вместе с Кейтелем прилетел в Зальцбург.

Пока начальник ОКВ пребывал в Оберзальцберге, Канарис с одним из своих спутников обедал с семьей Риббентропа в замке Фушль. Во время трапезы рейхсминистр иностранных дел в хвастливом тоне прославлял заключенный с Италией в мае военный союз. Очевидно, в тот момент Риббентроп нисколько не сомневался, что Италия в предстоящем конфликте тотчас же встанет рядом с Германией. Кроме того, гражданский человек Риббентроп счел необходимым растолковать адмиралу и бывшему командиру подводной лодки значение решительного выступления итальянского военного флота против британских позиций в Средиземном море и, помимо прочего, заявил, что итальянцы сотней подводных лодок надежно блокируют Гибралтарский пролив и преградят англичанам вход и выход. Канарис тирады Риббентропа выслушивал молча, не возражая. Видимо, он считал бесполезным обсуждать с невеждой вопросы морской военной тактики и стратегии. Но на обратном пути к аэродрому он, обращаясь к своему спутнику, с сарказмом заметил: «Послушайте, если в Средиземном море действительно начнется морское сражение, то мы будем иметь удовольствие наблюдать, как англичане в пух и прах расколошматят итальянцев».

Через пять дней после разговора с Кейтелем шеф абвера смог в полной мере оценить масштабы опасности, навстречу которой Германия, по-видимому теперь уж безвозвратно, устремилась. Он был участником совещания в Берхтесгадене, состоявшегося 22 августа 1939 г., на которое Гитлер пригласил всю верхушку вермахта. В многочасовой речи с единственным перерывом для завтрака фюрер изложил перед собравшимися военачальниками свой взгляд на международное положение, обрисовал внешнеполитические цели и определил 26 августа в качестве даты начала военных действий против Польши. На Нюрнбергском процессе содержание выступления Гитлера было представлено в трех вариантах, практически совпадавших по основным пунктам и реконструированных на основании воспоминаний участников совещания. Но то были лишь отдельные фрагменты высказываний Гитлера. Несмотря на запрет что-либо записывать, Канарис, держась в тени, застенографировал речь фюрера от начала и до конца. Возвратившись в Берлин и находясь все еще под впечатлением сумасбродных планов Гитлера, он зачитал доверенным сотрудникам абвера важнейшие места из его речи. Безвозвратная утрата этой части дневника Канариса — невосполнимая потеря для истории современности.

Беда, приближение которой давно видел и против которой изо всех сил боролся Канарис, стояла уже на пороге. Риббентроп вернулся из Москвы подобно триумфатору с подписанным германо-советским пактом о ненападении. И пока немецкий народ верил, что «гениальный ход фюрера» вновь отвел угрозу всеевропейской войны, Гитлер делал завершающие приготовления для нападения на Польшу. И опять, в который раз, показалось, будто в последний момент все-таки удастся сохранить мир. Как следует из записи в дневнике Канариса, основанной на беседе с Роаттой, Муссолини заявил Гитлеру о невозможности участия Италии в боевых действиях; вскоре стало известно и о британских гарантиях Польше. Все это вынудило Гитлера отменить уже спущенный в войска приказ о нападении. И снова начались лихорадочные дипломатические контакты. Но ни письмо Муссолини, ни заявление Великобритании о гарантиях уже не могли остановить ослепленного прежними успехами фюрера. 31 августа он отдал окончательный приказ о наступлении на Польшу. Борьба за мир закончилась поражением; началась Вторая мировая война, и Германия устремилась навстречу собственной гибели.

Часть третья

Квадратура круга

Промежуточный итог

На грани между миром и войной человек обычно хочет еще раз оглянуться, подвести итог своей жизни, прежде чем его подхватит и закружит бешеный водоворот войны. И этот итог, должен он признать, был неутешителен. Все усилия прошедших пяти лет оказались напрасными. Тиран по всем направлениям одержал победу. Сохранить мир не удалось, наследие тысячелетней культуры в смертельной опасности, враг проник в собственный дом. Массы не поняли, что поставлено на карту и что им угрожает. Не открыл глаза и неестественный, неправедный союз с Востоком. Наоборот, тысячи маленьких Макиавелли бурно ликуют, восторгаясь гениальным ходом великого Обольстителя. Ставка на темные инстинкты толпы сработала безотказно, хотя проповедующий патриотизм оказался лжепроповедником, которому совсем недороги подлинные интересы своей страны и своего народа.

Человек ощущает в собственной душе раздвоенность чувств: он никак не хочет победы Обольстителя, который непременно распространит и дальше — кто знает, как далеко, — господство и деспотизм дьявола, но ему же и невозможно примириться с мыслью о поражении или даже о полном уничтожении любимой отчизны, ибо он понимает, что схватка предстоит не на жизнь, а на смерть.

Будь у него выбор, человек тихо отошел бы в сторону, предоставляя другим решать задачу, доставившую ему столько огорчений. Она кажется ему просто неразрешимой, чем-то напоминающей пресловутую попытку вычислить квадратуру круга. Однако выбора у человека нет. Он не имеет право покинуть свой пост, если не хочет, чтобы это место занял враг, который только того и ждет. Человек не может совершить предательства, должен выдержать, ибо он чувствует себя ответственным за судьбу родины, за все человечество и за сохранение идей гуманизма. Он знает, что не всегда был последователен в своих поступках и что когда-нибудь его будут за это упрекать, но ему также ясно: уход в сторону обернется большой бедой. А потому человек продолжает оставаться на своем посту в надежде, что невозможное вдруг все-таки станет возможным.