Лутц Кох Лис пустыни. Генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель (НАЧАЛО)

Друзі не залишать!

Лутц Кох

 

Лис пустыни. Генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель

(НАЧАЛО)

От автора

Если вы собираетесь насладиться очередными дифирамбами в честь увенчанного славой полководца «Третьего рейха», генерал-фельдмаршала Эрвина Роммеля, можете сразу же отложить эту книгу в сторону. Она не может представлять никакого интереса и для тех, кто мечтает о ремилитаризации немецкого духа.

Во время работы над этой книгой автор и издательство ставили перед собой принципиально другие задачи: во-первых, исчерпывающе осветить таинственную подоплеку и загадочные обстоятельства вынужденного самоубийства Роммеля, которые до сих пор не известны широким кругам немецкой общественности. Мы считаем своим гражданским долгом заявить, что имеем дело с ничуть не прикрытым политическим убийством.

Во-вторых, мы хотели взглянуть на мир и на войну глазами солдата, прошедшего сложный путь от искреннего сторонника идей национал-социализма (который, тем не менее, не только не носил золотого нацистского значка, но и никогда не был членом НСДАП!) до оппонента и убежденного противника Адольфа Гитлера. По-военному прямой и решительный Роммель называл фюрера «несчастьем немецкого народа».

В-третьих, для нас стало важнейшей задачей возвращение доброго имени человеку, выстрадавшему право на просветление, раскаяние и очищение. На нелегком пути духовного обновления немецкой нации жизненный подвиг генерал-фельдмаршала Роммеля должен стать нашим нравственным ориентиром. Судьба маршала символизирует трагедию многомиллионной нации, в ней как в зеркале отразилась судьба нескольких поколений немцев.

Размышляя о трудной судьбе своего героя и всего немецкого народа, Томас Манн написал в своем романе «Доктор Фаустус» проникновенные слова:

— …Благоговейный трепет и священный восторг охватывают меня всякий раз, когда я размышляю о трагических судьбах великого немецкого народа. Со всей страстностью мятежного германского духа он устремляется к высотам человеческого бытия, чтобы в слепом рвении низвергнуть себя в бездну отчаяния и хаоса. Верю в него и знаю — он найдет в себе достаточно сил, чтобы отречься от кровавого прошлого, отринуть ложных кумиров, и в который уже раз выйдет на путь духовного возрождения и возвышения…

…Да, мы птицы другого полета — мы непредсказуемый народ с загадочной германской душой. Мы поклоняемся року и последуем за своей судьбой хоть в бездны ада…

Осмысление последних месяцев жизни и трагической судьбы патриота Германии, его героических усилий свергнуть власть Гитлера и вызволить немецкий народ из мрака и хаоса «Третьего рейха», поможет нашей стране найти свой путь в новое светлое будущее. Он отдал самое дорогое за счастье своего народа — жизнь!

Роммель был обманут, как миллионы его соотечественников и многие миллионы людей во всем мире, поверившие демагогическим заверениям и обещаниям «фюрера всего немецкого народа». Ему удалось вырваться из цепких объятий лжи, преодолеть обстоятельства и восстать против тирана, но кровавые палачи Гитлера оборвали его жизнь…

Мы думаем о будущем, поэтому хотим знать правду о прошлом…

«ДЕЛО РОММЕЛЯ»

Был ли Роммель «партийным генералом» или заговорщиком и революционером? Какие тайны хранила загадочная душа «военного гения» и «величайшего полководца всех времен»? Что привело его в ряды офицерской оппозиции — понимание изначально спорной, а позднее откровенно преступной внешней и внутренней политики диктатора или давление обстоятельств? Какое отношение имел генерал-фельдмаршал к событиям 20 июля 1944 года? Если Роммель действительно входил в группу Вицлебена, Бека, Штауффенберга, Герделера и Лейшнера, как он представлял себе послевоенное будущее Германии? О чем мечтал маршал — о необходимой передышке для «нового броска на Восток» и сепаратном мире на Западе или о предотвращении национальной катастрофы и коренных демократических преобразованиях в стране?

В обществе не ослабевает интерес к недавнему прошлому, и за последние несколько лет множество людей задавали мне немало таких и подобных им вопросов. Принимая самое непосредственное участие в подготовке этого издания, я ставил перед собой задачу заполнить «белые пятна» в биографии Роммеля и воздать должное памяти патриота Германии. «Дело генерал-фельдмаршала Роммеля» позволяет нам увидеть скрытые от постороннего взгляда процессы, происходившие в недрах национал-социалистической диктатуры, и по «достоинству» оценить то негативное воздействие, которое оказывал Адольф Гитлер на германские вооруженные силы в течение шести лет войны.

В средствах массовой информации все чаще поднимается вопрос о пресловутой «вине генералов». В рамках этого литературного исследования я попытаюсь дать ответ на этот и многие другие вопросы. Стоящая в центре повествования масштабная фигура маршала Роммеля, единственного из всех немецких полководцев последней войны, кто прошел тернистый путь нравственного искания и гражданского становления, позволяет всесторонне осветить и такую важнейшую проблему, как «Гитлер и его генералы».

Итак, занавес поднят! Демонический фюрер вверг народы Германии, Европы и всего мира в хаос войны… Рядом с Роммелем возникают неординарные фигуры и других германских фельдмаршалов: Моделя, Клюге, Рундштедта, Кессельринга и Кейтеля — и каждый из них сыграл свою роль в судьбе «лиса пустыни». Генералитет представлен именами Фрича, Бека, Гальдера, Гудериана, Цайцлера и Йодля, но все они только статисты, время от времени появляющиеся в мизансценах кровавой драмы, главную роль в которой играет Эрвин Роммель…!

Мне довелось стать участником многих событий минувшей войны, поэтому книга во многом основывается на пережитом и информации, полученной из заслуживающих доверия источников. По разным причинам до сих пор ограничен доступ ко многим архивам последнего десятилетия, некоторые документы безвозвратно утрачены, а другие продолжают ждать пытливого исследователя. В своем творческом поиске я руководствовался исключительно интересами истины и использовал различные источники информации: от мемуаров союзнических военачальников до стенограмм телефонных разговоров, имперских архивов и протоколов Комиссии по военным преступлениям. Все доступные публикации, высказывания очевидцев и участников событий были неоднократно проверены и перепроверены. Вместе с тем я полностью отдаю себе отчет в том, что личность фельдмаршала Роммеля засверкала бы новыми неожиданными гранями, если бы в ходе работы над книгой мне удалось разыскать еще больше архивных документов и свидетельств очевидцев тех драматических событий.

Отмеченные шекспировским пафосом трагедийности жизнь и судьба маршала Роммеля неразрывно связаны с грандиозной драмой всего немецкого народа. Я хочу сказать о том неизбывном чувстве национальной вины, которую во все времена самым парадоксальным образом всегда разделяют и палачи, и их жертвы. В том смысле, в каком написал об этом в своем прекрасном сонете «Вина» Альбрехт Хаусхофер:

Да, я виновен, но не так, как вы…

Мне нужно было раньше начинать

Бесчестие бесчестием называть.

Я осудил себя и не боюсь молвы.

Я в рубище, с повинной головой…

Я попытался совесть обмануть.

Лишь покаяние мне может честь вернуть[1].

Чтобы одержать окончательную победу над нацизмом и нацистской идеологией, совершенно недостаточно дежурных фраз и поверхностных суждений. Лозунги и призывы не заменят серьезного изучения причин прихода Гитлера к власти, методов удержания власти, развязанного в стране террора (любимое выражение диктатора — «не бояться последствий»), стратегии и тактики самой кровавой войны в истории человечества. Германия, Европа и весь мир заплатили слишком большую цену за свое «прекраснодушие» в 30-е годы. Не случайно фашизм и национал-социализм отметили своей дьявольской печатью всю первую половину XX века — и здесь не обойтись без серьезного анализа социально-экономических, религиозно-философских, геополитических и всех прочих предпосылок появления «коричневой чумы».

Диктаторские режимы Европы поддержали стремя, усадили в седло и отправили в бешеный галоп апокалипсических всадников фюрера. Огненным смерчем пронеслись они через три континента, сея смерть, разрушение и страх. Потребовались объединенные усилия всего цивилизованного мира, чтобы выбить их из седла и сбросить в бездну небытия…

Роммель противопоставил себя порочности диктатора и его системы. Увенчанный славой, окруженный всеобщей любовью и почестями, он всегда был для немцев «народным маршалом». Даже его противники, с которыми он сходился на поле боя, относились к нему с уважением и высоко оценивали его полководческое мастерство и профессионализм. Германии и всему миру представляется редкая возможность в несколько неожиданном ракурсе взглянуть на масштабную фигуру полководца и открыть для себя совершенно нового человека, с необыкновенно развитым чувством гражданской ответственности, пламенного патриота Германии. Путь духовного становления личности и трагическая судьба солдата — это немой укор тем, кто до сих пор не готов избыть в своей душе тяжелое наследие прошлого.

Еще в юности Роммель избрал для себя карьеру профессионального военного и как личность состоялся именно в армии. В мирное время он занимался военной подготовкой и патриотическим воспитанием подрастающего поколения, а в годы войны выполнял свой профессиональный солдатский долг на фронтах двух континентов. Рутина казармы и фронтовые будни долгое время были основным содержанием его жизни. В рядах вооруженных сил он встал на тернистый Путь раскрепощения сознания, переосмысления прошлого и восхождения к высотам человеческого духа. Путника, идущего этим долгим и многотрудным Путем, поджидает тяжесть потерь, боль утрат и горечь разочарований. Роммель был не первым, кто оступался, падал и отступал на два шага назад после робкого движения вперед! Но без сомнения, он был единственным представителем высшего военного руководства «Третьего рейха», который яростно и бескомпромиссно боролся за целостность «своего» внутреннего мира.

Только «выскочки от военной истории», не имеющие ни малейшего представления о реалиях фронтовой жизни главнокомандующего группой армий, могли обвинять его в использовании самых агрессивных и боеспособных дивизий Ваффен СС под командованием Зеппа Дитриха на европейском театре боевых действий во время отражения союзнической операции вторжения. Малокомпетентные политики упрекали его в нерешительности и непоследовательности, забывая об ограниченных возможностях армейского «заговорщика». Даже его друзья, предающие сегодня гласности конфиденциальные разговоры в узком кругу, не понимают, что и перед ними он был вынужден представать в маске «верноподданного генерал-фельдмаршала вермахта». Не следует забывать и о том, что Роммель был живым человеком, а не ходячей добродетелью, поэтому в споре между устоявшимися казарменными привычками и обретенной внутренней свободой «дух» не всегда одерживал победу над «плотью»!

Оппоненты обвиняют его в том, что «все было сделано слишком поздно». На первый взгляд, эти безапелляционные слова, произнесенные на опустевшей сцене безлюдного зрительного зала, могут показаться смелыми и эффектными. Лично я считаю такую постановку вопроса умозрительной и бесполезной. Не нам, его современникам, судить его — пусть это сделают наши потомки!

Собственно говоря, этот вопрос потерял свою актуальность и перешел в разряд чисто «академических» еще со времен конференции в Касабланке, когда союзники обнародовали свои недвусмысленные требования к правительствам «Оси» о «полной и безоговорочной капитуляции». Растаяла последняя, призрачная надежда внутригерманской оппозиции на политическую поддержку извне, потому что ни один народ, ни один государственный деятель, а тем более офицер, не согласятся капитулировать безоговорочно.

Фигура Эрвина Роммеля интересна для нас тем, что изначально он не относился к числу таких концептуальных оппонентов национал-социализма, как Бек, Вицлебен, члены группы Крейсау, посол Хассель или даже Рек-Малечевен… Из Савла он стал Павлом![2] Многомиллионная нация очнулась от гипнотического сна и ужаснулась, оглянувшись на свое недавнее прошлое. Слова раскаяния и отречения от ложных идеалов были произнесены…

Личность одного из выдающихся полководцев Германии продолжает вызывать пристальное внимание военных историков. В последнее время за рубежом появилось несколько монографий, посвященных немецкому фельдмаршалу. Образ Роммеля несет в себе огромное воспитательное значение: он доказал немцам, что духовное очищение не только возможно, но и является необходимостью.

В его лексиконе не было слова «невозможно»! Он доказал это еще во время 1-й мировой войны, когда воевал в Альпийском батальоне. Медаль «За заслуги», кавалером которой стал лейтенант Роммель, командование вручало только лучшим из лучших. Его талант делать из невозможного возможное, а поражение превращать в победу в полной мере проявил себя в ходе африканской кампании. В своей книге «Пехота наступает», которая была переведена на многие европейские языки и сделала его имя известным в военных кругах, Роммель сформулировал свое профессиональное и жизненное кредо — никогда не капитулировать! Его упорство и настойчивость в достижении цели всегда были непонятны осторожным, предусмотрительным и готовым к «разумному компромиссу» людям. Гордый и независимый человек, он не следовал просто в фарватере своей судьбы, он поднимался над обстоятельствами и сам становился своей судьбой! Истина не была для него чем-то, дарованным свыше или благоприобретенным в миг озарения, истинным было то, что рождалось в муках, оставляя саднящие и кровоточащие раны. Только родные и близкие могли догадываться о нравственных исканиях фельдмаршала, но и они видели только самую вершину айсберга. Роммель мучительно боролся с самим собой, но внешне оставался безупречным в рамках своего традиционного «генеральского» поведения. Даже для его соратников оставалась невидимой эта яростная внутренняя борьба, не говоря уже о тех, с кем орбита его жизни пересекалась случайно.

На моем рабочем столе лежат две фотографии из архивов военной хроники. Беспристрастный «летописец» запечатлел на одной из них Роммеля «образца 1942 года» — это оптимизм, целеустремленность, атака! Я вижу человека, для которого не существует слово «невозможно». Следующий снимок сделан два года спустя, в 1944 — и передо мной совершенно другой человек: постаревший, осунувшийся, с глубокими морщинами в уголках глаз, но по-прежнему не отступающий и не сдающийся!

Свой отпечаток на изменившееся лицо наложил груз возросшей ответственности — за два года командир дивизии Роммель вырос до командующего группой армий. Но в большей степени его преобразили полные тягостных раздумий бессонные ночи, подтачивающее здоровье и силы болезненное переосмысление своей жизни. С фотографии на меня смотрит умудренный жизнью человек. Такой чуть ироничный и просветленный взгляд бывает у людей, много повидавших и испытавших на своем веку, а ледяной проблеск жесткости и решительности не имеет ничего общего с безжалостностью и упрямством солдафона, которому нет ни малейшего дела ни до нужд солдат, ни до бед своего собственного народа. Глядя на фотографию 1942 года, понимаешь, за что его любили в войсках и почему солдаты были готовы идти за ним в самый ад. Лицо на снимке 1944 года навевает мысль о мудром старшем брате, познавшем всю боль, печаль и разочарование этого мира и готового поделиться с тобой своим знанием… За несколько месяцев до кровавой развязки Роммель окончательно преобразился, и очень многие из тех, кто был рядом с ним в течение последних трех лет, смиренно молили Бога, чтобы он даровал правый путь этому человеку и его многострадальному народу.

Рядом с Роммелем я провел три фронтовых года, сначала в Африке, а потом в Европе. После окончания войны я проработал еще три года, собирая материал о выдающемся полководце. Шесть лет изучения «проблемы Роммеля» позволяют мне утверждать, что я достаточно хорошо узнал этого человека и побудительные мотивы его действий. Поворотным пунктом его жизни стала Нормандия: Роммель задыхался от недостатка времени — в тугой клубок сплелись попытки удержать трещащий по швам фронт, инстинктивное на уровне рефлексов неприятие диктатора, антиправительственные настроения и противодействие армиям вторжения.

Окончательное разочарование в военном и политическом руководстве страны произошло в Герлингене, где он проходил курс лечения после полученного ранения. В ходе разговоров с женой, бесед с ближайшими друзьями, раздумий во время продолжительных прогулок в лесах вокруг Герлингена он все отчетливее понимал, во что превратили Германию Гитлер и его приспешники. Памятуя о судьбе участников событий «20 июля», он не ждал пощады и для себя. «Слишком поздно» — эти слова огненными буквами были начертаны на его судьбе. Здесь не было его дивизий, которые он мог бы выдвинуть против ненавистного диктатора. Обещанное Гитлером новое назначение оказалось очередной лицемерной ложью, и забрезживший было слабый огонек надежды погас, а следом за ним угасла и жизнь фельдмаршала.

Какие же уроки должны извлечь мы, оставшиеся в живых современники Эрвина Роммеля? Никогда нельзя принимать желаемое за действительность и довольствоваться лежащим на поверхности, поэтому только неустанно «ищущему» дано проникнуть в самую суть явлений. Нельзя совершать сделку с совестью, чтобы не превращать жизнь в бесконечную вереницу невыполненных обязательств и несделанных дел. Только всеобщее участие в государственной политике может воспрепятствовать приходу к власти нечистоплотных людей. Мы должны раз и навсегда положить конец расовой ненависти, диктатуре, насилию, преследованию инакомыслящих…

В рамках обновленной Европы и установления нового, справедливого мирового порядка самыми важными законами должны стать гуманизм и терпимость.

Прежде чем начать трагическое повествование о жизни и судьбе генерал-фельдмаршала Эрвина Роммеля, я посчитал своим долгом высказать свое отношение к описываемым событиям и обозначить приоритетные темы литературного труда.

Квекборн и Билефельд, март 1949.

Лутц Кох

Глава 1.

 

СОЛДАТ ОТЧИЗНЫ

СТАНОВЛЕНИЕ

Когда 15 октября 1944 года все радиостанции Германии передали сообщение о скоропостижной смерти генерал-фельдмаршала Эрвина Роммеля, миллионы немцев в тылу и на фронте застыли в скорбном молчании. Имя Роммеля и проведенные под его руководством боевые операции вермахта во время французской кампании, в Северной Африке и против союзнического фронта вторжения на европейском театре военных действий были в ряду самых ярких страниц военной истории «Третьего рейха» и 2-й мировой войны. В разгар самых ожесточенных боев на фронтах трех континентов о его великих победах и о рыцарских методах ведения войны слагали легенды и его братья по оружию, и его смертельные враги!

Кошмар «трехтысячекилометрового марша смерти» — отступления от лежащего в 104-х км от Александрии Эль-Аламейна в Тунис, ставший вопреки воле Роммеля «Сталинградом пустыни», — тоже связывают с его именем. Но даже поражениям не удавалось бросить тень на безупречную репутацию «народного фельдмаршала». Это напоминало античные мистерии[3], а после выяснения всех обстоятельств гибели маршала стало очевидным, что немецкий народ не сотворил себе ложного кумира — Роммель действительно был достоин любви и уважения соотечественников.

Искреннюю скорбь безутешной нации разделили почитатели его воинского таланта во всем мире. Мир услышал печальный перезвон погребальных колоколов и на мгновение затих… Фельдмаршал Монтгомери, противостоявший Роммелю на полях сражений от Эль-Аламейна до Нормандии, высоко ценил немецкого полководца за его рыцарское отношение к противнику, за беспримерную отвагу и за гениальную дерзость его стратегии, которая позволяла ему не только противостоять интересам Британской империи в Северной Африке, но и в течение длительного времени одерживать победы над английской армией. Уже после капитуляции Германии он заявил журналистам:

— Я искренне сожалею о том, что не застал в живых фельдмаршала Роммеля и не могу пожать его честную и мужественную руку…

Широкий общественный резонанс вызвала история Манфреда Роммеля, старшего сына генерал-фельдмаршала. Генерал де Лэттр де Тассиньи, главнокомандующий французской оккупационной армией в Германии, в знак глубочайшего уважения к памяти его великого отца, Эрвина Роммеля, выпустил из фильтрационного лагеря долговязого подростка, призванного в люфтваффе в начале 1945 года:

— Идите, юноша, вряд ли вы научитесь чему-нибудь за колючей проволокой. Поступите в один из старейших университетов, где учились выдающиеся философы Германии (речь шла об университете города Тюбинген), и постоянно обдумывайте все, что произошло с вами и вашей страной. Никто не заставляет вас отрекаться от того, чем немцы по праву гордятся. Постарайтесь составить здравое суждение о человеконенавистнической идеологии, которая привела вашу Родину в ее нынешнее состояние…

Через некоторое время генерал де Тассиньи пригласил Манфреда Роммеля в штаб-квартиру французских оккупационных войск в Баден-Баден и сказал ему, что Франция никогда не забудет имя фельдмаршала Роммеля, не признававшего никаких кодексов, кроме рыцарского кодекса чести, а все французы всегда будут с уважением относится к памяти его отца.

Известный английский военный публицист Лиддел Харт высказал свою точку зрения в книге «По другую сторону холма» («The other side of the hill»):

— Начиная с 1941 года, фигура Роммеля стала самой заметной среди генералов вермахта. Он единственный из всех, кому удался столь ошеломляющий «скачок» из гауптманов в фельдмаршалы. Такой успех нельзя объяснить только личными качествами Роммеля, по всей видимости, мы имеем дело с хорошо продуманной и тщательно спланированной Гитлером военной карьерой… Роммелю предстояло стать «Покорителем Африки», а Эдуарду Дитлю — «Героем Заполярья». Оба начинали как лояльные исполнители, и как военачальник Роммель в большей степени оправдал возложенные на него надежды, чем Дитль. Что касается лояльности, то здесь Верховный главнокомандующий совершил явную промашку: когда Роммелю стало окончательно ясно, что Гитлер и Германия несовместимы, он сделал выбор в пользу последней и выступил против своего господина…»

Монтгомери, де Лэттр де Тассиньи и Лиддел Харт, каждый в меру своей компетентности и глубины проникновения в «проблему Роммеля», высказали субъективную точку зрения на маршала и его роль в истории немецкого общества. Общим для этих и великого множества аналогичных им высказываний других авторов было то, что все они отмечали его личностную неординарность, внутреннюю порядочность и высокий профессионализм.

Если даже его противники не скрывают своего восхищения и уважения, то нам, немцам, остается только низко склонить головы перед светлой памятью героя, отдавшего жизнь за светлое будущее своего народа!

Эрвин Роммель родился 15 ноября 1891 года в Хайденхайме, близ Ульма (Баден-Вюртемберг) в семье преподавателя гимназии. После успешного завершения гимназического курса выбрал карьеру профессионального военного и летом 1910 года в чине фанен-юнкера[4]был принят в пехотный полк «Король Вильгельм» Вюртембергской армии (6-й Зюртембергский пехотный полк, 124), дислоцировавшийся в Вайнгартене.

После курса общевойсковой подготовки поступил в военную школу в Данциге и в 1912 году был произведен в лейтенанты. Боевые товарищи прозвали его «жизнерадостный лейтенант из Вайнгартена». Он пользовался авторитетом у солдат и был на хорошем счету у командования. Юный Роммель был не только хорошим солдатом «со светлой головой» и быстрой реакцией, но и прекрасным спортсменом — закаленным, сильным, ловким, выносливым. Войсковая стажировка новоиспеченного лейтенанта была внезапно прервана в 1914 году. Началась 1-я мировая война.

Лейтенант Роммель принял свой первый бой, когда ему исполнилось 23 года. Вскоре в полку заговорили о его смелости и решительности. Он стал первым из лейтенантов своего полка, кому был вручен «Железный крест» 1-й степени. Высокую награду Роммель получил в январе 1915 года, а незадолго до этого, в конце сентября 1914, сразу же после начала боевых действий, мужество и отвага принесли ему желанную награду всех германских фронтовиков — «Железный крест» 2-й степени. Летом 1915 года он был произведен в оберлейтенанты и назначен командиром роты.

Военная карьера оберлейтенанта Роммеля круто изменилась после появления в составе Вюртембергской армии горнопехотного батальона, чье формирование началось в Мюнзингене в октябре 1915 года. Решение специфических боевых задач, стоящих перед альпийскими частями, требует от каждого горного пехотинца той меры инициативы, самостоятельности и самодостаточности, которая не нужна или даже вредна в других родах войск. Слиться с суровой и величественной альпийской природой, раствориться во льдах и скалах — и внезапно атаковать неприятеля. Это была стихия Роммеля!

Как боевой командир Роммель состоялся в горных войсках Баден-Вюртемберга, в окружении своих соотечественников, ведущих кровавые бои на фронтах 1-й мировой войны. Он принял под свое командование 2-ю роту Вюртембергского горнопехотного батальона, заслужив любовь и уважение всех чинов своей новой роты. Все без исключения восхищались молодым ротным командиром. По воспоминаниям сослуживцев, он был «строг и требователен на службе, общителен и приветлив вне казармы». В роте царил дух солдатской взаимовыручки и товарищества. После всесторонней общевойсковой подготовки и не менее тщательной специальной горнолыжной выучки в Арльберге (Роммель на всю оставшуюся жизнь стал поклонником этого военно-прикладного вида спорта и первоклассным лыжником) горный батальон был отправлен на фронт. Боевое крещение состоялось в конце 1915 года в Вогезах, в боях с французскими альпийскими стрелками и отборными частями противника. Как опытный скульптор оберлейтенант постепенно «вылепил из сырого материала» одно из самых боеспособных подразделений вюртембергской армии. Во время румынского похода горный батальон не посрамил честь боевого знамени в боях под Валарией, Одобешти и Кошной. Роммель временно исполнял обязанности командира батальона и особо отличился во время штурма Кошны. Несмотря на полученное ранение, он остался на переднем крае и продолжал руководить штурмующими вражеские укрепления войсками. В те далекие осенние дни 1916 года проявился особый дар Роммеля сполна использовать военную хитрость в бою. Уже в то время будущий полководец умел скрытно перебросить резервы, мастерски обойти неприятеля с флангов, прорваться в тыл, окружить, расчленить и уничтожить вражеское подразделение. Преисполненный боевого азарта, он мог лично возглавить батальон горных егерей, штурмующий боевые порядки врага, если того требовала логика боя. Суть его командирского таланта заключалась в умении найти парадоксальное и неожиданное для неприятеля, но логически безупречное решение боевой задачи любой степени сложности. На фронте проявилась еще одна ошеломляющая грань его воинского таланта: умение найти самое уязвимое место в обороне противника и, не оставляя ему времени на размышление, атаковать вопреки всем и всяческим ортодоксальным канонам воинского искусства — когда самым главным козырем становится… отсутствие козырей!

Начавшийся сразу же после завершения румынской кампании поход в Италию стал очередной, еще более сложной проверкой на прочность для горного батальона Вюртембергской армии. Тяжелейшие горные баталии закалили характер и укрепили дух Роммеля, теперь молодой офицер не сомневался в том, что сделал правильный выбор в жизни — армия навсегда стала его судьбой. Чем сложнее и запутаннее становилась оперативная ситуация, тем изобретательнее действовал двадцатичетырехлетний «вундеркинд». Многие боевые операции Роммеля времен итальянской кампании уже отмечены печатью гениальности — он стал добиваться неслыханных для того времени тактических успехов, если исходить из численности бывших под его началом подразделений. 10 декабря 1917 года за решивший исход всего сражения захват населенного пункта Монт-Матажур Эрвин Роммель был награжден высшей германской наградой за храбрость — медалью «За заслуги». Прорыв под Толмейном, Лонгароном и Пиавом прославили молодого офицера и горную пехоту Баден-Вюртемберга! Не щадящий ни себя, ни противника, идущий напролом Роммель даже умудрился попасть в плен, когда в горячке рукопашного боя преследовал отступавшего врага и далеко оторвался от своих солдат. Удача не покинула его — очень скоро ему удалось совершить побег и вернуться в расположение германских войск. Блестящий молодой командир, идеальный пехотный офицер, он лишний раз доказал всем, что для него не существует слово «невозможно».

Появление оружия массового поражения и новейших средств ведения боевых действий уже в годы 1-й мировой войны угрожало превратить древнейшее искусство воевать в кровожадную привычку убивать своих ближних. И только высоко в горах, где не применялись новейшие системы вооружений, воюющие стороны соблюдали правила игры и воевали по неписаному кодексу рыцарской чести. Здесь каждый боец ощущал себя личностью, а не безымянным винтиком бездушной машины для убийства. В горах все было иначе, чем во Фландрии или в окопах Вердена, когда тысячи солдат и офицеров ждали неминуемой смерти во время массированного артиллерийского удара по площадям или после безжалостной газовой атаки. Монументальное величие устремленных в небо горных вершин, покой и возвышенная гармония природы навсегда остались в сердце Роммеля. Наверное, он не раз вспоминал свою боевую молодость и белоснежные пики далеких гор, когда четверть века спустя судьба бросила его в безбрежный океан африканских песков.

В октябре 1918 года Эрвину Роммелю было присвоено очередное воинское звание гауптман, а после заключения перемирия он как опытный офицер-фронтовик продолжил службу в рейхсвере[5], командовал пулеметной ротой в Штутгарте… С 1929 года преподавал в пехотной школе Дрездена. Роммель всегда был аполитичным человеком, поэтому индифферентно воспринял известие о приходе к власти Адольфа Гитлера в 1933 году. Ханс фон Зеект, командующий рейхсвером, настойчиво рекомендовал своим подчиненным не «увлекаться» политикой даже во внеслужебное время, а всецело посвятивший себя армейской жизни гауптман Роммель совершенно не интересовался «политической злобой дня». Один из многочисленных биографов полководца так описывает его отношение к бурным политическим событиям того времени:

— Он любил свое Отечество так, как это принято у большинства людей всего мира. Он никогда не был шовинистом или милитаристом, в 1918 — 1933 он страдал от выпавшего на долю его Родины унижения и надеялся, что Гитлер исправит эту несправедливость.

Он вполне искренне считал, что вопросами внешней и внутренней политики должны заниматься профессиональные дипломаты и государственные деятели, поэтому никогда не стремился глубоко проникнуть в политическое «закулисье».

В 1933 году Роммель стал майором, а в 1935 году был произведен в оберстлейтенанты и назначен старшим преподавателем пехотной школы Потсдама. В 1937 году получил чин оберста, а через год стал начальником военного училища в Винер-Нойштадте. После начала войны с Польшей, 1 сентября 1939 года, Роммель был произведен в генерал-майоры и назначен комендантом штаб-квартиры фюрера. Теперь в круг его знакомств стали входить люди, определявшие в то время судьбу немецкой армии и немецкого народа. Роммель стал одним из многих «новоиспеченных» генералов возрождающегося как птица Феникс вермахта. «Генеральское пополнение» поверило в предначертания Адольфа Гитлера и его счастливую звезду и не утруждало себя размышлениями о сути происходящего и закулисной политике нового канцлера Германии.

«Старый вояка» Роммель не был вполне удовлетворен комендантской должностью. Его сердце осталось в действующей армии! Раз уж война началась, то он считал своим профессиональным долгом находиться на переднем крае. Зимой 1939/40 ему удалось уйти с престижной, но рутинной тыловой должности и добиться перевода в действующую армию: Ставка назначила его командиром 7-й танковой дивизии, которая была отправлена на Западный фронт во Францию.

На этом этапе военной карьеры его характеру и амбициям, наверное, больше всего соответствовала служба в танковых частях вермахта. Этот род войск предназначен для ведения маневренной войны, для нанесения внезапного удара по противнику. Чтобы решить исход сражения в свою пользу, командир бронетанкового соединения должен находиться не на наблюдательном пункте, а в эпицентре событий. Законы танковой войны были законами Эрвина Роммеля! Он следовал им еще во время 1-й мировой войны, когда командовал горными пехотинцами. Он руководствовался этими законами, когда читал курс лекций по тактике в военных школах Дрездена, Потсдама и Винер-Нойштадта. В научном трактате «Пехота наступает», переведенном на многие европейские языки, Роммель обосновал эти законы с присущим его академической манере блеском.

После преодоления «линии Мажино» на 7-ю танковую дивизию генерал-майора Роммеля была возложена ответственная задача: в авангарде наступающей танковой армии нанести удар в направлении атлантического побережья. Это была его стихия — задача его калибра! Само собой исчезло название «7-я танковая», и все заговорили о «дивизии призраков», от одного упоминания о которой у противника тряслись коленки — настолько яростно и ошеломляюще внезапно обрушивались на врага танки Роммеля!

Еще при прорыве «линии Мажино» Роммель пересел в головной танк оберста Ротенбурга, командира одного из своих танковых полков, вырвался на оперативный простор и силами одного полка наголову разбил две французские дивизии. Он воевал не числом, а умением, опережая неприятеля на один переход, на один точный выстрел башенного орудия… Инстинкт охотника помог ему разработать новую тактику танкового прорыва. Роммель лично разработал принципиально новую топографическую систему привязки и целеуказания для своей дивизии: оперативные карты командиров экипажей были разбиты на квадраты со специальным цифровым и буквенным обозначением. Это позволяло танкистам быстро сориентироваться на местности и с помощью кода доложить командованию о своем местонахождении. Простота, надежность и оперативность «топографической системы Роммеля» привели к ее повсеместному распространению в вермахте.

Танковая дивизия генерал-майора Эрвина Роммеля первой достигла атлантического побережья Франции в районе Сен-Валери, самой южной точки захлопнувшегося для британской армии «дюнкеркского котла». В последние безмятежные часы своей жизни, незадолго до начала операции вторжения, Роммель вспомнил события времен французской кампании в узком кругу своих друзей: во время беседы с захваченными в плен британскими и французскими офицерами седоволосый генерал французской армии по-отечески обнял его за плечи и признался:

— Наконец-то я понял причину ваших успехов на Западе. Вы просто быстрее нас, значительно быстрее. Других причин нет!

«Французская патетическая соната» закончилась для генерала Эрвина Роммеля мощным аккордом — он был награжден «Рыцарским крестом» за проявленные в боях мужество и героизм. Взошла яркая звезда «гения танковых атак». Нация с гордостью произносила его имя, но его полководческий час еще не пробил! Судьба по имени «Африка» продолжала ждать своего героя…

Глава 2.

 

ПОБЕДА И ПОРАЖЕНИЕ В ПУСТЫНЕ

НА ЧЕРНОМ КОНТИНЕНТЕ

Начиная с 1940 года, геополитики национал-социалистического пошиба всесторонне изучали проект «маленького победоносного сафари в Северной Африке». Только таким способом можно было поставить на колени Британскую империю, пришедшую в себя после позора Дюнкерка и уже успевшую одержать первую победу в этой войне — в воздушной битве над Великобританией. Адольф Гитлер возлагал большие надежды на то, что разгром под Дюнкерком вынудит британцев как можно быстрее заключить перемирие с Германией, однако всем этим надеждам не суждено было сбыться, и Берлин наблюдал за развитием ситуации вокруг Соединенного королевства с возрастающим скепсисом. Обещания Германа Геринга очистить небо Европы от Королевских ВВС оказались не более чем пустым звуком. А после того, как люфтваффе понесли серьезные потери в небе над Францией и Польшей и вчистую проиграли воздушное сражение британским летчикам, стал возникать вопрос об их практической боеготовности и возможности использования «полупарализованных ВВС» в грядущих сражениях.

Британская проблема требовала незамедлительного решения, и Гитлер пристально наблюдал за развитием египетской кампании своего итальянского партнера по «Оси».

10 июня 1940 года, незадолго до успешного завершения плана «Гельб»[6]Муссолини объявил войну Франции и Англии, вскоре после этого без консультации с Берлином отправил экспедиционный корпус в Египет и атаковал английские войска. Дуче манили лакомый кусок «жизненного пространства» и надежды на легкую победу над недоукомплектованной «нильской группировкой» британского главнокомандующего, генерала Уэйвелла. По замыслу дуче активность на африканском фронте должна была стать важным вкладом Италии в геополитическую стратегию стран «Оси» и сковать значительные силы союзников в Африке. Итальянский маршал Грациани, триумфатор Абиссинии[7], возражал против несвоевременного начала боевых действий, но был вынужден подчиниться приказу диктатора и 5 августа во главе 250-тысячной армии пересек границу Киренаики[8]и Египта между Бардией и Эс-Саллумом. С самого начала операция выглядела безнадежной, а конечная цель — дельта Нила — недостижимой. Но удача сопутствовала итальянцам, и они начали побеждать: через некоторое время совершенно неожиданно пал мощный укрепрайон на средиземноморском побережье, Сиди-Эль-Баррани, и наметившееся было противостояние дуче — Грациани закончилось, так и не успев начаться. Теперь уже никто не вспоминал, что в ответ на приказ Муссолини перейти границу и нанести удар по британской группировке в Египте ошеломленный генерал воскликнул:

— Но ведь это безумие! Англичане совсем не абиссинцы…

В излюбленной манере диктаторов всех времен и народов Муссолини воззвал к чести, порядочности и чувству солдатского долга:

— Грациани, ты солдат и принес присягу своему народу. Принимай армию, и вперед!

Несмотря на предстартовое волнение и неуверенность в своих силах, поход на Александрию обещал превратиться в «увеселительную прогулку». В самом начале наступления четвертьмиллионной итальянской группировке противостояли 30 000 англичан. Но Грациани знал все слабости, вверенной ему армии. Самым тяжелым вооружением его войск были легкие полевые пушки устаревшего образца, калибра 40 мм. Такие «хлопушки» пригодны для непосредственной поддержки пехоты, но не годятся для борьбы с тяжелой артиллерией противника или осадной войны.

Слабая моторизация войсковых соединений делала итальянскую армию весьма уязвимой в случае огневого контакта с диверсионно-разведывательными или танковыми частями неприятеля.

Абиссиния приучила итальянцев «нести бремя белого человека» с комфортом, поэтому они были не готовы к ожесточенному отпору. После захвата Сиди-Эль-Баррани итальянцы, к изумлению и облегчению англичан, не стали развивать успех, а начали возводить мощные фортификационные сооружения в районе средиземноморского побережья и неторопливо готовиться к будущей атаке дельты Нила.

Тем временем генерал Уэйвелл получил свежее хорошо обученное пополнение и…40 танков! Впервые в военной истории и вопреки мнению авторитетнейших военных специалистов в пустыне появились танковые части. Танки не подвели, и Уэйвелл с блеском использовал представившийся ему шанс: в декабре он нанес внезапный двойной удар — фронтально и со стороны пустыни — и приступом взял укрепления итальянцев. Обезумевшее стадо вьючных мулов, верблюдов и солдат бросилось в беспорядочное бегство. Моторизованные батальоны англичан легко догоняли отступающих в пешем строю итальянцев и десятками тысяч захватывали в плен. Уэйвелл не только изгнал итальянцев из Египта, но и на плечах отступающего врага захватил Бардию и считавшуюся неприступной крепость Тобрук, а затем пала и вся Киренаика. Одним яростным ударом опрокинув врага (это станет стилем операций в Африке, такими ударами предстоит по несколько раз обменяться немцам и британцам) у Эль-Мекили, английская армия совершила марш-бросок через пустыню и вышла к Бенгази, окончательно похоронив все надежды итальянцев. За два месяца ожесточенных боев 160 000 итальянцев попали в плен. Жалкие остатки армии Грациани бежали в Триполи. Колониальное господство Италии в этой части света рухнуло под ударами генерала Уэйвелла. В своем трехтомном труде «Африканская трилогия» английский фронтовой репортер Алан Мурхед, которого я буду цитировать на страницах моей книги как «главного свидетеля защиты и обвинения противной стороны», проанализировал причины поражения итальянцев в Северной Африке:

— Итальянцы слишком рано посчитали себя «владыками пустыни». Они обустраивали свой быт основательно и с комфортом — мостили улицы, строили дома из камня, а офицеры щеголяли в мундирах с иголочки и благоухали парфюмом. Они намеревались одержать верх над пустыней, но пески поглотили их… Мы не пытались покорить пустыню или жить здесь уютно и безмятежно, наоборот, все считали кочевую африканскую жизнь примитивной и неприемлемой для европейца. Но именно так примитивно, испытывая дискомфорт кочевой жизни, жила и воевала вся британская армия.

Самую важную и специфическую черту войны в пустыне против Великобритании подметил один итальянский журналист:

— Мы вели эту войну так, как если бы это была обычная колониальная война в Африке. Воевали-то мы действительно на Черном континенте, но с европейским врагом и с помощью европейского оружия. Но мы не обращали на это никакого внимания — строили роскошные каменные крепости и обставляли мебелью свои офицерские квартиры. Мы забыли, что имеем дело не с абиссинцами…

Сопоставляя две точки зрения на колониальный образ жизни и вытекающие отсюда два диаметрально противоположных способа ведения боевых действий, начинаешь понимать, что армия Грациани была обречена на поражение с самого начала. Вот как описывает свои впечатления об отбитом у итальянцев Сиди-Эль-Баррани все тот же Мурхед:

— Никто не отрицает, что итальянцы храбрые солдаты. Во всяком случае, до известных пределов. Поражает их смехотворная тяга к роскоши. Когда британцы вошли в лагерь, то не поверили своим глазам: у каждого итальянского солдата была индивидуальная кофеварка «Эспрессо», чтобы после еды сварить себе напиток по вкусу и посмаковать из индивидуальной чашечки! За несколько месяцев боевых действий наши бригадные генералы не жили и одного дня в таких роскошных условиях, как итальянские унтер-офицеры. В английских окопах не знали, что такое покрывало или парадная форма одежды, и уж наверняка, здесь не пользовались мужской парфюмерией! Командир британской бригады носил бриджи цвета хаки и такой же расцветки рубашку. На завтрак он ел шпик, на обед — гуляш и консервированный компот, на ужин — то же самое! Вся «роскошь» для него исчерпывалась радиоприемником, сигаретами и виски с… теплой водой. А вино, ликеры, ветчина или хлеб свежей выпечки — нет, этого не бывало никогда, или же крайне редко…

Причины поражения итальянской армии исчерпывающе разъяснены в этих коротких свидетельствах очевидцев. И только когда Роммель привел своих солдат в Северную Африку, на поле боя сошлись достойные противники — равные по силе, по выносливости и по готовности мужественно и с достоинством претерпевать любые трудности и лишения войны в пустыне.

Наконец, до итальянцев дошло, что они уже не в состоянии остановить лавину Уэйвелла своими силами. Когда английский генерал продолжил движение в сторону Триполи, это стало означать для них не только потерю Триполитании и Ливии, но и создавало непосредственную угрозу континентальной Италии. Перепуганный Муссолини обратился за помощью к верной своему союзническому долгу Германии. Через военного атташе немецкого посольства в Риме, генерала Ринтелена, дуче обратился к Адольфу Гитлеру с просьбой отправить в Африку германские дивизии. Как выразился Муссолини — «только им по силам спасти нас, если вообще можно что-нибудь спасти…». А ведь еще совсем недавно во время встречи с Гитлером во Флоренции у него было совсем другое настроение, когда «триумфатор» хвастливо разъяснял Гитлеру, что ему приходится буквально подгонять Грациани:

— …Я категорически потребовал от него захватить Сиди-Эль-Баррани в октябре. Что он и сделал после настойчивых указаний. Я назначил ему последний срок, 30 ноября — к этому времени мы должны захватить Умм-эр-Рахам и Мерса-Матрух, чтобы к Рождеству начать сражение за дельту Нила… Военные любят размышлять и сомневаться, нужно почаще отдавать им приказы, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки…

В начале февраля 1941 года, не сделав ни одного выстрела, сложил оружие гарнизон крепости Тобрук. В последующие несколько месяцев название самой мощной и укрепленной цитадели в мире часто упоминалось в сводках информационных агентств. Немногочисленный гарнизон оазиса Джарабуб, проявив чудеса мужества и героизма, продлил агонию итальянского владычества в Триполитании еще на несколько недель. Адольф Гитлер наблюдал за развитием ситуации в Африке со все возрастающим беспокойством. С безудержной жадностью голодающего Италия набросилась на «средиземноморский пирог власти» и отхватила кусок, который оказался ей не по горлу! Италия продемонстрировала свою несостоятельность и слабость как союзная держава, потеряв статус равноправного стратегического партнера, она все больше превращалась в зависимое вассальное государство.

Гитлер резонно опасался, что вооруженное вмешательство Германии повлечет за собой непредсказуемые последствия и может привести к изменению баланса сил на европейском театре военных действий. Хотя с другой стороны, африканская эпопея предоставила ему хорошую возможность провести «разведку боем» и на южном направлении, также попавшем в сферу геополитических интересов ненасытного фюрера.

КОМАНДИР АФРИКАНСКОГО КОРПУСА

3 февраля 1940 года в Ставке фюрера состоялось секретное совещание высшего военного руководства «Третьего рейха». Наряду с планом нападения на Советский Союз, так называемым планом «Барбаросса», на повестке дня стоял вопрос отправки ограниченного контингента германских войск в Северную Африку. Эта совершенно секретная операция получила кодовое обозначение «Подсолнечник». И хотя запланированное вторжение в СССР и так заставляло работать на повышенных оборотах гигантскую военную машину Гитлера, Главнокомандование уделяло должное внимание африканской проблеме, опасаясь возникновения очередного очага напряженности в Средиземноморье (ровно два года спустя эта проблема все равно заявила о себе во весь голос).

Так, уже зимой 1941 года, отправляя Африканский корпус в Триполи, Гитлер предпринимал отчаянные попытки удержать на плаву получивший ощутимую пробоину корабль итальянской государственности. Призрак потери Северной Африки и угроза вторжения в Италию, самое слабое звено фашистской «Оси», уже тогда стали посещать фюрера в его самых кошмарных сновидениях.

Стенограмма секретного совещания от 3 февраля, преданная гласности на Нюрнбергском процессе, проясняет позицию руководства рейха по «африканскому вопросу»:

— …Возможная потеря североафриканского плацдарма болезненна в стратегическом отношении, но все же вполне переносима. Гораздо более серьезными представляются психологические последствия «эффекта бумеранга»: захватив Северную Африку, британцы получат прекрасную возможность шантажировать Муссолини — или перемирие, или бомбардировки. Такой вариант для нас неприемлем — наше положение в Южной Франции и так оставляет желать лучшего, а если англичане еще и усилятся за счет скованных в данный момент дивизий (против Италии действуют никак не меньше дюжины дивизий), это может привести к катастрофическим последствиям — оккупации Сирии, например. Мы должны воспрепятствовать этому, поддержать Италию и оказать ей действенную помощь в Африке. Итальянцы собираются обороняться в Триполи. Такой вариант нас не устраивает — там мы не сможем задействовать люфтваффе. Мы должны изменить диспозицию и значительно расширить зону ответственности, поскольку эффективность действий заградительного соединения напрямую связана с возможностями быстрого маневра. Высадка войсковых соединений произойдет позже, и здесь важно не опоздать. В Ливии необходимо построить временные взлетно-посадочные полосы и обеспечить условия для выброски воздушного и высадки морского десанта… А если это возможно — то придать дополнительно несколько эскадрилий «ШТУКАС»[9]. Если этих сил окажется недостаточно, нужно будет усилить заградительное соединение моторизованными частями — отборной танковой дивизией. Англичане вымотаны в ходе боев, изношена или требует ремонта и их техника. Положение должно измениться, как только британцы столкнутся со свежими и хорошо оснащенными немецкими войсками…

Вопрос Главнокомандующему сухопутными войсками Германии (ГсвГ):

— Можем мы сейчас отправить туда танковую дивизию?

Ответ ГсвГ:

— Было бы нежелательно ослаблять «Мариту»[10].

Гитлер:

— Об этом не может быть и речи.

ГсвГ:

— В таком случае остается только «Барбаросса».

Гитлер:

— Итак, что нам необходимо сделать? Если мы все же решим идти в Африку, то нужно делать это прямо сейчас. Итальянцы просили о помощи — и нам нужно оказаться там раньше, чем подойдет их подкрепление. Первостепенный вопрос — могут ли люфтваффе начать немедленно? Это нужно выяснить с самого начала. Потом снабжение и транспортная авиация, заградительное соединение и танки. И обязательно метеорологические условия.

ГсвГ:

— Очень важно сразу же перерезать английские сухопутные и морские коммуникации. Это работа для люфтваффе.

Гитлер:

— Если бы только Гибралтар был в наших руках…

Начальник генштаба люфтваффе (после описания деятельности наземных служб обеспечения: аэродромного обслуживания и обеспечения полетов):

— Порт Бенгази и Мальта — это предел оперативно-тактической дальности «ШТУКАС». Мы отправим туда и истребительную авиацию, можно придать итальянские ВВС с переподчинением нашему штабу.

У Гитлера появилась прекрасная возможность избавиться от итальянских истребителей, патрулировавших вместе с люфтваффе зону Ла-Манша (но не пользовавшихся славой летчиков-асов), и потребовать у Муссолини их отправки в Африку.

Гитлер:

— Люфтваффе — немедленно приступить к боевым операциям в Северной Африке, армия — начать транспортировку заградительного соединения по воздуху. С транспортами не затягивать. Усиление — танковый полк, и все последующие подкрепления, вплоть до дивизии, придется взять из резерва «Мариты». Части ПВО, службы воздушного наблюдения и оповещения отправить заранее… 10-й авиадивизии в тесном контакте с итальянскими ВВС и ВМФ обеспечить истребительное прикрытие и воздушное патрулирование зоны коммуникаций и в ближайшее время нанести бомбовый удар по британским позициям в Киренаике (тяжелые бомбы)… Создать африканский Генеральный штаб с подчинением ему всех сухопутных сил…

Так был создан экспедиционный Африканский корпус, командиром которого был назначен кавалер «Рыцарского креста», генерал-лейтенант Эрвин Роммель.

«Он не знает пустыню. Впрочем, практического опыта ведения боевых действий в песках не имеют и все остальные генералы вермахта». Такой уничижительный отклик на его новое назначение прозвучал в английской прессе еще до того, как Роммель ступил на землю Африки. Но еще в годы 1-й мировой войны и во время французской кампании проявился его редчайший полководческий дар — умение приводить сложное и непонятное к общему знаменателю и находить единственно оптимальное решение. Он был величайшим импровизатором и умел не только воспользоваться благоприятной ситуацией, но и создать ее, полагаясь не на удачу, а на озарение, которое, как известно, посещает только гениев! Он никогда не терял голову, и даже в минуты высочайшего физического напряжения сохранял ясность мысли и душевное самообладание.

На пустынной сцене африканского театра боевых действий дебютировал опытный генерал-танкист. Парадоксальный и предсказуемый, не чуждый ничему человеческому, но и не раб своих привычек, как многие генералы Муссолини, воевавшие здесь до него, Роммель пришел сюда не просто воевать, а ПОБЕЖДАТЬ!

НАУКА ПОБЕЖДАТЬ

Уже в феврале разведывательные подразделения Роммеля вступили в непосредственный огневой контакт с отрядами Уэйвелла в Триполи, который возомнил себя «покорителем Африки» и посчитал окончательно решенным вопрос вытеснения итальянцев с севера континента. Развитие ситуации на Балканах вынудило его перегруппировать силы и перебросить значительную часть своей армии в Грецию, чтобы противодействовать вторжению немецкой армии через Болгарию. Таким образом, британский напор на Триполи ослаб, а Роммель воспользовался представившейся ему возможностью и нанес первый контратакующий удар, несмотря на малочисленность своих войск.

Англичане не сумели оказать достойного сопротивления, потому что их войска были измотаны и обескровлены в ходе непрерывных наступательных боев. По мнению Мурхеда, появление немцев в Африке стало для британской армии малоприятным, но вполне предсказуемым событием:

— Немецкое военное присутствие в Ливии было для нас секретом полишинеля. Мы знали, что Бадольо и других итальянских генералов «вежливо» попросили подвинуться и освободить место новым немецким военачальникам и их армиям. Мы знали, что люфтваффе взяли под контроль воздушные и морские порты Сицилии, а все новые и новые эскадрильи истребительно-бомбардировочной авиации прибывают на остров. Выяснилось, что немецкие летчики куда более искушенные пилоты, чем их итальянские коллеги — свидетельством тому стали воздушные бои над Мальтой и Бенгази. Воздушная разведка Королевских ВВС сообщала о регулярном прибытии транспортов со свежим пополнением в Триполи.

Роммель высадился в Триполи 13 февраля и под ликование итальянцев принял парад скромных по численности, но хорошо обученных и оснащенных немецких войск. «Зловещая» дата преисполнила суеверных пессимистов самой черной меланхолии. Главнокомандующий, напротив, был энергичен, бодр и с оптимизмом смотрел в будущее! Он был готов посостязаться в искусстве блефовать с англичанами, невозмутимыми любителями покера, но только по своим правилам! Первые же дни германского наступления показали, что европейский опыт ведения боевых действий неприменим в Африке — война в пустыне имела свою специфику. Здесь не было дорог в традиционном понимании этого слова — здесь были только направления, — и войска не отступали на заранее подготовленные позиции. Даже захват плацдарма не играл здесь такую роль, как в Европе, потому что главной целью было выведение из строя и физическое уничтожение противника. Вот как описал характерную сценку первых февральских дней не лишенный чувства юмора английский офицер:

— В пустыне между Бенгази и Триполи часто происходили стычки между немецкими и нашими разведывательными группами. Однажды состоялось целое сражение с участием бронетехники — по три броневика с каждой стороны. Рассказывают, что две противоположные партии встретились на побережье в районе Эль-Агейлы и, едва разминувшись на узком участке дороги, промчались рядом друг с другом, вздымая клубы пыли. «Разрази меня гром, — сказал британский командир — вы видели? Это же немцы!» Три британских броневика развернулись и устремились на врага — одна машина по узкой дороге, а две другие справа и слева от нее по пескам. Немецкие разведчики поступили аналогично. Результат был обескураживающим для обеих сторон: в то время, как два броневика шли в лобовую атаку, поливая друг друга огнем, четыре застряли в песке. Тогда головные машины вернулись назад, и после передислокации, когда всем удалось выбраться на твердую землю, опять прозвучал сигнал атаки. Ведя огонь из оружия всех калибров, отряды сошлись на параллельных курсах, и… каждый вернулся на свое старое место — диспозиция восстановилась! Так как никому не удалось добиться очевидного успеха — потерь и попаданий в цель наблюдателями зафиксировано не было — командиры решили бой дальше не продолжать и вернулись в расположение своих войск с чувством исполненного долга…

В первые дни февраля готовую рухнуть итальянскую армию и пошатнувшийся престиж «Римской империи» в Триполитании поддерживали только три разведывательные роты Роммеля. Несмотря на это, немцы не собирались прохлаждаться в тени пальмовых рощ оазисов Триполи. Генерал Роммель собирался преподнести сюрприз англичанам, занимавшим позиции у Большого Сирта, на границе Киренаики и Триполитании. Итальянские вооруженные силы в Африке представляли собой чисто пехотные формирования, а английский успех базировался в первую очередь на применении танков. До этой кампании все авторитетные военные эксперты утверждали, что боевое применение бронетехники в Африке в принципе невозможно (из-за стабильно высокой температуры воздуха и быстрого перегрева двигателей вследствие этого). Однако британцы настолько успешно использовали здесь танки, что за 50 дней вышвырнули армию Грациани из Киренаики и преследовали его от Эс-Саллума до ворот Триполи.

Теперь пробил час Роммеля. Для ликвидации группировки противника, передислоцирующейся из Французской Сахары в Феццану, он предпринял 650-километровый рейд на восток силами двух пулеметных батальонов, танко-разведывательного и танкового батальонов. Танков катастрофически не хватало, тогда Роммель наладил свое собственное «производство»! Так называемые «танки Роммеля» изготавливались из папье-маше, а макеты устанавливались на армейские «Фольксвагены». Каждую ночь их перевозили с места на место, перекрывая все танкоопасные направления, так что очень скоро английская разведка, а за ней и пресса заговорили о «минимум пяти сотнях танков и нескольких танковых дивизиях немцев в Триполитании». Когда эта информация поступила к Роммелю, Великий мистификатор понял, что британцы начинают его побаиваться. Что и требовалось доказать!

25 марта он двинул в поход все наличествующие резервы и 31 марта нанес сокрушительный удар по позициям англичан в болотистой местности под Марса-Эль-Брега. К вечеру этого же дня ожесточенное сопротивление британцев было сломлено, и стратегический пункт обороны оказался в немецких руках. Воодушевленный первой победой генерал принял решение не останавливаться на достигнутом и развивать успех. Бывший преподаватель тактики и начальник военного училища в Винер-Нойштадте, он лучше многих знал, как довести «простую» победу до ее логического завершения и превратить в «триумфальное шествие».

Африканский корпус продолжил преследование деморализованного противника — на вторые сутки наступления Роммель взял Аджедабию, а на четвертые — стратегический порт Бенгази. Но он не удовлетворился этим и отправился по стопам своего английского предшественника Уэйвелла, повторив беспрецедентный рейд через пустыню: захватил форт Эль-Мекили и отбил у британцев Дерну, у восточных отрогов плодородной Киренаики.

Он преодолел 300 километров пустыни без воды, испытывая сложности с определением местоположения, полагаясь на свое звериное чутье и обычный компас. В начале второго наступления под Марса-Эль-Брега генерал Роммель располагал двумя пулеметными батальонами, танковым полком, двумя танко-разведывательными батальонами, тремя артиллерийскими батареями и подразделением ПВО — без малого полдивизии! Кроме этого в его подчинении находились немоторизованные подразделения итальянской пехоты и легкие итальянские танки. 120-ти танкам Роммеля противостояли в общей сложности 500 английских. Презрев все каноны воинского искусства, твердо убежденный в верности избранной стратегии, несмотря на неблагоприятное соотношение сил, Роммель начал атаку.

Английский журналист Мурхед описал чудовищное потрясение, которое испытали миллионы его соотечественников после известия о первых победах Роммеля:

— Эль-Агейла и Аджедабия пали. А потом нацистский генерал Эрвин Роммель со своими танковыми дивизиями и при поддержке недобитых остатков итальянской армии обратил тактику генерала Уэйвелла против него самого. Одно из подразделений его армии неожиданно атаковало Бенгази, другие пересекли пустыню с запада на восток, южнее Зеленых гор и нанесли разящий удар по Эль-Мекили. Такая военная удача выпадает на долю полководца, возможно, один раз в жизни. Британцы оставили в Бенгази необходимый минимум войск и снаряжения. Большая часть транспортных средств была отправлена на ремонт в дельту Нила. На сотни миль вокруг не было ни одного английского гарнизона. Внезапное нападение породило всеобщее смятение. Легкие британские бронетанковые части ушли на операцию в пустыню, а когда вернулись на базу в Бенгази, то обнаружили, что склады с горючим взлетели на воздух в результате диверсии. Обездвиженные танки пришлось подорвать. Вокруг Бенгази не было создано внешнего кольца обороны. Пришлось уничтожить снаряжение и боеприпасы, которые не удавалось эвакуировать. Не осталось ничего лучшего, кроме организованного отступления и поисков позиций, на которых можно было бы закрепиться и организовать оборону, предварительно выяснив силы и намерения противника. И хотя в тот момент не могло быть и речи о подкреплении, учитывая сложность переброски войск из-под Тобрука или Египта, катастрофы все еще можно было избежать, перегруппировав войска. Но дело в том, что британская армия была сориентирована на наступление, а не на оборону. Отступавшие под натиском немцев подразделения английской армии стали терять связь друг с другом и попадали в окружение…

ПЕСЧАНАЯ БУРЯ И ДВА АНЕКДОТА О РОММЕЛЕ

Страшная песчаная буря, самая свирепая со времени высадки в Африку, грозила перечеркнуть все успехи немецкого оружия и вполне могла поставить под сомнение возможность дальнейшего наступления. Буря в пустыне всегда была серьезным испытанием для людей и для техники, но этот особенно яростный и неукротимый хамсин[11]был настоящим бичом божьим — из того разряда природных явлений, которые не принято желать даже врагу!

Этот природный катаклизм, обрекающий на бездействие противоборствующие армии, описал один английский журналист:

— Хамсин — песчаная буря — самый дьявольский ветер в мире. Он поднимает в воздух десятки тонн пыли с поверхности земли и разносит ее на сотни квадратных миль. Мельчайшая наждачная пыль проникает в моторы, просачивается через щели в кузове автомобиля, через плохо пригнанные уплотнения закрытого окна. Уже очень скоро салон машины покрывается слоем пудры из песка и пыли. Пыль забивает носоглотку, начинает першить в горле и становится трудно дышать. Она попадает в уши, и через какое-то время вы начинаете плохо слышать, скрипит на зубах и намертво склеивает шевелюру. Микроскопическими дозами она попадает под пылезащитные очки — тогда начинают слезиться и болеть глаза. Весь пейзаж окрашивается в ненатурально желтые тона. На какое-то мгновение песчаные тучи исчезают — тогда с небес опускаются раскаленные липкие облака, чтобы через мгновение уступить место песчаному урагану. Обмотав головы грязными тряпками, мимо машины бестелесными призраками скользят бедуины. Горячий пот смешивается с грязью, превращая лицо в страшную маску. Все время хочется пить, и ты глотаешь и глотаешь из фляжки горячую воду пополам с песком…

Я видел солдат, которые сутками не снимали противогазы, у других песок вызывал приступы безудержной рвоты. Хамсин мог дуть дни и ночи напролет — и тогда начинало казаться, что уже никогда не удастся увидеть свет, вдохнуть полной грудью свежего воздуха и ощутить прохладу…

Роммель не давал пощады ни себе, ни своим врагам. Он не жалел себя и требовал самопожертвования от своих солдат. Солдаты не роптали, потому что генерал разделял с ними все трудности похода и никогда не отсиживался за их спинами. О нем слагали легенды в окопах Аламейна и в палаточных лагерях Туниса. «Солдатский телеграф» передавал по всему фронту реальные и вымышленные истории о своем любимце. Вот два анекдота, иллюстрирующие его образ мышления и способ действия во время двухлетней войны в пустыне.

Чтобы скорректировать маршрут движения своих моторизованных колонн в пустыне и указать им правильное направление, Роммель постоянно вылетал на «Физелер-Шторхе», приземлялся, отдавал приказы, указывал ориентиры, торопил и требовал безостановочного продвижения к Эль-Мекили. Один раз он спешил и ему некогда было приземляться, но, пролетая по своему обычному маршруту, генерал обнаружил остановившуюся на привал моторизованную роту, хотя по его подсчетам к этому времени она должна была продвинуться значительно дальше. Самолет развернулся, пролетел над колонной и сбросил короткую, но убедительную записку: «Если вы немедленно не сядете в машины, то придется сесть мне. Роммель».

Другая история случилась во время наступления в Бенгази. Роммель увидел три танка из разведбатальона, остановившихся возле брошенного англичанами склада с горючим и собиравшихся дозаправиться «под завязку». «В чем дело?» — сердито спросил Роммель. «Заправляемся, гepp генерал», — ответил вытянувшийся по стойке смирно ротный. Роммель окончательно рассвирепел: «Я не спрашиваю, что вы делаете. Я спрашиваю, почему вы до сих пор здесь, хотя тут уже совершенно нечего делать. Сделайте так, чтобы я вас больше не видел». Озадаченный офицер повел глазами по сторонам, потом лицо его осветила улыбка понимания — дозаправиться можно и на следующем английском складе, в сотне километров восточнее!

ЛИС ПУСТЫНИ

Роммель располагал всего лишь горсткой солдат, но ему все равно удалось захватить форт Эль-Мекили. За беспримерную отвагу нация считала его народным героем, именно поэтому радио и мировая пресса всех воюющих стран уделяли ему столько внимания в своих репортажах. Когда он приступил к осаде форта, у него было 7 танков и 4 бронетранспортера. В наступающей колонне шли грузовики, радиостанции, полевые кухни и несколько «Фольксвагенов», главной задачей которых было поднять как можно больше пыли на флангах, чтобы враг принял их за крупное танковое соединение. В результате внезапной атаки и по причине поспешного бегства англичан в руки немецких солдат попали практически все армейские склады противника. Здесь было все, о чем только может мечтать наступающая армия — горючее, транспорт, продовольствие, оружие и боеприпасы. Эти гигантские трофеи позволили Роммелю продолжить движение на восток. Причины триумфальных побед в первых сражениях в африканской пустыне были настолько же непостижимы для немцев, насколько англичане не могли понять причины своих жестоких поражений. Но уже очень скоро все стало на свои места — успехи одних и неудачи других олицетворяла неординарная фигура талантливого и удачливого полководца. Мир заговорил о Роммеле. Он стал идеальной находкой и для вечно озабоченной поисками сенсаций англо-американской прессы, а у Германии появилась прекрасная возможность разыграть пропагандистскую карту. Так Роммель стал необыкновенно популярен в обоих лагерях.

После бесславных поражений Грациани захват Эль-Мекили стал несомненной удачей германо-итальянских войск, но это сражение никак нельзя было назвать решающим в битве за Северную Африку. Но это было только начало! В результате решительных действий и всего за 11 дней Роммель захватил Дерну, блокировал Тобрук, отбил Бардию и пересек ливийско-египетскую границу у Эс-Саллума. В сложных и неоднозначных ситуациях, где требовались не академизм и пунктуальность, а интуиция и умение предвосхищать развитие событий, Роммель чувствовал себя как рыба в воде. Одним-единственным ударом, возможность нанесения которого даже не рассматривали в Генеральном штабе вермахта, он вернул Триполитанию и Ливию. Причем сделал это изящно и с выдумкой, перехитрил своих оппонентов, продемонстрировав нечто из арсенала иллюзиониста! Один британский офицер, захваченный в плен под Эль-Мекили, признался, покачивая головой: «Мы так и не успели понять, что еще можно ожидать от вашего генерала».

Роммель не желал почивать на лаврах — он хотел большего, но попытка на одном дыхании вернуть утраченный Тобрук не увенчалась успехом. В отличие от итальянцев англичане прекрасно понимали: кто владеет Тобруком, владеет севером Африки. В апреле и мае на подступах к крепости развернулись ожесточенные бои. И немцы, и британцы бросили в бой значительные силы. И те, и другие несли серьезные потери в ходе развернувшегося сражения. Артиллерийские дуэли, налеты «Штукас», прорывы и контратаки безостановочно сменяли друг друга. После того, как первая волна наступления была отбита, Роммель перегруппировал силы, дождался подкрепления и нанес новый, еще более страшный по силе удар. Еще во время подготовки второго наступления на Тобрук он стал генералом танковых войск и был награжден «Дубовыми листьями» к «Рыцарскому кресту».

В ходе наступательных боев немцы захватили господствующие высоты Рас-Мадауара, поставили минные заграждения и подвергли массированному артобстрелу линии обороны противника. Войска несли жестокие потери на разбитых на секторы и давно пристрелянных подступах к крепости, поэтому через четыре недели Роммель был вынужден отступить от стен Тобрука, а англичане праздновали нелегкую победу. Англичанин Мурхед ликовал вместе со всей британской армией — в рядах австралийского гарнизона он принимал участие в обороне Тобрука:

— Когда стало очевидным, что оборонительные порядки Тобрука недостаточно прочны, командование начало в срочном порядке перебрасывать сюда подкрепление из ближайших гарнизонов Египта. Окрыленные своими победами немецкие и итальянские войска обрушились всеми силами на Тобрук, но были отброшены имперскими войсками. Австралийцам и британцам удалось оправиться от потрясения и встать непреодолимой преградой на пути неприятеля к морю. Роммель бросил на крепость все свои резервы — эскадрильи «Штукас», «Хейнкелей» и «Мессершмиттов», которые приступили к методичным бомбардировкам, и через несколько месяцев общее число авиационных налетов достигло ошеломляющей цифры — 1000. Артиллерийские позиции были оборудованы на внешнем кольце обороны — наши тяжелые орудия били прямой наводкой по наступающему врагу. На передний край были отправлены тяжелые танки и восьмиколесные броневики. Гарнизон Тобрука находился в блокаде — не хватало воды, продовольствия, боеприпасов… У защитников крепости не было возможности элементарно поспать, не говоря уже о каких-то даже самых примитивных «удобствах» полевой армейской жизни. Одна атака следовала за другой. Хотя немцам и удалось потеснить нашу оборону, а на отдельных участках даже вклиниться вглубь оборонительных порядков — гарнизон держался и на каждый удар отвечал контрударом. Через месяц Роммель отказался от фронтальных атак, через два месяца прекратились налеты «Штукас» и уменьшилась интенсивность артобстрелов. Потом они отошли от крепости и начали окапываться. Войсковая операция не удалась — и немцы предприняли попытку взять крепость измором. Тобрук стал первым гвоздем в крышку гроба Африканского корпуса…

Крепкий британский орешек на этот раз оказался не по зубам солдатам Роммеля. Генерал прекрасно понимал, что не сможет удерживать линию фронта Эс-Саллум — проход Хальфайя, имея в тылу Тобрук с его непокоренным гарнизоном. Начавшаяся кампания в России поглощала все имевшиеся в Германии резервы, в том числе и обещанное ОКВ[12]подкрепление.

В мае и июне, в рамках так называемой битвы за Эс-Саллум немцы и британцы с переменным успехом сражались в проходе Хальфайя и под Ридотта-Капуццо. Со стороны англичан это была неудачная попытка прорыва блокады Тобрука.

Впервые в истории войн в пустыне обе стороны применили в сражении под Эс-Саллумом тяжелую бомбардировочную авиацию. Впервые немецкие солдаты использовали здесь 88-мм зенитную пушку как эффективное противотанковое оружие.

Выдающееся полководческое дарование Роммеля в сочетании с его легендарной храбростью накладывали особенный отпечаток на рыцарское противостояние немцев и англичан. Бог войны вручал лавровый венок победителя только лучшим из лучших. Но и поражение не могло считаться здесь позором — противоборствующие стороны демонстрировали в песках Африки чудеса стойкости и героизма. Здесь действовали неписаные законы уважительного отношения к побежденному противнику. Законы войны, о которых забыли в Европе и в первую очередь в России. На пустынной сцене африканского театра боевых действий разворачивалось ожесточенное до фанатичности, но в высшей степени честное и бескомпромиссное действо.

Пустыня никогда не была союзником одних и противником других — она была общим врагом. Об этом знает каждый, кто воевал в африканских песках. Вот как увидел эту проблему британский журналист Мурхед:

— Пустыня — это идеальное поле битвы. Здесь лучше, чем в каком-либо другом месте можно сравнить свои силы с силами противника. Эль-Газаль и тысячи миль пустыни сами по себе не были нужны ни немцам, ни британцам. Они кружили по пустыне, как охотник обходит лес в поисках дичи. В песках нечего завоевывать или захватывать — здесь можно только сражаться. Англичанам было бы совершенно все равно, если бы немцы внезапно захватили тысячу квадратных миль пустыни на юге или вообще всю Северную Африку. Пока 8-я британская армия стояла в Эль-Газале, немцы даже и не помышляли о захвате южных территорий. Но если бы она потерпела поражение или лишилась своих танков, тогда не только Тобрук, но и вся дельта Нила оказались бы беззащитными перед лицом врага.

СРАЖЕНИЕ ПОД МАРМАРИКОЙ

Тяжелые авиабомбы и огонь германских батарей постепенно превращали Тобрук в груду дымящихся развалин, а английская армия копила силы для нанесения решающего удара по Африканскому корпусу Роммеля. Генерал Очинлек сменил потерпевшего полное фиаско и отправленного в Садилу генерала Уэйвелла на посту главнокомандующего британскими экспедиционными войсками. Он привлек к войсковой операции значительные силы и добился решающего на его взгляд превосходства в технике и живой силе.

Это сражение вошло в военную историю под названием «Битва за Мармарику». Ход сражения развивался по ставшему уже каноническим сценарию войны в пустыне: переменный успех в дебюте, колеблющееся равновесие в миттельшпиле и сокрушительный удар Роммеля в эндшпиле, как и год тому назад отбросивший британцев на запад к Эль-Агейле. В самом начале операции корпус потерял множество танков и подвергался чувствительным ударам со стороны англичан. В эти нелегкие часы Роммель демонстрировал непоколебимую решительность и стойкость духа — казалось, что на него снизошла небесная благодать. Противники скрупулезно изучали его боевой опыт. Англичане стали требовать от своих генералов находиться в самой гуще боевых событий, как это привык делать Роммель, а не командовать «из комфортабельного далека», как практиковали до кризиса «Битвы за Мармарику» генералы Уэйвелл и Очинлек, со всеми удобствами обосновавшиеся в Каире. Роммель собрал на этот раз достаточно сил, чтобы поставить точку в затянувшейся осаде Тобрука. Английское наступление началось на несколько дней раньше и в какой-то степени расстроило первоначальные планы немцев, хотя и ненадолго. В то время как в тишине своего кабинета в Каире генерал Очинлек изящно разыгрывал победоносные сражения… на штабной карте, на пути наступающего Роммеля имел несчастье оказаться британский генерал Каннингем, командующий бронетанковыми частями. Военный репортер Мурхед описывает четырехнедельное противостояние немцев и британцев с присущим его перу мастерством: восприятие противником яркой личности Роммеля на фоне воодушевления, растерянности, паники, надежды и ожидаемого триумфа британского оружия — это пиршество для литературного гурмана:

— У Роммеля были свои планы на зимнюю кампанию, а у нас соответственно свои. Мы не без основания предполагали, что генерал так тщательно укрепляет свои оборонительные порядки, чтобы, обезопасив себя от противодействия 8-й армии, попытаться атаковать Тобрук. Мы сосредоточили на западных участках пустыни так много артиллерии и бронетехники, как никогда раньше. Мы предполагали обойти позиции немцев с фланга и деблокировать Тобрук, прежде чем неприятель начнет боевые действия. Всего генерал Каннингем мог задействовать около 100 000 солдат, 800 танков и 1000 самолетов всех типов. У Роммеля было 120 000 солдат, 400 танков, а самолетов даже меньше, чем мы предполагали. Немцы сосредоточили большую часть танков и артиллерии на юго-восточном участке обороны Тобрука и намеревались взять крепость штурмом. Никаких наступательных действий в районе границы не намечалось — здесь главной задачей немецких войск стала активная оборона. По плану Каннингема британцы должны были связать на границе значительные силы немецких войск. Командующий расположил войска в форме подковы — индусы на восточном фланге, новозеландцы — на западном, а центр держали южноафриканцы. Здесь же в центре обороны располагались и британские танки — их задача заключалась в прорыве линии обороны немцев в районе форта Ридотта-Маддалена и создании своего рода «санитарного кордона» от Маддалены до Тобрука (активный поиск и ликвидация вражеских танков). В случае крупномасштабного танкового сражения гарнизон Тобрука должен был пробиваться на юго-восток, в Эль-Дуда на соединение с новозеландцами, которые должны были прорваться к побережью через Гамбут. Индусы предпринимали отвлекающий маневр па юге и должны были имитировать активность юго-восточнее Бенгази, в районе поста Джало. После уничтожения немецких танков — а это была важнейшая задача — вся армия выдвигалась в сторону Бенгази, а затем в Триполи.

Британское наступление было назначено па утро 18 ноября. Немцы планировали начать штурм крепости 23 ноября. Каждая из сторон примерно представляла себе планы противника, но без твердой уверенности. Мы, естественно, отказались бы от выступления 18-го, если бы знали, что через несколько дней Роммель направится к Тобруку — мы дождались бы, пока он перегруппирует свои основные резервы, и нанесли бы неожиданный удар с тыла. Знай Роммель о наших планах, то и он иначе распределил бы свои силы.

В тылу атаковавших Тобрук немецких частей концентрировалось самое крупное бронетанковое соединение британцев за все время боевых действий в Африке — танковые колонны вышли из Западной пустыни Египта, проследовали через оазис Сива и направились к побережью. С запада через Эс-Саллум и Бардию к Тобруку подтягивались не менее значительные силы противника, имевшего в своем составе крупные танковые соединения. В этой ситуации Роммель едва не допустил роковую ошибку, которая могла закончиться полной катастрофой для Африканского корпуса. Вначале он, действуя в своей привычной, решительной манере, нанес сокрушительный удар по наступающей вдоль побережья «Северной» группировке и разбил танковую дивизию англичан в районе Бардии. Потом стали поступать противоречивые сообщения о продвижении «Южной» группы войск. Роммель решил перехватить инициативу: нанести удар по Сиве и отрезать наступающих от баз снабжения. Полководческий почерк Роммеля — это молниеносное принятие решения. Кстати, его недоброжелатели в ОКБ и Генеральном штабе часто критиковали его за такой стиль руководства. Роммель отдает опрометчивый приказ обеим танковым дивизиям — нанести удар в направление оазиса Сива. Внезапно резко ухудшилась ситуация под Тобруком: штурмующие крепость войска оказались под угрозой окружения наступающими с юга англичанами. В этот момент установить связь с Роммелем было невозможно — вместе с начальником штаба, генералом Гаузе, он находился в пути. Тогда офицер оперативного управления генштаба, оберст Вестфаль, на свой страх и риск отменил решение командира и развернул танки к Тобруку. Тем временем Роммель добрался до Сивы на известном всему Африканскому корпусу «Мамонте», трофейном английском броневике. Однако здесь он не обнаружил свои дивизии, а только британские, от которых ему едва удалось оторваться, благодаря мастерству водителя и камуфляжной раскраске командирского броневика. Разгневанный Роммель повернул назад к Тобруку и… сразу же осознал свою страшную ошибку. Ему не понадобилось много времени, чтобы понять, на каком тончайшем волоске висела судьба всего экспедиционного корпуса, окажись оберст Вестфаль более исполнительным и менее инициативным!

Между тем битва за Тобрук была в полном разгаре. Мурхед пишет:

— Эти 24 часа Роммель испытывал мучительную неопределенность. По истечении ночи он обнаружил, что совершенно неожиданно в пустыне, вернее на маленьком участке пустыни, в радиусе ближайших нескольких сотен миль нет противника. Он осторожно двинул свои танки на юг, к границе, чтобы понять — что, собственно говоря, происходит. Только во второй половине следующего дня под Гейтхаузом немцы столкнулись с американскими «Милягами»[13].

Завязалось жестокое сражение — артиллерийский огонь достиг такой плотности, что пустыню накрыло непроницаемое облако из дыма, гари, пыли и выхлопных газов. Артобстрел достиг своей кульминации: германские пушки против наших, наши орудия против танков Роммеля — противоборствующие стороны разделяло едва ли больше пяти километров. Потом вперед пошли танки — и это был апофеоз сражения! Неказистые, но юркие и быстрые «Миляги», вооруженные 37-мм двухфунтовой пушкой, с неэстетичной почти квадратной башней и развевающимися вымпелами, принимали первое боевое крещение на африканской земле. Эти танки только что сошли с конвейеров американских машиностроительных заводов, и нас интересовал вопрос, как проявят они себя в первом бою — очень хорошо, плохо или так же, как и другие наши боевые машины.

Роммелю удалось добиться определенного равновесия, хотя у немцев было значительно меньше бронетехники. Несколько неожиданных тактических ходов, профессионализм артиллеристов и удачные действия истребительно-танковых подразделений сразу же поставили противника в затруднительное положение. Мурхед с восхищением отзывается о полководческом таланте Эрвина Роммеля:

— Пока танковое сражение, самое кровавое в истории африканской войны, еще только набирало обороты, Роммель отважился на гениальный и одновременно отчаянный шаг: он вывел из боя часть броневиков и танков и бросил их в атаку на коммуникационные линии британцев. Танк против небронированного автомобиля — это все равно, что запустить акулу в бассейн с макрелью! В драматическом ночном бою танки Роммеля как нож сквозь масло прошли через позиции 5-й южноафриканской бригады и попытались пробиться через египетскую границу на соединение с ведущими оборонительные бои подразделениями германской пехоты. Они уничтожили слабое прикрытие и разогнали по всей пустыне невооруженные транспортные средства англичан. Войска охватило близкое к панике отчаяние, еще более пагубное по своему воздействию, чем массированный артобстрел. По пустыне бесцельно бродили утратившие связь с командованием, наполовину разбитые части. Интендантские обозы, так и не получившие приказов, оказались рассеянными среди необъятной пустыни. В безлюдных песках были брошены артиллерийские батареи и танковые роты. Военнопленные внезапно становились охранниками — по три-четыре раза в течение одного дня солдаты попадали в плен и совершали побег…

…Не могло быть и речи о централизованном руководстве войсками — все сражение разбилось на полдюжины изолированных очагов. Полевые лазареты и санбаты по несколько раз за день переходили из рук в руки, а медперсонал оказывал первую помощь британским, немецким и итальянским тяжелораненым без разбора на своих и чужих. Повсеместно использовалось трофейное оружие, танки и машины. Доходило до совершенно анекдотических ситуаций: вот немецкий солдат сидит за рулем английского грузовика с захваченными в плен южноафриканцами, не справляется с управлением на сложном участке трассы и врезается в итальянскую машину, из кузова которой выскакивают новозеландцы и освобождают наших людей. Вот грузовики с немецкой пехотой в сумерках пристраиваются к британской автоколонне и несколько десятков километров едут бок о бок с неприятелем, пока замечают свою ошибку и скрываются в пустыне. Генералы брали противника в плен, а бригадные командиры и капралы поднимали бойцов в рукопашную.

Ситуация на поле боя менялась быстрее, чем в штабах успевали получить, изучить и проанализировать противоречивые донесения ротных командиров. Театр боевых действий все больше напоминал восьмислойный именинный пирог — и одному Богу было известно, чем закончится это сражение.

Донесения с фронта бросали Каир то в жар, то в холод — от воодушевления и ликования до разочарования и паники. Каждый день английская пресса и радиостанции всего мира возвещали об очередной победе британского оружия в песках Африки. Прорыв Роммеля не был по достоинству оценен средствами массовой информации — видимо, журналисты решили не распространяться на «малоприятную тему». Зато газеты печатали обнадеживающие репортажи под броскими заголовками: Роммель в «котле», «Паническое бегство Роммеля», «Немцы тщетно пытаются вырваться из британского капкана».

Пришел декабрь, а с ним и понимание того, что пропагандисты как всегда перегнули палку — воздвигнутое их стараниями монументальное здание сверхоптимизма оказалось на поверку готовым вот-вот рухнуть карточным домиком. Битва еще не началась, а британцы уже объявили всему миру, что «ее исход предрешен, потому что мы превосходим Роммеля по числу танков и пушек». Такое пренебрежительное отношение к противнику изначально девальвирует значение победы в общественном сознании, а с другой стороны, едва ли не удваивает негативные эмоции в обществе в случае неудачи. Британия и весь мир приняли желаемое за действительность — цветистые оптимистические прорицания за объективный стратегический прогноз. Стоит ли напоминать, что некоторые «горе-эксперты» оптимистично предсказывали, что после начала сражения Роммель вряд ли сумеет продержаться дольше пары часов.

Вначале робко, а потом с все более возрастающим сомнением в мире стали интересоваться — не слишком ли долго «в панике бежит разбитый в пух и прах Роммель»! Дотошные пессимисты пересчитали все «сгоревшие танки Африканского корпуса», о которых регулярно сообщала пресса, и с удивлением обнаружили, если верить цифрам, то каждый немецкий танк должен быть подбит минимум дважды!

Две танковые дивизии Роммеля действительно понесли серьезные потери в ходе жестоких сражений, а после подхода резервных соединений британских танков он вообще был вынужден выйти из боя и начать передислокацию. Это было отступление, но не бегство — Роммель контролировал ситуацию и при отходе на запланированные позиции нанес значительный урон танковым дивизиям англичан. 5 января 1942 года Африканский корпус занял линию обороны под Марса-Эль-Брегой.

Роммель отвел своим войскам ровно три недели на обустройство укрепрайона, переформирование, отдых и подготовку к новому наступлению! Под давлением англичан осада крепости Тобрук была снята, но подразделение майора Баха в течение длительного времени продолжало удерживать проход Хальфайя.

ВСТРЕЧА С КЕССЕЛЬРИНГОМ

Еще при отходе на запланированные позиции итальянский офицер связи, а потом и ОКБ (под давлением Муссолини) стали требовать от Африканского корпуса «во что бы то ни стало удержать позиции под Тмими». Муссолини утверждал, что Киренаика, только полгода тому назад отбитая у британцев, «должна остаться итальянской, и итальянская империя будет сражаться здесь до последнего человека». Ни Гитлер, ни ОКБ не хотели принимать во внимание, что в Африке не действуют законы европейской позиционной войны — ни Тмими (в любой момент неприятель легко мог обойти со стороны пустыни этот расположенный на средиземноморском побережье опорный пункт), ни любая другая позиция не являются решающим фактором в африканской войне. Главное здесь — выведение из строя и уничтожение техники и живой силы противника. Для достижения этой цели не нужно было проводить крупномасштабные наступательные операции или оккупировать значительные территории. В ответ на все возражения Ставка бомбардировала штаб-квартиру Роммеля категорическими приказами, составленными в лучших традициях национал-социалистической фразеологии.

Наверное, каждый «африканец» мог с легкостью сформулировать основополагающие принципы стратегии и тактики войны в пустыне, но они показались бы кощунственной ересью «наполеонам из Берлина». Вот как написал об этом англичанин Мурхед:

— Со временем я все больше убеждался в том, что военные действия в пустыне очень похожи на морскую войну. И здесь, и там можно ориентироваться только по компасу, ни одна позиция не может быть стационарной — разве что потребуется удержать несколько фортов. Здесь каждый грузовик и каждый танк вполне можно сравнить с грозным и самодостаточным эсминцем. Как боевая эскадра скрывается за линией горизонта, так и танковая рота или подразделение мотопехоты исчезают за барханами и растворяются в безбрежном океане песка… Пустыня не принадлежит никому точно так же, как и море. Войска временно занимают благоприятную позицию, и подразделения легких танков или мотопехоты патрулируют окрестности день или неделю, а при соприкосновении с врагом маневрируют в поисках наиболее благоприятной позиции для атаки. Две противоборствующие эскадры так же курсируют в открытом море во время морского сражения.

Здесь нет окопов, а линия фронта существует только на картах. Базовый принцип этой войны — мобильность. Моторизованные части не захватывают здесь области или позиции, а стремятся обнаружить противника. Так же действует и морская эскадра: ищет вражеские корабли, а не пытается «захватить» океан.

Первая встреча Роммеля с генерал-фельдмаршалом Кессельрингом состоялась во время отхода на позиции под Эль-Брегой. Ставка направила главнокомандующего 2-м воздушным флотом «поддержать Роммеля и остановить отступление». Полномочный представитель генштаба люфтваффе Кессельринг оценивал ситуацию с позиций типичного «летного генерала» и категорически требовал «перестать пятиться как стадо баранов».

Роммель только что вернулся в походный лагерь после изнурительной, многочасовой поездки по пустыне. Сбросив покрытый пылью мундир, едва живой от усталости, он сидел в командирской палатке и подписывал последние, самые срочные приказы по Африканскому корпусу. Ординарец сервировал на раскладном столе «дежурный» ужин, который давно уже не лез в горло даже самым неприхотливым «африканцам»: черствый хлеб с банкой сардин в масле или итальянские консервы из переваренной и жилистой говядины — «Мечта старика» на солдатском жаргоне. В этот момент в лагере появился Кессельринг — он только что прилетел из Рима и прямо-таки излучал бодрость и оптимизм. После краткого взаимного приветствия Роммель без церемоний спросил, где же обещанное подкрепление. Кессельринг уклончиво ответствовал, что его истребители стоят в Мюнхене на переоснащении, а экипажам еще нужно пройти переподготовку перед сложным перелетом через Альпы в Африку. «Так, когда же можно рассчитывать на прибытие авиации?» — терпеливо спросил Роммель. Недовольным тоном фельдмаршал изрек: «Я отправлю вам радиограмму…». Роммель понял, что ему еще очень долго придется ждать помощи от люфтваффе, и продолжил передислокацию, несмотря на настойчивые призывы Муссолини и вопреки оптимистическим надеждам ОКВ — без снабжения, без авиации и без резервов не могло быть и речи об удержании фронта. Кессельринг имел возможность лично убедиться в том, что в самом конце 1941 года в порты южного побережья Средиземного моря — Триполи, Бенгази и Дерну — из гаваней Италии или Сицилии месяцами не заходил ни один корабль со снабжением для Африканского корпуса. Это дало прекрасный повод немецким острословам называть «mare nostrum»[14]итальянцев — «германской купальней». Британские подводные лодки и базирующиеся на Мальте истребительно-штурмовые эскадрильи союзников фактически перерезали немецкие коммуникации в Средиземноморье. Именно поэтому зимой 1941/1942 годов Роммель отвел войска на старые исходные позиции под Марса-Эль-Брегой.

В четвертый раз с начала боевых действий в Средиземноморье Египет и Триполитания становились ареной одного из крупнейших сражений 2-й мировой войны. Англия и Германия сошлись в смертельном бою там, где много веков тому назад бились за средиземноморское господство римляне и карфагеняне. Вдоль северного побережья вели свои легионы навстречу врагу Сципион Африканский и Велизарий. Александр Македонский пересек враждебную пустыню и достиг спасительной прохлады оазиса Сива. Здесь Оракул провозвестил ему волю богов — поход на восток, в Индию. Много веков спустя воинственные последователи пророка Магомета огнем и мечом обращали в свою веру Северную Африку и несли зеленое знамя пророка в Европу, через Гибралтар. По следам Александра прошел Наполеон и тоже сражался здесь под сенью египетских пирамид. Эта земля обильно полита человеческой кровью. Жестокие колониальные войны XX века между белыми завоевателями и туземцами возобновили кровавые традиции прошлых тысячелетий.

Огромное пространство между южным побережьем Средиземного моря и западной границей пустыни Сахара наполнилось непривычными для этих мест звуками — лязгом гусениц, грохотом разрывов и воем пикирующих бомбардировщиков. В Африку пришла новая техническая война — с новыми законами, новой стратегией и новой тактикой. Нынешняя война не имела ничего общего с войнами ушедших эпох, когда по пескам бродили легко вооруженные, большие и маленькие армии, не имевшие ни малейшего представления о том, что такое «линии коммуникации и организация бесперебойного снабжения войск». Судьбу современных войн стали решать иной раз не храбрость и самоотверженность бойцов, а например, наличие горючего или отсутствие запчастей. Снабжение стало божеством современной войны. Победы и поражения в Африке стали прямо пропорциональны мужеству солдат и таланту полководцев и обратно пропорциональны протяженности коммуникационных линий и удаленности от баз снабжения. Каждый новый успех уводил наступающую армию еще дальше от своих баз, в то время как потерпевшие поражение откатывались… ближе к своим складам и в итоге оказывались в лучшем положении, имея в виду возможности переформирования и переоснащения. И немцы, и британцы заплатили за постижение «универсальных законов» войны в пустыне немалую цену. Мурхед был совершенно прав, когда назвал проблему снабжения «самой главной на этой войне»:

— Британцы снова доказали всему миру, что им вполне по силам отбить Киренаику у немцев. Но на этот раз — и вопреки нашей воле — мы с удивлением обнаружили, что в пустыне ни в коем случае нельзя продвигаться произвольно далеко, даже если это позволяет сделать неприятель. В самом начале немцы и мы находились в приблизительно одинаковом положении — Триполи и Каир находятся на одинаковом расстоянии от Киренаики. Враг сумел доказать, что и ему по силам пройти от Триполи до Киренаики, и даже сунуть нос в египетскую пустыню. Дальше Роммель не пошел. Двигаясь в противоположном направлении, мы застряли в Аджедабии. Вся сложность нашего положения заключалась в том, что чем стремительнее развивалось наше наступление, тем дальше мы удалялись от Каира. Чем быстрее отступали немцы, тем ближе они оказывались к своим базам. Этот парадоксальный «закон пустыни» пытались опровергнуть четыре авторитетных полководца. Летом 1940 года итальянец Грациани продвинулся далеко на восток, до Сиди-Баррани в Египте, но прекратил наступление. Следующей зимой Уэйвелл дошел до Аджедабии и застрял. Роммель с легкостью вернул все утраченное итальянцами, но обессиленный остановился у египетской границы. Теперь наступил черед Очинлека, но и его войска топчутся на месте.

Война в Северной Африке в какой-то мере свелась к соперничеству интендантских служб, от которых зависела скорость поставок в войска горючего для танков и моторизованной пехоты, оружия, боеприпасов, запчастей и пр. Несколько неожиданно на первый план вышли прочность и надежность коммуникационных линий, близость баз снабжения от переднего края и степень защищенности чувствительнейшей пуповины, связывающей в единое целое фронт и тыл.

АФРИКАНСКИЙ БРИЛЛИАНТ

10 месяцев тяжелых боев оставались позади, когда в январе 1942 года, в Марса-Эль-Брега Роммель начал готовиться к новому наступлению. Гитлер не ошибся в выборе командира экспедиционного корпуса — африканский театр военных действий идеально подходил Роммелю по его боевой выучке, характеру, дару импровизации и умению моментально реагировать на изменение ситуации. Из теоретика войны в пустыне он уже давно превратился в практика, и за неполный год успел насладиться мигом триумфа и испить до дна горькую чашу поражения. К этому времени Роммель значительно превосходил всех своих противников не только в умении использовать ситуацию, но и в умении создавать благоприятные предпосылки для победы. Если британский главнокомандующий Очинлек крайне неохотно покидал Каир и предпочитал командовать фронтом по телефону, то Роммель был убежден — командирский КП должен находиться непосредственно у переднего края.

Как командир Роммель состоялся в рамках жесткой армейской субординации. Он был образцовым солдатом, но, как и любая незаурядная личность, всегда оставался в глубине души индивидуалистом и «вольным стрелком». Роммель-стратег всегда выигрывал на фоне ортодоксальных полководцев, усидчивых выпускников военных академий. Вдали от европейского театра военных действий и ОКБ, в сотнях километров от фатерланда и его «рычагов воздействия» он мог без особых помех со стороны военного руководства реализовать свой стратегический потенциал. Роммель единственный из генералов вермахта, кто вошел в военную историю в первую очередь как стратег и тактик боевых действий в пустыне. В рамках тех небогатых возможностей, которые предоставляли ему ОКБ и противник, он сумел добиться выдающихся результатов. Печать его индивидуальности лежит на всех операциях германских вооруженных сил в Африке.

Африка стала его судьбой. Он любил пустыню за ее неповторимость и ненавидел за ее коварство. Безбрежная африканская пустыня очаровала и околдовала его так, как только ей одной удается заворожить любого, кто, ощутив томление беспокойного сердца, ищет уединения и мечтает раствориться в одиночестве пустынных ночей.

«Германский алмаз» получил свою последнюю огранку в песках Африки. Именно здесь засверкала всеми гранями яркая индивидуальность Роммеля. В его самостоятельности и даже самодостаточности лежат причины того, почему он раньше многих поднялся против Гитлера. По сравнению с главнокомандующими вермахта на европейском театре военных действий командующий экспедиционными войсками, действующий на другом континенте, облечен большей властью, и в его ведении находится более широкий круг проблем — от сугубо военных до политических, экономических и организационных. Несмотря на тесное сотрудничество с итальянским генштабом, ему было дано право самостоятельно принимать решения по большинству возникающих вопросов.

Африканский опыт предопределил многое в его последующей жизни. Здесь он научился обходиться только своими силами и всегда действовать с позиций разума, а не эмоций. Здесь он убедился в том, что одна-единственная ошибка может привести к катастрофе, и стал требовать от Гитлера и высшего военно-политического руководства страны принимать взвешенные решения и действовать только в русле своих реальных возможностей, полностью осознавая ответственность перед нацией.

Роммель в совершенстве изучил науку «военной хитрости», но считал, что это эффективное оружие нельзя применять слишком часто, чтобы не приучить к нему врага. Нельзя выиграть войну только финтами и трюками, потому что еще никому не удавалось долго обманывать всех.

Роммель очень многому научился за время первого наступления от Триполи до Эс-Саллума на египетской границе и при отступлении к Марса-Эль-Брега. Все последующие события были либо повторением пройденного, либо приложением старого опыта к новой вариации войны в пустыне. 21 января 1942 года немецкие саперы разминировали минные поля перед укрепрайоном Эль-Брега, и вперед пошли штурмовые роты Африканского корпуса. Так начался новый этап войны в пустыне. Роммель дойдет до Тмими и в очередной раз очистит Киренаику от британцев, а во втором акте африканской драмы, после продолжительной осады и штурма мощного укрепрайона Эль-Газаль, его танки будут остановлены в какой-то сотне километров от дельты Нила.

Перед началом наступления была проведена крупномасштабная операция по дезинформации противника. Несколько дней подряд под пристальным наблюдением британских самолетов-разведчиков Ром-мель отправлял на запад, в Триполи, большие автоколонны трофейной техники. Правда, ночью эти же грузовики возвращались обратно с подкреплением и боеприпасами! Британцы попались на старый как мир трюк и с удовольствием приняли желаемое за действительность — они с энтузиазмом предвкушали поход в сердце Триполитании и окончательную победу в Северной Африке. Несколько английских офицеров все же высказали свои сомнения, но их критические голоса не были услышаны — кто хочет обмануться, как правило, бывает обманут! Атакующий удар Роммеля не заставил себя долго ждать — и опять зазвучала старая песня, но на новый лад. Мурхед несколько меланхолически описывает отступление английской армии:

— Что можно сказать… В танковом сражении под Аджедабией немецкие танки имели преимущество над нашими «Валентайнами». У одних закончилось горючее, прежде чем они вступили в бой. Несколько танков были потеряны в самом начале сражения. Другие вышли из-под прикрытия наших противотанковых батарей и попали под заградительный огонь немецкой артиллерии. Остальные мы потеряли, когда немцы захватили наши склады с горючим и боеприпасами. От первого же удара рухнула система боевого взаимодействия наших частей. Попавшие в отчаянное положение пехотные роты тщетно ждали подкрепления, потому что резервы болтались без дела в стороне, а когда все же пытались выдвинуться на позиции, то натыкались на немецкое оцепление. А потом три мощные колонны врага ударили по всему фронту нашей обороны. Немцы развернулись и одну за другой уничтожили разрозненные группы британских солдат. В течение двух дней британское наступление было повсеместно свернуто, а через три дня наше наступление закончилось… отступлением. Ровно через 14 дней Роммель во второй раз вернул Бенгази, Дерну и Кирснаику. Он добрался до Тмими, и только мощный английский укрепрайон Эль-Газаль, наконец, остановил его стремительное наступление.

Гитлер произвел Роммеля в генерал-оберсты и наградил «Мечами» к «Дубовым листьям» «Рыцарского креста» за выдающиеся военные успехи в Африке. Но от этого не уменьшилось беспокойство новоиспеченного генерал-оберста о дальнейших перспективах африканской кампании. Роммель отдавал себе отчет в том, что тяжелые потери вермахта зимой 1942 года на Восточном фронте могут заставить Гитлера и ОКВ рассматривать Средиземноморье как второстепенный фронт, а это крайне негативно скажется на снабжении его экспедиционного корпуса.

«НАВАЖДЕНИЕ» ИЛИ «ГИПНОЗ»?

Одно только имя Роммеля деморализующе действовало на противника. Британские солдаты испытывали мистический ужас перед фигурой немецкого генерала — об этом свидетельствует приказ, подписанный английским главнокомандующим Очинлеком:

— Командирам и начальникам штабов бронетанковых и пехотных соединений. Существует реальная опасность того, что печально известный нам Роммель станет своего рода «наваждением» для наших войск. Солдаты рассказывают о нем небылицы, а его имя оказывает на них гипнотическое воздействие. Он ни в коем случае не сверхчеловек, хотя разговоры о его способности и энергичности не лишены основания. В связи с этим было бы крайне нежелательно, чтобы наши люди приписывали ему сверхъестественные качества. Требую провести разъяснительную работу в войсках и всеми доступными способами внушить личному составу, что Ром-мель не представляет из себя ничего большего, чем обычный немецкий генерал. Обращаю ваше особое внимание на то, что не следует сейчас употреблять слово «Роммель» имея в виду нашего противника в Ливии. Без конкретизации следует говорить о «немцах», «вооруженных силах «Оси» или «противнике»…

…Приказ принять к производству незамедлительно.

Довести до сведения младшего командного состава психологическую важность разъяснительной работы среди нижних чинов.

Г. Д. Очинлек, генерал и главнокомандующий

Ближневосточными вооруженными силами.

P. S. Не завидую Роммелю!

Сколько же тщательно скрываемого восхищения и преклонения перед полководческим гением Роммеля в скупых строках этого приказа. Этот документ лишний раз свидетельствует о том воздействии, которое оказывал Эрвин Роммель на окружающих.

Глава 3.

 

НЕСБЫВШИЕСЯ НАДЕЖДЫ

БЕЗРЕЗУЛЬТАТНЫЙ ВИЗИТ В СТАВКУ ФЮРЕРА

После потери укрепрайона Тмими англичанам не оставалось ничего другого, кроме подготовки нового удара по победоносным войскам Роммеля. В результате немецкого наступления оказались перерезанными прекрасно отлаженные коммуникационные линии британцев — кратчайший маршрут снабжения армии от дельты Нила до Тобрука. Роммель предполагал, что на этот раз переформирование потрепанных в боях английских частей, подход пополнения и поставки амуниции будут проведены противником в рекордно короткие сроки и Очинлек предпримет попытку вернуть утраченное не позднее начала июня — до наступления страшного африканского лета, когда дикая жара делает невозможной любую крупномасштабную наступательную операцию.

Развитие ситуации на африканском театре боевых действий вызывало особую озабоченность Роммеля в связи с тем, что главная коммуникационная артерия немцев Италия — Триполи находилась под постоянной угрозой удара с Мальты. Располагавшиеся на острове базы подводных лодок, истребительной и разведывательной авиации союзников превращали морской путь из Сицилии в Африку в страшное испытание для немецких и итальянских моряков. Для организации полноценного снабжения Африканского корпуса необходимо было окончательно решить «мальтийский вопрос». Роммель был готов пожертвовать многим, чтобы не ввязываться в сражение с Очинлеком до того, как воздушный флот Кессельринга ликвидирует опорный пункт союзников в Средиземноморье. Он считал целесообразным в очередной раз отказаться от Киренаики и, навязав медлительному противнику позиционные бои, окончательно остановить его под Аджедабией или Буаретом.

Самым серьезным препятствием на пути осуществления стратегических замыслов Роммеля и разумного решения африканской проблемы имеющимися силами стали Гитлер с его пропагандистской максимой[15]«защищать каждую пядь земли» и Муссолини с его постоянными причитаниями, что «империя не выдержит еще одного отступления». Эти вопросы можно было решить только в штаб-квартире фюрера, поэтому с надеждой на оптимальное решение проблемы Гитлером и его военными советниками Роммель полетел в Европу — в первый раз со времени назначения в Африку. Молодой офицер, который сопровождал генерала в этой поездке, уже после войны рассказал мне о своих впечатлениях. Самолет совершил посадку на промежуточном аэродроме в Мисурате. На ужине в честь Роммеля высокопоставленные итальянские офицеры старались перещеголять друг друга в самом низкопробном казарменном остроумии. Всегда корректный Роммель с большим трудом сдерживал себя, когда неотесанные солдафоны отпускали свои наиболее грубые шутки. Во второй половине следующего дня во Дворце дожей, в Венеции, его принимал Муссолини. Роммель кратко сформулировал свои требования: увеличить общий тоннаж отправляемых грузов в порты Триполи и Бенгази, гарантировать поступление не менее 20 000 тонн грузов ежемесячно, обеспечить надежный конвой грузовых транспортов и ускорить отправку в Африку подразделений итальянских вооруженных сил. Немцам довелось стать свидетелями трагикомического фарса: каждое предложение Роммеля сопровождалось вызовом из прихожей соответствующего министра. Потом дуче в присущей ему экзальтированной манере доводил до подчиненного суть проблемы и в конце своего монолога все же интересовался мнением государственного секретаря или вызванного на ковер министра. Ни один из них не возразил и не высказал ни малейшего сомнения — вытянувшись по стойке смирно, они только поддакивали и на все вопросы отвечали — «Так точно!» и «Будет сделано!», а потом исчезали за дверями кабинета после подобострастного поклона. Роммель знал цену обещаниям фашистского лидера и не понаслышке был знаком с бюрократами всех мастей, поэтому не удержался от слов: «Вы все умеете расшаркиваться и много чего обещать, только после ваших реверансов в Африку не приходит и на тонну больше грузов».

Приземление курьерского самолета Роммеля на маленькой взлетно-посадочной полосе Ставки фюрера под Летцен-Растенбургом едва не закончилось авиакатастрофой. Пилот посадил скоростной самолет не на ту полосу и в последнее мгновение свернул на боковую рулежную дорожку. Он укротил машину в нескольких метрах от забора перед глубоким оврагом — прокатись самолет еще немного, и вся эта история закончилась бы трагически. На этом же самом месте при посадке на аэродром «Волчьего логова» (такое кодовое название носила штаб-квартира фюрера) незадолго до этого погиб министр вооружения Фриц Тодт. Поздно вечером состоялась первая встреча Роммеля и Гитлера в присутствии Кейтеля, Йодля, Шмундта, нескольких адъютантов фюрера и Вестфаля, сопровождавшего генерал-оберста во время поездки в Европу. В неофициальной обстановке Гитлер вручил ему «Мечи» к «Дубовым листьям» «Рыцарского креста» — в ответ Роммель произнес импровизированную речь.

Роммель особо подчеркнул, что подготовку к отражению британского удара приходится проводить на фоне возросшей угрозы со стороны Мальты, и для обеспечения бесперебойного подвоза снаряжения эту проблему необходимо решить раз и навсегда. Он предложил альтернативный план: 1. Корпус защищает укрепрайон Тмими, как этого требуют Гитлер и Муссолини, и немедленно захватывает Мальту с использованием всех итальянских резервов и при поддержке 2-го воздушного флота Кессельринга. В результате бомбардировок большинство островных аэродромов уже выведены из строя, и в настоящий момент противник использует от 30 до 60 истребителей, укрывающихся в подземных ангарах. 2. Вермахт оставляет Мальту в покое и при поддержке авиации наносит удар в направлении крепости Тобрук. Если удастся захватить крепость штурмом, то одним выстрелом будут убиты два зайца: во-первых, положительно решится вопрос со снабжением, потому что не будет необходимости использовать Триполи как основной порт; во-вторых, крепость послужит прекрасным опорным пунктом во время будущего наступления британцев поздней осенью.

Гитлер всячески избегал дать объективную оценку плану Роммеля и расспрашивал генерала о британском вооружении, в частности его интересовала легкая 82-мм полевая пушка. «Африканцы» терпеливо ждали, когда же разговор вернется к интересующей их проблеме — но тщетно… Совещание подошло к концу, и Гитлер обещал вернуться к этой теме на следующий день.

Во время ужина Роммель сидел рядом с Гитлером. За приставным столом сидели сопровождавший Роммеля офицер, Борман, Гиммлер, Белов и Энгель. Присутствовали Кейтель, Йодль, Дитрих и лечащий врач Гитлера Морелл. Внезапно все разговоры в столовой перекрыли громкие выкрики Гитлера. Воцарилось напряженное молчание, и все отчетливо услышали, как, не стесняясь в выражениях, Гитлер ругает Черчилля самыми последними словами: «Я еще покажу этой грязной свинье, этому вечно пьяному мерзавцу…». Майор Энгель слегка наклонился вперед и произнес: «Господа, пожалуйста, не нервничайте и не удивляйтесь. Мы к этому уже привыкли — почти каждый раз одна и та же история. Теперь раз уж он завелся, то его не остановишь…»

В ответ на критику в адрес «империи фашизма» пресс-секретарь рейха, доктор Отто Дитрих, вспоминая о втором визите фюрера в Италию, высказал несколько удивительно нелогичных замечаний:

— Мне импонирует Италия. Это воистину великая держава. Я сразу же представляю себе десятки подводных лодок, которые стоят у пирсов Неаполя и готовы по первому же приказу погрузиться под воду и отправиться в бой. Это прекрасное зрелище, скажу я вам. Все отлажено как часовой механизм…

Дитрих был похож на неуспевающего по «логике» студента, который побывал на военном параде, а потом в весьма приятном обществе отобедал в модном ресторане, делая из всего этого вывод — раз еда была изысканной, а общество милейшим, значит… армия сильна как никогда!

Потом наступила очередь Гиммлера, который с воодушевлением рассуждал об Индии и утверждал, что «там достаточно только поднести спичку — и вся страна вспыхнет в очистительном огне, в котором сгорят все прежние завоевания британской империи». Он беспечно выдвигал одну фантастическую идею за другой, а несколько позже это подвигло рейхсфюрера к попытке создания индийского легиона Ваффен СС.

В этот же день Роммель был вызван на вечернее совещание к Адольфу Гитлеру. Когда поздно ночью он вернулся в домик для гостей, с нетерпением поджидавший его возвращения Вестфаль спросил: «Ну что, решили что-нибудь по африканским делам?» — «Нет, — отстраненно ответил генерал — мы обсуждали личные вопросы. Я надеюсь на завтрашний день…»

Роммель был огорчен и расстроен безрезультатными попытками воззвать к здравому смыслу Гитлера. Он был ошеломлен некомпетентностью окружавших фюрера «военных советников» и отказывался понимать, как можно настолько поверхностно подходить к решению жизненно важных для Германии военных проблем. Роммель пытался связаться с Герингом — рейхсмаршалом люфтваффе и по логике вещей заинтересованным в успехе человеком, — но и эти попытки закончились ничем. Геринг всячески избегал Роммеля, а когда единственная встреча все же состоялась, маршал категорически отказался выслушать мнение опытного боевого командира о возможностях применения авиации в условиях пустыни.

Последней надеждой стало назначенное на следующий день совещание в фюрербункере. Но и на этот раз Роммелю не удалось получить четких и ясных ответов на поставленные вопросы — только туманные обещания. Когда после утреннего совещания у Гитлера Вестфаль поинтересовался, чего же все-таки удалось добиться, глубоко разочарованный Роммель ответил:

— Чего я добился? Фюрер пожелал нам удачи, но мне так и не удалось добиться от него ничего определенного. «Обсудите все вопросы с дуче» — эти слова фюрера, наверное, единственное, что мы приобрели…

Роммель часто вспоминал пророческие слова генерал-оберста Гальдера. Во время обсуждения перспектив африканской кампании тогдашний начальник Генерального штаба, намекая на грядущие осложнения на Восточном фронте, произнес:

— Роммель, вы защищаете уже проигранные позиции…

На обратном пути Роммель повторно встретился с Муссолини. Эта встреча принесла ровно столько же, сколько и полет в Растенбург. Кортеж автомобилей проследовал мимо почетного караула фашистской милиции и по заполненным ликующими толпами римлян улицам направился к правительственному аэродрому. Сидя в салоне роскошного лимузина дуче, Ром-мель сквозь зубы произнес:

— Эти люди даже не пытаются выполнить то, что обещают сделать…

Несолоно хлебавши Роммель возвращался в Африку.

Этот безрезультатный двухдневный визит в Ставку впервые поставил генерал-оберста перед необходимостью пересмотреть свое отношение к Адольфу Гитлеру. Искреннее недоумение сменилось охлаждением, а разочарование — недоверием. Простой и в чем-то даже прямолинейный Роммель всегда безоговорочно доверял «Верховному главнокомандованию», потому что честь, верность и исполнительность всегда были отличительными чертами его солдатской натуры. Теперь он с удивлением почувствовал, что не испытывает, как это бывало раньше, слепого доверия к словам фюрера.

ТРИУМФ, ПОРОЖДЕННЫЙ ОТЧАЯНИЕМ

День за днем проходили в ожидании приказа из штаб-квартиры фюрера. Одна за другой уходили радиограммы в Ставку, но все они так и оставались без ответа. Сейчас Гитлера больше занимали проблемы Восточного фронта — время победных реляций о захваченных территориях и лживой информации об уничтоженных советских армиях подошло к концу. Роммель так и не получил две обещанные танковые дивизии. Сбывались его самые мрачные прогнозы: на фоне тотального усиления британского военного присутствия в Африке его корпус начинал испытывать все большие затруднения со снабжением по мере окончательного превращения вверенного ему участка фронта во второстепенный. Роммель пристально наблюдал за усилением британских частей. Без подхода свежих дивизий немцы не только не могли атаковать Тобрук, но и вряд ли сумели бы выстоять в долговременных оборонительных сражениях. Роммель принял решение оставить Киренаику, прежде чем это его вынудят сделать английские войска, но сохранить Африканский корпус в состоянии относительной боеготовности.

Итальянский офицер связи рапортовал о принятом решении в Рим, и Муссолини патетически воскликнул:

— Империя стоит и падет вместе с Киренаикой…

Впрочем, дуче немедленно развил бурную деятельность и пожаловался в Берлин, чтобы оказать давление на Роммеля и с помощью Гитлера заставить немцев до последнего человека сражаться в укрепрайоне Тмими. Так чисто тактический вопрос перешел из военной категории в сферу политиканства. Гитлер продолжал упорно придерживаться своего принципа «ни пяди земли без боя» и исключительно по политическим соображениям запретил Роммелю уходить из Киренаики даже в случае широкомасштабного британского наступления. Тем временем Геринг и люфтваффе провалили операцию на Мальте.

Таким тяжелым ударом по Африканскому корпусу закончился разлад между политическим и военным руководством «Третьего рейха». Гитлер так и не вынес обоснованного решения, а среди его военных советников не нашлось ни одного мужественного человека, который бы выступил против порочной практики оплаты политических счетов обанкротившегося римского диктатора жизнями германских солдат. В этой безвыходной ситуации Роммель решился провести необыкновенно дерзкую операцию — неожиданным ударом по врагу он решил предвосхитить готовое вот-вот начаться наступление англичан и спутать им все карты.

На этот раз соотношение сил и недостаточное количество немецких танков не позволяли всерьез рассматривать вопрос взятия Тобрука. Учитывая сложное положение его армии, решение этой проблемы было решено отложить до лучших времен.

Взятие Тобрука и триумфальный поход в Египет заняли достойное место в военной истории — после Дюнкерка это был второй по силе удар, до основания потрясший всю Британскую империю. Эта операция была проведена в лучших традициях его полководческого таланта. И хотя я не ставил перед собой цели во всех подробностях рассказать о тех героических неделях июня и июля 1942 года, пусть за немецкого генерала выскажутся его британские оппоненты, и в первую очередь Алан Мурхед:

— 26 мая 1942 года Роммель провел свой типичный отвлекающий маневр: в то время, пока штурмовые подразделения имитировали фронтальный штурм Эль-Газали, Роммель совершил стокилометровый марш-бросок на юг. Вдоль британских минных полей он вышел в открытую пустыню в районе Бир-Хакейма, потом повернул на север и через Эль-Адем глубоко проник в расположение британских войск. Несколько часов в тылу царила полная неразбериха. В ходе наступления немцы смели множество изолированных британских соединений и уничтожили несколько идущих по пустыне без сопровождения транспортных колонн. Никто не знал, откуда они взялись и какими силами располагают. Войска забаррикадировались в фортах и открывали огонь по всему, что движется. К полудню стало ясно, что обошли защитные рубежи и прорвались в тыл нашей армии минимум 400 танков и несколько артдивизионов противника. Всю ночь Роммель гонял по пустыне грузовики, пускал сигнальные ракеты и устраивал стрельбу, стараясь создать впечатление масштабности действий и своей военной мощи. Даже штаб-квартира командующего фронтом Ричи в Джамбуте оказалась под угрозой. Войсковые части укрылись за крепостными стенами Тобрука и Эль-Адема.

В результате двухдневных танковых баталий в ходе сражения наметился перелом. На новых британских танках оказалась более толстая броня, поэтому танковые орудия немцев не наносили им практически никакого ущерба. Но самым неприятным сюрпризом для Роммеля оказалась новейшая противотанковая пушка англичан.

— 75-миллиметровые фанаты с взрывателем ударного действия падали на головы немцев. Наши пушки били с такого расстояния, что находились практически вне досягаемости орудий противника. Новые британские противотанковые пушки открыли плотный деморализующий и результативный огонь по врагу. Это было нечто новое — ив самом начале немцы были просто ошеломлены. Прошлой зимой мы и противник использовали тактику мобильных соединений, а теперь все сводилось к артиллерийской дуэли — польку сменил менуэт! В эфире раздались нервные требования немецких командиров срочно перебросить на поле боя батареи 88-мм орудий. Немцы были вынуждены срочно вывести танки из боя и отвести их в укрытия — теперь их танки могли вести только беспокоящий и заградительный огонь. И танки, и противотанковые орудия стреляли теперь с постоянных позиций. Немецкие 88-мм и танки «Марк-4» против американских «Грантов» и «шестифунтовок» — это напоминало классическое позиционное сражение. Все попытки Роммеля контратаковать закончились ничем, и он был вынужден уступить. Обе стороны понесли жесточайшие потери — у нас они были даже выше, чем у немцев. Если бы пал Найтсбридж, то Роммель даже и сейчас смог бы спасти ситуацию, но он держался. День и ночь над немецкими позициями кружили королевские ВВС и бомбили, бомбили, бомбили…

Роммель отдал приказ отступать. Но он не мог вернуться по своим следам через Бир-Хакейм, потому что теперь вся территория контролировалась британскими войсками. Самый короткий путь через оборонительные линии Эль-Газали прикрывали минные поля — и Роммель отдал приказ своим саперам разминировать проходы…

…Миля за милей немцы уходили на запад, ведя тяжелые арьергардные бои. Они без боя сдали Сиди-Резег, обошли Эль-Адем и отступили от побережья у крепости Тобрук…

Роммель действительно оказался в тяжелом положении: его отряд был прижат к минным полям и со всех сторон окружен британскими войсками. Англичане все туже затягивали удавку и палили по немцам из орудий всех калибров. Ричи отправлял победные донесения в Каир и радировал в Лондон, что он «посадил Роммеля в бутылку» и теперь осталось только «вытряхнуть» из нее генерала.

Саперы Роммеля все-таки пробили бреши в многолинейных минных полях британцев. А после того, как немцы смогли наладить подвоз боеприпасов и продовольствия, уничтожить несколько опорных пунктов и подавить сопротивление защищавших Бир-Хакейм французских волонтеров полковника Кенига, Роммелю удалось поймать капризную птицу удачи. Я принимал участие в осаде Бир-Хакейма и готов засвидетельствовать, что герои-добровольцы из Франции сражались как дьяволы. Все, что написал о них британец Алан Мурхед, — это истинная правда и дань уважения их ратному подвигу:

— …Во время этого кризиса в пустыне все мы ощутили, что боевой дух французских солдат времен 1-й мировой войны жив! Солнце Вердена взошло над защитниками Бир-Хакейма. Железная дисциплина сплотила стоявших насмерть под Найтсбриджем британских гвардейцев; их французские братья по оружию сражались с присущими только им храбростью, жесткостью и элегантностью. Над крепостью гордо реял покрытый пылью и пробитый пулями французский «Триколор». Эти герои искупили вину капитулировавшей Франции. Каждый солдат многонациональной 8-й армии гордился французами и их беспримерным подвигом…

…Последствия поражения были катастрофическими — линия обороны под Эль-Газалью была рассечена на две части, а наши оборонительные построения на побережье стали напоминать прямоугольник с Тобруком, Газалью, Найтсбриджем и Эль-Адемом по углам — не самая удачная позиция. Последним препятствием на пути воспрянувшего Роммеля были британские танки, поэтому он бросил в бой все до последнего резервы. Немецкий полководец применил давно опробованную тактику, секрет которой он открыл одному попавшему в плен британскому генералу: «Мне все равно, сколько у вас танков, до тех пор, пока они не сжаты в один бронированный кулак. Я буду уничтожать их поодиночке, как с успехом делал это до сих пор!»

Вне всякого сомнения, Ричи прозевал свой звездный час. А когда он выпустил немецкого главнокомандующего на оперативный простор, то никто и ничто не могло остановить Роммеля. Он снова поставил на карту все, но и на этот раз переиграл противника. Уже в ближайшие несколько дней под угрозой танковых «клещей» и ударов с тыла британцы должны были начать массовое отступление из еще удерживаемых фортов в пустыне и Эль-Газали. Эту победу ему принесли жесткое следование оперативному плану, личное участие в боевых операциях и сверхбыстрая реакция.

— У Ричи не оставалось выбора, и он мог отдать только один приказ — отступать, отступать из Эль-Газали пока не поздно. Максимум, на что он мог рассчитывать в этой ситуации, это попытаться удержать Тобрук. Согласно первому плану, британцы захватывали и контролировали сухопутный коридор с востока к крепости. Было принято решение о нецелесообразности использования транспортного флота, поскольку сразу же возникал вопрос боевого охранения морских конвоев. Если бы Роммелю удалось перерезать сухопутные коммуникации, тогда в действие должен был вступить второй план: осажденный гарнизон Тобрука ведет оборонительные бои, а английские войска на египетской границе производят передислокацию и примерно через месяц деблокируют крепость в ходе наступления. Нужно было действовать и действовать быстро, даже если реально осуществимым был только второй план. Засучив рукава, невзирая на растерянность и смятение, на большое число раненых и убитых, на потерянную технику и уничтоженные коммуникационные линии — британские генералы взялись за работу. Эта ночь была самой тяжелой за два военных года в песках…

…К 16 июня все британские укрепления западнее Тобрука были либо захвачены немцами, либо возникла непосредственная угроза их захвата. Английская линия обороны была прорвана на многих направлениях, и Роммель одерживал одну победу за другой. Героическими усилиями удалось на несколько дней задержать противника у Акромы, но пала и она. Южнее Тобрука держался один Эль-Адем. Роммель не терял ни минуты: его танки накатывались волна за волной на защитников форта. Укрепление располагалось на господствующей высоте, и гарнизон индусов мужественно оборонял позиции под непрерывной бомбежкой немецкой авиации. В конце концов и они были вынуждены отступить — вначале в Сиди-Резег, а потом под защиту крепостных степ Тобрука. К 18 июня положение еще более ухудшилось. Немцы бросили в бой моторизованные части и взяли штурмом Сиди-Резег и Эль-Дуда. Путь к морю был свободен. На побережье продолжали чего-то ждать несколько уцелевших британских танков — одни экипажи по незнанию, другие от растерянности, а третьи, чтобы принять свой последний бой. Только считанным единицам удалось прорваться — остальные были уничтожены или захвачены. Ричи и его штаб-квартира едва успели эвакуироваться из Джамбута — через несколько часов туда вошли немцы. Рухнула последняя надежда удержать коридор и организовать снабжение осажденного Тобрука. Крепость была отрезана и, судя по всему, обречена.

В то время пока Ричи откатывался на восток, Роммель крепко держал за руку богиню удачи Фортуну — он обрушился всей мощью своей поредевшей армии на Тобрук. Ему потребовалось всего лишь несколько часов, чтобы добиться сенсационного успеха на том самом месте, где в прошлом году он неделями вел жестокие и кровопролитные бои и дважды безрезультатно пытался овладеть крепостью.

— Роммель не терял ни мгновения. Ему нужно было развивать свой успех, пока британцы не пришли в себя после жестокого поражения в открытой пустыне. Как нож сквозь масло он прошел через юго-восточный пояс обороны, а затем дальше к Сиди-Резегу и Эль-Дуде. Врагу удалось необыкновенно быстро перегруппироваться и атаковать — это был шедевр воинской организованности и организации. В ходе наступления немцы продемонстрировали свою гениальную тактику, воинскую дисциплину и скорость — то, чем они пренебрегали во время недавнего отступления.

Потом пробил последний час Тобрука. Казалось, что «Штукас» на какое-то мгновение замирают над фронтом заградительного огня зенитных батарей, а потом в стремительном пике обрушиваются вниз, но не на крепость, а на минные поля на юго-востоке. Бомбы сыпались как горох, оставляя глубокие кратеры на месте оглушительного взрыва. Те, которые опускались точно в цель, вызывали детонацию десятков мин. Немецкие саперы ползли вперед и извлекали из песка неразорвавшиеся мины. Вскоре был проделан проход. Тогда на горизонте, со стороны Эль-Дуды показалось облако пыли: через разминированный коридор в прорыв пошли немецкие танки. Прикрывая друг друга огнем башенных орудий, они прорвались внутрь внешнего кольца обороны и остановились. Потом поднялась в атаку первая волна немецкой пехоты, за ней вторая, третья… Уже к полудню все было решено: крепостные ворота были разбиты и враг штурмовал крепость. Британские танки горели, пехота по обе стороны кольца обороны была разбита, и солдаты тысячами сдавались в плен. В брешь под Эль-Дудой просачивалось все больше и больше немецких подразделений. Тобрук был окончательно обречен. Роммель целиком и полностью контролировал ситуацию. Генерал Клоппер, комендант крепости, радировал Ричи, что положение безнадежно и он будет пытаться пробиться на запад. Ричи не оставалось ничего другого, кроме как согласиться с генералом и дать приказ к отступлению. Потом рация надолго замолчала, и остатки 8-й армии замерли в бессильном ожидании самых плохих известий из крепости. Наконец, пришло последнее, короткое и недвусмысленное донесение Клоппера: «Слишком поздно. У меня не осталось ни одной машины на ходу. Попытаюсь продержаться еще немного, хотя бы до тех пор, пока мы не уничтожим все сколько-нибудь ценное в крепости». Это была последняя радиограмма из осажденной крепости. Когда военный корабль получает пробоину и идет ко дну, какое-то время береговые радисты еще могут услышать невнятные потусторонние звуки, а потом все растворяется в мире безмолвия. Так и отрезанный от всего мира Тобрук испил до дна горькую чашу своей судьбы.

Вечером 20 июня, вопреки всем прогнозам и ожиданиям ошеломленного мира, пал Тобрук, самая укрепленная крепость Африки. Все Соединенное королевство пребывало в шоке. Генерал Клоппер и 35 000 британских солдат попали в плен — и опять имя генерала Роммеля появилось на первых страницах газет всего мира.

Глава 4.

 

ХАРИЗМА[16]

БИР-ХАКЕИМ

В феврале 1942 года по заданию редакции я отправился в Северную Африку, к Роммелю. Штаб-квартира командующего Африканским корпусом располагалась тогда у укрепрайона Тмими. Я застал генерала в канун подготовки наступления на Тобрук. Во время многочисленных поездок к линии фронта мне довелось ближе узнать этого удивительного человека. Его человеческие качества и полководческий талант, чувство пустыни и почти сверхчеловеческая работоспособность, простота и неприхотливость произвели на меня неизгладимое впечатление. Пожалуй, характеристика, которую Алан Мурхед дал английскому оппоненту немецкого полководца, генералу Очинлеку, вполне подошла бы и Эрвину Роммелю:

— Очинлек был аскетом. У него не было того, что принято называть личной жизнью. Он был очень серьезным человеком, несмотря на врожденную любезность и развитое чувство юмора. Всепоглощающей страстью его жизни была армия. Его не интересовало ничего, кроме войны. Он не курил. Генерал и на минуту не мог позволить себе расслабиться.

Мне довелось видеть Роммеля — мыслителя, застывшего в раздумьях над штабной картой, и Роммеля — бойца, безудержно устремляющегося в самую гущу сражения. По долгу службы у меня было много фронтовых журналистских встреч — от командира роты до командира дивизии и выше; была возможность сравнить Роммеля с другими военачальниками вермахта. Никогда — ни раньше, ни позже — я не встречал человека такой глубины, масштабности и личного обаяния. Такие люди всегда лидеры, всегда «во главе» — да он и был кумиром Африканского корпуса.

Хорошо помню то восхищение и преклонение перед личностью Роммеля, которые испытывали все мы — наши друзья и противники — после взятия форта Бир-Хакейм. 11 июня 1942 года я отправил в редакцию репортаж с фронта:

— Захват форта Бир-Хакейм — это заслуга, принадлежащая исключительно Роммелю. После двух выигранных «мешков», когда противник значительно превосходил нас в танках и артиллерии, Роммель почувствовал усилившееся давление на юге. Командующий танковой армией «Африка» молниеносно перегруппировал свои силы палевом фланге у Бир-Хакейма, подтянул к форту с юга, востока и запада танко-разведывательные подразделения, а сам ударил с севера, замыкая кольцо вокруг голлистских[17]дивизий.

Час от часу оно сжималось все плотнее, окончательно перекрыв для неприятеля и так почти иссякший ручеек снабжения. Роммель был настроен самым решительным образом, но послал парламентера на позиции «французских добровольцев», чтобы избежать ненужного кровопролития. Французы отказались капитулировать и выбрали бессмысленный и безнадежный бой. Помощи им было ждать неоткуда — все попытки британцев деблокировать форт ударами с востока и юга закончились безрезультатно. Роммель спешил, чтобы не позволить противнику перейти к более активным действиям и сэкономить силы для будущих операций. В этот момент он сам возглавил штурмовую группу, выкуривающую противника из укреплений на северных подступах к форту. В эти решающие дни он не уходил с передовой. Роммель разъезжал по позициям в легком бронетранспортере, который в лучшем случае мог защитить от осколков и пуль, выпущенных из стрелкового оружия. Он исколесил весь передний край под артиллерийским огнем, бомбежкой и охотившимися за одиночными машинами штурмовиками британских ВВС. Он сам находил слабые места в обороне противника, намечал стрелковые и артиллерийские позиции, указывал саперам танкоопасные направления, перебрасывал осадную артиллерию. Нам, сопровождавшим его журналистам, казалось, что он все время в пути. Его НП был оборудован на переднем крае — генерал не испытывал ни малейшего неудобства в своем командирском танке, занимавшем артпозицию за первой же линией немецкой обороны. Не выпуская из рук бинокля, он пристально осматривал вражеский передний край и, непреклонно следуя своему плану, бросал в атаку одну штурмовую группу за другой. Вместе с немецкими пехотинцами в бой шли два батальона итальянской дивизии «Триест». Он подбадривал итальянцев их боевым кличем «Avanti»[18]— и силы бойцов удваивались, потому что в бой их вел победитель многих сражений в пустыне. Когда через две недели жестоких боев уже не осталось никаких сил, а нужно было идти и идти вперед под сводящим с ума солнцем, по простреливаемой со всех сторон пустыне, Роммель личным примером увлекал солдат за собой. Когда на рассвете саперы проложили первый проход в минных полях, то уже через несколько минут там был бронетранспортер генерала, возглавившего прорыв пехоты. Он дождался подхода полевой и зенитной артиллерии, сам наметил позиции и указал цели…

…Над фортом Бир-Хакейм развевается наше знамя. В результате этой победы мы вплотную продвинулись к южному флангу стокилометрового «оборонительного вала» британцев от Эль-Газали до Бир-Хакейма. Десятки пустынных фортов, минные поля и укрепления превращают этот район в мощный узел обороны. Если до сих пор война в пустыне чем-то напоминала морское сражение, то теперь она будет развиваться по строгим классическим канонам. Система «преодоления вражеского предполья и ликвидация сопротивления противника в предмостном или полевом укреплении» прекрасно известна Роммелю как бывшему опытному преподавателю тактики в военных училищах Германии. У него есть все шансы разыграть и выиграть классическое «ретро» — сражение…

При взятии Тобрука Роммель еще чаще оказывался в первых рядах атакующих, чем при штурме Бир-Хакейма. Победная волна успеха вознесла его на самую вершину военного руководства «Третьего рейха» и сделала самым молодым генерал-фельдмаршалом вермахта.

ПОРТРЕТ НА ФОНЕ ТОБРУКА

Наверное, ни один немецкий или итальянский солдат, из тех, кто 20 июня 1942 года принимал участие в штурме Тобрука, не скажет нам сегодня, где конкретно был генерал во время атаки. Роммель был везде! Он как молния перемещался по всему полю боя, требовал действовать быстро и еще быстрее и тщательно контролировал неукоснительное, поэтапное выполнение разработанного еще в 1941 году плана штурма крепости, сорванного тогда неожиданным наступлением Очинлека. Сразу же после боя я отправил в редакцию репортаж, в котором по горячим следам описал взятие крепости и рассказал читателям о выдающемся вкладе в победу немецкого оружия генерала Роммеля:

— Ночь на 20 июня была наполнена старым как мир грозным гулом идущей навстречу врагу армии. Сотни колес шуршали по брусчатке покрытого пылью веков старинного торгового тракта. Восточнее по Виа-Бальбио шли танковые дивизии. В призрачном свете луны скрывалась за барханами главная тайна сегодняшней ночи: скрытное выдвижение на позиции штурмовых соединений Африканского корпуса. Еще днем казалось, что непосредственная угроза пограничному бастиону миновала, и «томми»[19]с облегчением переводили дух, утирая кровавый пот с лица.

Роммель только имитировал отступление, а англичане с удовольствием проглотили наживку. Это была одна из самых молниеносных операций немецкого полководца: по непредусмотренному врагом плану, в самое последнее мгновение он взметнул бронированные кулаки над самой сильной крепостью Африки. Автоколонны постепенно сосредоточились во внутреннем кольце между рокадной дорогой и первой, внешней линией обороны Тобрука. Тысячи машин развернулись под покровом ночи на запад, к египетской границе и ждали только пробуждения нового дня, чтобы безудержной лавиной обрушиться на врага. Даже жаворонки не успели подняться над чахлыми побегами верблюжьей колючки и вознести величальную песню пробуждающемуся на востоке светилу, а наши саперы и пехотинцы уже заняли позиции перед заграждениями из колючей проволоки, опоясывающими расположенные в шахматном порядке бастионы противника. Гармонию нарождающегося дня нарушил угрожающий рев двигателей полусотни «Штукас», пронзительным аккордом взорвавших предрассветную тишину. Сотни тяжелых бомб зажгли адский огонь уничтожения, над первой линией обороны противника выросли свинцовые грибы разрывов. От залпа тысячи орудий содрогнулась земля — под непроницаемой завесой из стали и огня саперы и пехотинцы пошли вперед. Уже в наших руках первая линия полевых укреплений англичан, уже, шатаясь от потрясения и контузии, бредут в тыл первые колонны военнопленных, уже саперы расширили проходы в минных полях для неудержимым потоком хлынувших в пробитые бреши штурмовых батальонов Роммеля.

…Удивительное ощущение — оказаться в глубине оборонительных порядков англичан. Ширина участка вклинивания не достигала и пяти километров, но ни один британский солдат не оказывал нам здесь сопротивления. Мы остановились у глубокого противотанкового рва, который по замыслу «томми» должен был преградить путь тяжелой бронетехнике. Но это была не самая сложная задача для наших инженерно-саперных рот. Через препятствие перебросили разборные настилы, и немецкие саперы быстро установили опоры и укрепили их песком и камнем. Меньше чем через час загорелись сигнальные огни — работа завершена — и тяжелые танки в яростном броске еще глубже вгрызлись в кровоточащую рану британской обороны.

Когда Роммель, не раз возглавлявший штурмовые колонны своей армии, оказался во внутреннем кольце обороны крепости, атакующий порыв немцев стал неудержим. Даже на закоренелых скептиков положительно действовала его непоколебимая уверенность в окончательной победе над врагом — еще в 11 утра он во всеуслышание заявил: «Солдаты, сегодня мы увенчаем наш ратный труд захватом крепости Тобрук».

Мимо наших машин потянулись в глубокий тыл колонны из сотен военнопленных. Британцев потрясло неожиданное появление противника в считавшейся неприступной крепости. Да мы и сами окончательно поверили в то, что нам удалось сделать, только через два часа, когда выбили противника со второй линии обороны и впервые увидели внизу под нашими ногами город и гавань Тобрука. Тяжелая артиллерия открыла огонь по портовым сооружениям крепости, а наши танки вели дуэль с зенитными батареями противника — англичане вяло огрызались в западной части крепости, севернее порта, но уже очень скоро были подавлены и последние очаги сопротивления.

Мы добрались до колоссальных крепостных складов с продовольствием. Открываем банки с ананасовым соком и на ходу утоляем жажду. Консервированное молоко, говяжья тушенка, мясные консервы, сигареты — все, что душе угодно! Склады такие огромные, что наши интендантские службы потратят не одну неделю, чтобы вывезти захваченные трофеи. «Томми» настолько не сомневались в неприступности Тобрука, что в расчете на будущие операции накопили здесь припасов на целую армию.

Восточная часть крепости была в наших руках, а на западе-в районе аэродрома, форта Пиластрино и в направлении Рас-Мадауара — отчаянное сопротивление наступавшим немецким подразделениям оказывали южноафриканцы и индусы. Мы взяли штурмом все ключевые позиции в крепости и в порту, а все остальное смешают с песком наши орудия. Очень важно, что нам удалось захватить все запасы пресной воды — без нее не выстоит в пустыне ни одно даже самое совершенное фортификационное сооружение с телефонами и радио.

…Смеркается, но светло как днем от охвативших город пожарищ. Наши механики придирчиво копаются в двигателях сотен брошенных противником машин — и вот уже они присоединяются к бесконечному обозу немецкой армии, и без того причудливо расцвеченному трофейной техникой, захваченной нами за четыре недели наступления. Самые удачливые «защитники» Тобрука бегут без оглядки на восток. Остальных собирают на развилке дорог за Эль-Адсмом — их тысячи и тысячи. Отблеск далеких пожарищ играет на их изможденных лицах, и они растворяются в безмолвии ночи. Бой закончился, Тобрук взят. Роммель знал силу и слабость крепости лучше, чем ее защитники. Он нашел ахиллесову пяту обороны англичан и нанес внезапный удар, противостоять которому они не смогли, несмотря на всю мощь и неприступность фортификационных сооружений… Эта ночь застала Роммеля на перекрестке безымянных африканских дорог. Здесь и остановились на ночлег несколько штабных автомобилей и его мобильный КП. Вместе со своим исполняющим обязанности начальника штаба оберстом Байерляйном генерал сидит за столом в штабном фургоне. Меню этого импровизированного ужина при свечах получилось праздничным благодаря богатым запасам продовольственных складов генерала Ричи: консервированные омары, ананасы из Австралии и старое доброе пиво «Черная лошадь», проделавшее долгий путь из канадского Монреаля в Африку. Причудливая игра света и тени постоянно меняет выражение его скульптурной лепки лица. Человек, о котором завтра заговорит весь мир, спокоен. Только сверкающие глаза выдают всю невысказанную радость свершения: «Такие победы одерживает не полководец, а его армия. Причем такая армия, которая не боится взвалить на свои плечи тяготы, лишения и смерть. Я восхищен моими солдатами и благодарю их за все».

…Ночью и в первой половине дня в воскресенье 21 июня были подавлены последние локальные очаги сопротивления британцев. Над акваторией гавани, над городом и его окрестностями непрерывно кружили наши самолеты. Ни одного выстрела не было произведено со стороны все еще удерживаемых британцами позиций в западной части крепости. Их гарнизоны приступили к обсуждению условий почетной капитуляции — события прошедшей ночи убедили британцев в том, что дальнейшее сопротивление бесполезно и все попытки продолжить борьбу повлекут страшные потери для обороняющейся стороны.

Считавшаяся неприступной крепость Тобрук пала после семи дней жестоких и кровопролитных боев. Роммель и его чудо-солдаты одержали свою самую большую победу в Африке. Но вся борьба была еще впереди, и некогда было почивать на лаврах. В этот же день немецкие дивизии отправились на «зачистку» территорий справа и слева от участка вклинивания. Роммель готовился к новому удару в направлении ливийско-египетской границы… Столбы черного дыма возносились над горящими бензохранилищами англичан и растворялись в бездонном небе. Так без следа исчезало возложенное на погребальный костер былое военное могущество Британской империи…

Обычно хладнокровные британцы испытали настоящий шок. Об охватившей все Содружество панике и об историческом значении победы Роммеля в песках Африки поведал своим читателям английский журналист Алан Мурхед:

— Только теперь нам открылась вся глубина разверзшейся пропасти. Когда стали поступать первые тревожные известия из Тобрука, Черчилль встречался с Рузвельтом в Вашингтоне. Падение Тобрука ставило под угрозу полного коллапса всю ближневосточную группировку англичан. Это была самая крупная неудача союзников после падения Франции. Три года подряд Британская империя отправляла на Ближний Восток все «лишние» войска, пушки и танки. Только здесь они открыли настоящий фронт против врага. Падение Египта могло повлечь за собой череду катастрофических последствий. Англия как бы заново пережила самые «черные дни своей истории» после поражения в воздушных битвах 1940 года. Падение Египта неизбежно повлечет за собой и потерю Мальты — так рухнет взлелеянное империей господство в Средиземноморье…

Победа Роммеля под Тобруком была сродни гениальному озарению, но по суровым законам войны в пустыне она же несла в себе зловещее семя грядущего поражения: любое значительное продвижение вперед каралось растягиванием коммуникационных линий, а отход от операционных баз делал невозможным своевременную замену выдохшихся дивизий и изношенной техники.

Глава 5.

 

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ПРИЕМ У ГИТЛЕРА

Эрвин Роммель был не только выдающимся, но и современным генералом. Он обращался с «лейкой» как профессиональный фоторепортер и прекрасно представлял себе истинную мощь теневых кабинетов власти XX века — радио и прессы. Роммель умело использовал эти подспудные силы в интересах дела, которому служил, отдавая себе отчет в том, какую всеобъемлющую роль в жизни общества играет война и какое значение приобретает сформированное средствами массовой информации общественное мнение. Он избегал популярности и чуждался плебейского тщеславия, но, как и всякий человек действия, генерал гордился плодами своего ратного труда. Журналисты, фото- и кинорепортеры не могли пожаловаться на отсутствие «паблисити»[20], а открытость, мужество и кураж Роммеля делали его идеальным героем их многочисленных репортажей.

Я уже упоминал о том, что Роммель мастерски использовал психологический фактор и еще перед началом африканского похода допускал утечку информации о «прекрасно налаженной системе снабжения и мощи Африканского корпуса». Так, сразу же после высадки в Триполи Роммель распространил слухи о своей мощной танковой группировке и «подкрепил» их хорошо известными «танками Роммеля» — картонными макетами, установленными на «Фольксвагены». Эти «картонные дивизии» смертельно напугали англичан и помогли ему во время первого наступления, учитывая, что обещанного Гитлером подкрепления и техники он так никогда и не дождался.

Роммель выгодно отличался от большинства немецких генералов, панически боявшихся прессы и с каким-то суеверным ужасом относившихся ко всем журналистам. Мне были хорошо известны позиции Роммеля по этому вопросу, и в своем журналистском рвении я всегда опирался на его полную поддержку и понимание. Поэтому я воспринял как должное согласие генерала на интервью перед микрофоном сразу же после форсирования доставившего нам немало хлопот танкового рва, накануне падения Тобрука. Но даже меня удивила готовность Роммеля выполнить одну мою не совсем обычную просьбу: я искренне заявил генералу, что считаю взятие Тобрука мировой сенсацией № 1, и попросил выделить самолет для срочной отправки всех фронтовых репортажей и фотоматериалов в Берлин. Роммель сразу же понял меня, а после недолгого размышления широко улыбнулся и протянул на швабском диалекте: «Ну, я не против, берите мой курьерский».

Во второй половине дня 21 июня быстрый «Хейнкель» поднялся в воздух с аэродрома Эль-Газали, когда еще не все вражеские гарнизоны внешнего кольца обороны крепости сложили оружие и там продолжался ожесточенный бой. Самолет лег на курс Афины — Вена, и через несколько часов приземлился в столице рейха. После падения крепости не успели пройти и сутки, а я уже рассказывал на пресс-конференциях и по радио о героических событиях, участником которых мне довелось стать. Вся Германия преисполнилась ликования и оптимизма. Победа — это слово звучало в сердце каждого немца. Профессиональный долг, поддержка и помощь Роммеля привели меня в столицу, но я и представить себе не мог, что окажусь в рейхсканцелярии и буду докладывать фюреру о ходе африканской кампании. После двух пресс-конференций меня неожиданно вызвал доктор Геббельс. Он подробно расспросил меня о Роммеле и о положении наших войск в Африке. Дополнительно к подробному рапорту о боевых действиях Африканского корпуса я прямодушно рассказал рейхсминистру (с которым беседовал первый раз в жизни) о том надрыве, с каким бьются с врагом истощенные немецкие дивизии. Несмотря на все победы, они уже очень скоро исчерпают не безграничные силы без свежих резервов и хорошо налаженного снабжения. К сожалению, у Геббельса и большинства государственных деятелей в Берлине соображения здравого смысла отошли на второй план — радость, ликование и восхищение сограждан и мировой прессы заслонили перспективу. На фоне очередных успехов на Восточном фронте, где вот-вот должна была пасть мощнейшая черноморская крепость Севастополь, у высшего руководства складывалась искаженная картина военного положения Германии, исходя из реального состояния вооруженных сил рейха и запасов сырья. Огромные расстояния между базами снабжения в Германии, европейским и африканским театрами военных действий становились предпосылкой поражения вермахта в будущем. Во второй половине дня Геббельс сообщил Гитлеру о моем докладе по Северной Африке. Гитлер заинтересовался и через своего министра пропаганды пригласил меня на ужин в фюрербункер. Я был представлен рейхсляйтеру Дитриху и еще раз в течение этого дня изложил ему африканскую эпопею. Ровно в 20.00 мы вышли из здания министерства пропаганды и направились в рейхсканцелярию. Я уже пять дней не брился и даже не сменил пропитанный потом и покрытый пылью фронтовых дорог мундир. Зацикленный на пропаганде Геббельс настоял на том, чтобы я предстал перед фюрером в том же виде, в каком прибыл из Тобрука. Я с нетерпением ждал встречи с человеком, одно слово которого определяло сейчас судьбы Европы и могло решить дальнейшую участь дивизий Роммеля и всего африканского фронта.

В холле я сразу же попал в плотное кольцо приглашенных на ужин гостей. Гиммлер любезно расспрашивал меня о войне в пустыне, а гауляйтер Ханке, который был ординарцем Роммеля на Западном фронте, вспоминал подробности французской кампании. Всего собралось около двадцати человек, когда прозвучала команда: «Господа офицеры, внимание — фюрер идет!» Все встали и повернулись к дверям, откуда должен был появиться Адольф Гитлер. Геббельс представил меня, а я произнес несколько предусмотренных воинским этикетом слов. Фюрер даже не дал мне договорить до конца. Он сердечно поприветствовал меня и громко, чтобы было слышно всем окружающим, произнес: «Я только что произвел Роммеля в маршалы». Свершилось — Роммель достиг самой верхней ступени армейской иерархии и стал самым молодым маршалом вооруженных сил. Гитлер взял меня под руку и проводил к обеденному столу. Сообщения о победах в России и Африке привели его в прекрасное расположение духа — четыре часа, что я провел в рейхсканцелярии, Гитлер был энергичен и бодр.

В столовой я сидел справа от Гитлера за большим овальным столом. Справа от меня сидел доктор Лей, который за весь вечер так ни разу и не открыл рта. За ним сидели Геббельс, Дитрих, военные и несколько находившихся в это время в Берлине гауляйтеров. Слева от Гитлера сидели Шпеер, Борман, Шауб, Гиммлер и представитель Геринга, генерал Боденшац.

Уже через несколько минут мне показалась несколько странной манера ведения застольной беседы: создавалось впечатление, что ни один человек из ближайшего окружения Гитлера, включая Геббельса, не имеет собственного мнения — высказывался только Гитлер, а остальные поддакивали. Гораздо более тягостное впечатление производили лицемерное раболепие и чуть ли не византийское славословие в адрес фюрера. Гитлер с аппетитом истреблял разнообразные вегетарианские блюда: салаты, закуски из яиц, сыр — и время от времени прикладывался к большому кубку с апельсиновым соком, разбавленным чаем. Геббельс состоял при мне как нянька и выполнял обязанности то ли диктора, то ли суфлера. Уже в который раз за этот день я изложил историю взятия Тобрука.

Уже после нескольких фраз я понял, что Гитлер досконально знает все подробности быстрого прорыва и даже захвата источников воды у последнего, крутого спуска к крепости. Он прочитал удивление в моих глазах и произнес: «Да, как-то Роммель рассказал мне, как он планирует захватить Тобрук. Мой самый молодой маршал». Потом он усмехнулся и добавил: «Хитрый лис! Такие дела только ему по плечу!».

Следующие десять минут под пристальным наблюдением моих сотрапезников я сдавал самый настоящий экзамен по бортовому вооружению и бронированию британских танков. Гитлера интересовали такие детали, которые, по моему разумению, были известны далеко не каждому специалисту. Тут же всплыла в памяти сценка, разыгравшаяся на палубе посыльного судна «Кузнечик». В 1937 году мореходные качества «Кузнечика» испытывались в Северном море. Гиммлер носился с идеей совершить вместе с фюрером путешествие в исландский город Тингведлир, где по преданию сохранились артефакты древних германцев. Я поднялся на борт стоящего на рейде Рейкьявика судна и стал свидетелем конфуза морских офицеров, которых бросало то в жар, то в холод от вопросов фюрера, необыкновенно компетентного в области систем вооружения и обеспечения боевых кораблей всех стран мира.

Потом я рассказал о взятии Бир-Хакейма и о мужественном сопротивлении голлистского гарнизона под командованием хорошо известного в Германии генерала Кенига (После капитуляции он был главнокомандующим французскими оккупационными войсками в Германии.) Французы едва не сорвали нам наступление. Мало того, продержись они еще немного, и Африканский корпус был бы поставлен перед угрозой катастрофы. В этот момент прорвалась застарелая ненависть Гитлера к Франции и он разразился тирадой, которая прозвучала для меня как гром среди ясного неба:

— Вы слышите, господа! Все, что сейчас рассказал Кох, в очередной раз подтверждает мой тезис о том, что после нас французы лучшие солдаты в Европе. При соответствующей рождаемости они всегда смогут поставить под ружье сотню прекрасных дивизий. После войны нужно непременно образовать коалицию, чтобы сдерживать эту страну чисто военными методами!

Неожиданно в разговор включился Гиммлер:

— Мой фюрер, но вначале мы должны забрать у них провинции, где компактно проживает германское население… — Фландрию, Шампань.

Гитлер прореагировал мгновенно, как будто он ждал именно эту реплику:

— Да, да, мы это обязательно сделаем. Я бывал в этих краях еще во время первой мировой. Какие французы? Там испокон века живут одни германцы!

Эти слова не вызвали возражений у сидящих за столом. Я видел, как некоторые паладины Гитлера утвердительно кивали головами. Это притом, что летом 1942 года, через два года после капитуляции и заключения перемирия, официальная внешняя политика рейха к Франции Петена и Лаваля была подчеркнуто дружелюбной и добрососедской. Одновременно официальная пропаганда заявила о преодолении всех германо-французских противоречий и политике сотрудничества в рамках «новой Европы». Напомню, что все убежденные сторонники правительства Виши всегда приводили этот довод в качестве главного аргумента их лояльного отношения к Германии.

Мои размышления прервал вопрос Гитлера:

— А что там Роммель? Он собирается идти дальше?

Я сообщил, что перед моим отъездом Роммель рассказал о своих планах дойти до египетской границы и отбить наши старые укрепления под Эс-Саллумом и в проходе Хальфайя. На большее у Африканского корпуса просто не хватит сил. Гитлер никак не прореагировал на недвусмысленный намек о подкреплении.

Потом разговор вообще ушел в сторону — за столом заговорили о скандинавских проблемах и о вопросах русской кампании. Потом все прошли в правительственный кинозал, где нам продемонстрировали последний еженедельный киножурнал «События недели». Гитлер всегда предварительно редактировал текст, поэтому фильм шел без звука. За его спиной сидел адъютант и громко зачитывал комментарии к кадрам военной хроники. Гитлер постоянно прерывал его:

— Нет, нет. Здесь нужно сформулировать иначе. Наверное, так…

И он диктовал новый текст. В другом месте он требовал вырезать несколько кадров или кричал:

— Стоп. А вот здесь я бы посмотрел еще пару метров.

После киножурнала мы посмотрели технически прекрасно сделанный цветной документальный фильм о первом боевом применении тяжелых и сверхтяжелых осадных мортир в битве за Севастополь.

Из кинозала все вернулись в столовую. Обеденные принадлежности уже убрали, и на столе лежала груда корреспонденции, посвященной взятию Тобрука. Мне открылся еще один тщательно оберегаемый секрет «Третьего рейха»: оказалось, что Гитлер близорук и носит очки. Выяснилось, что в свое время даже был издан указ, категорически запрещающий фотографировать фюрера в очках! Гитлер с видимым удовольствием просматривал сообщения мировой прессы — в эту минуту он был похож на умиротворенного отца семейства, сидящего во главе уставленного вином и яствами праздничного стола. Гитлер зачитывал вслух наиболее понравившиеся ему места сидящим рядом с ним Геббельсу и пресс-секретарю рейха Дитриху. Время от времени Гитлер громко смеялся, всплескивал руками, со всего размаха бил себя ладонями по ляжкам и восклицал:

— Этот Черчилль, как он врет, как он юлит и изворачивается! Они пишут, что мы еще не взяли Тобрук. Какие лгуны!

Только около полуночи я вышел из портала рейхсканцелярии. Я смертельно устал за последнюю неделю и находился в состоянии нервного возбуждения после богатого на события вечера сегодняшнего дня. Гениальность Роммеля позволила нашей армии избежать долгой осады и десятков кровопролитных штурмов Тобрука, и я испытывал законное чувство гордости, но к нему примешивались тревожные нотки беспокойства. Лицемерное раболепие ближайших соратников Гитлера, двуличная политика руководителей рейха по отношению к Франции, недооценка противника и дилетантизм в оценке и прогнозировании мировых общественно-политических процессов — все это указывало на неизбежные сложности, с которыми Германии придется столкнуться в недалеком будущем.

Судя по всему, Гитлер не собирался усиливать африканскую группировку и перебрасывать дополнительные резервы своему новому маршалу. В начале июля я возвращался в Африку, но не вез с собой никаких обнадеживающих известий только что захватившему позиции под Аламейном Роммелю, прямо просившему меня открыто говорить в Берлине об испытываемых трудностях и тщетно ожидавшему подкрепления. Сегодня можно со всей определенностью заявить, что тогда фюрер совершил решающую стратегическую ошибку. Памятуя о страхе, который испытывали англичане перед Роммелем, Гитлер упустил свой величайший шанс потрясти до основания Британскую империю.

Глава 6.

 

УСМЕШКА СФИНКСА

ПОРАЖЕНИЕ У ВОРОТ КАИРА

Роммель стремительно пересек египетско-ливийскую границу, и логика событий требовала ни в коем случае не прекращать преследования стремительно откатывающихся на восток обескровленных остатков 8-й армии британцев. Немцы без особого труда захватили Мерса-Матрух, Фука и Эль-Даба вместе с их многочисленными армейскими складами, аэродромами и коммуникационными сооружениями. Уже 1 июля сильно потрепанные в жестоких боях немецкие части стояли в сотне километров от Александрии, под Эль-Аламейном. Призрак надвигающейся катастрофы замаячил перед англичанами: неоспоримая победа Роммеля в мгновение ока вытеснила Великобританию из западного и центрального Средиземноморья.

Английское командование даже переправило линейный корабль королевского ВМФ из сухого дока Александрии в Джибути. Теперь, кроме интернированных в порту Александрии французских военных кораблей, британцы контролировали в Средиземном море только Мальту и Гибралтар. Итальянский флот должен был бы добиться решающего превосходства над противником и одерживать одну победу за другой — но не добился и не одержал…

Обескураживающий упадок боевого духа царил в британской армии. Вот что написал Мурхед о пораженческих настроениях, охвативших английскую колонию в те далекие дни:

— Британский флот покинул Александрию. Все портовые сооружения были заминированы. Большая часть экспедиционной армии покинула город, а оставшиеся подразделения находились на казарменном положении. Командование отзывало офицеров из отпусков и командировок и отдавало приказ незамедлительно убыть в расположение своих частей. Даже в Каире был продлен комендантский час. Улицы были забиты автомобилями из Александрии и прилегающих областей, а также военными транспортами с откатывающегося фронта. Перед дверями английского консульства выстроились длинные очереди желающих получить въездную визу в Палестину. Поезда в том направлении шли переполненными. Около здания британского посольства на набережной Нила и у квартала Генерального штаба ощутимо пахло дымом — правительственные чиновники и военные сжигали секретную документацию. Под усиленной охраной в Палестину уходила одна транспортная колонна за другой. Глубокой ночью американцы начали эвакуацию своей штаб-квартиры в суданский Хартум и Асмару в итальянском Сомали. Южноафриканский женский добровольческий батальон в полном составе погрузили в поезд и отправили в южном направлении. Семьи британских военнослужащих получили указания подготовиться и ждать срочной эвакуации. Очинлек забрал у Ричи его коммандос и, наконец, отважился на вылазку в пустыню, чтобы принять командование фронтом…

В течение 1 июля Роммель безрезультатно пытался захватить хорошо укрепленные позиции англичан. Не принесли успеха и попытки обойти укрепления с юга. Видимо тогда маршал окончательно понял, что на этот раз армия исчерпала до дна свои далеко не безграничные возможности. Взятие Тобрука открыло путь на восток, и всего лишь несколько километров отделяли маршала от дельты Нила, которая перезревшим яблоком должна была упасть под гусеницы немецких танковых дивизий, но сил для нанесения последнего удара уже не оставалось. Конечной целью прорыва Африканского корпуса Роммеля был захват и блокирование зоны Суэцкого канала на стыке Африки и Азии, но Эль-Аламейн в 104 км от Александрии стал крайней восточной точкой, которую удалось достичь германским войскам.

В последующие дни Роммель неоднократно предпринимал попытки прорвать оборону противника, но прикрытые солеными озерами с севера и низменностью Кваттара с юга позиции британцев под Эль-Аламейном оставались неприступными. Аламейн был как наглухо перекрытое ущелье на пути в Александрию. Британцы построили здесь мощнейший больверк с тщательно оборудованными артиллерийскими позициями, железобетонными укрытиями, дотами и дзотами, окопами и системой траншей. Все подходы к укрепрайону перекрывали минные поля и заграждения из колючей проволоки, а на юге продвижение к дельте Нила преграждали менее мощные, но не ставшие от этого менее опасными многочисленные форты англичан.

Англия несколько оправилась после сокрушительного поражения под Тобруком и в конце концов осознала, с кем имеет дело. Противник умело использовал несколько недель отсрочки, и теперь все преимущества были на его стороне. Как и после катастрофы под Дюнкерком непотопляемый Черчилль был крайне озабочен моральным состоянием войск, поэтому сменил каирское руководство и назначил нового главнокомандующего — Монтгомери — самого энергичного и способного противника Роммеля. Из Индии, Южной Африки и метрополии англичане отправляли в Северную Африку все, что могло бы усилить ближневосточную группировку. Так как люфтваффе утрачивали воздушное господство над Средиземноморьем, Монтгомери получал подкрепление непосредственно у линии фронта — в зоне Суэца, а ближайшая база Роммеля по-прежнему располагалась в крепости Тобрук.

НАЗАД К ЭС-САЛЛУМУ

Первая же танковая атака британцев из глубины аламейнских позиций доставила немало неприятностей Роммелю. Необстрелянные экипажи противника действовали настолько яростно и решительно, что немецкая сторона впервые заговорила о возможности поражения, если не подойдет обещанное подкрепление. Звериное чутье на опасность не обманывало Роммеля и на этот раз — он чувствовал, что удержать позиции под Эль-Аламейном не удастся. Маршал принял решение оставить под Аламейном усиленные разведывательные подразделения и отступить на заранее подготовленные позиции к Эс-Саллуму, прикрытые с тыла крепостью Тобрук.

Уже были составлены подробные карты с обозначением боевых позиций танковых дивизий, прикрывавших южные рубежи Тобрука и препятствовавших обходу крепости со стороны пустыни. Но ни Берлин, ни Рим не желали ничего слушать о разумных планах Роммеля. Мало того, снабжение корпуса по воздуху с недавнего времени стало вызывать серьезную озабоченность генерал-фельдмаршала. Ставка требовала разрабатывать и продолжать наступательную операцию в направлении Александрии и Каира, обещая неограниченные резервы. Причем, кроме дислоцировавшейся на Крите парашютно-десантной дивизии генерала Рамке и нескольких маршевых батальонов, так и оставшихся недоукомплектованными после понесенных потерь, штаб-квартира не могла предложить ничего большего, учитывая крайне напряженное положение на Восточном фронте.

Одуревшие от избытка усердия чиновники по карте-схеме Каира определяли войска на постой и намечали подлежащие конфискации еврейские типографии, чтобы печатать распоряжения новой военной администрации и первый номер солдатской газеты «В дельте Нила». Несмотря на весь свой оптимизм и хладнокровие, Роммель скептически относился к этим далеко идущим планам и был крайне осторожен в прогнозах. Вполне обоснованные опасения фельдмаршала вызывали квалифицированное военное руководство англичан, своевременно получаемое ими подкрепление и добротность британского снаряжения. Он всегда с уважением отзывался о вооружении английской армии, имея в виду прежде всего американские танки «Шерман», лучше оснащенные и более скоростные разведывательные бронеавтомобили, блестящую моторизацию английской армии с ее небольшим количеством типов транспортных средств и мастерство английских водителей. Маршал Роммель считал Монтгомери весьма искусным, чисто британским полководцем.

Мурхед как-то назвал Роммеля «более способным, чем любой британский генерал». Посмотрим, что он пишет о самом выдающемся противнике Роммеля генерале Монтгомери, который как тень следовал за немецким фельдмаршалом в течение двух военных лет — вначале в Африке, а потом в Европе:

— Когда Бернард Монтгомери появился в Африке, это был худощавый мужчина с нервным изможденным лицом аскета. Он не употреблял спиртного и не курил. Монтгомери занимался изысканиями в области военной науки и всю жизнь избегал «искушений плоти». Вся нерастраченная энергия сублимировалась в религиозную одержимость, непоколебимую веру в себя и свое предназначение на этой «грешной земле» — сражаться. В нем возродился дух миссионеров, а душа пылала мессианским пожаром — огнем и мечом утверждать правоту своей веры и «наставлять заблудшие души на путь истинный». Не совсем обычный человек, не очень удобный соратник. Его идеи были логическим продолжением американской производственной «системы Бедо» и «стахановского метода» на советских предприятиях. По Монтгомери «все воинское искусство сводится к образцу и цифровым показателям, все основывается на войсковых частях и огневой мощи». Кроме этого, нового генерала сразу же признали в войсках. Его танк украшала надпись «Монти», а он сам разгуливал в расположении британских частей в очаровательном головном уборе со значком. Офицеры старой закалки считали эти причуды моветоном, но войска принимали нового главнокомандующего «на ура».

БЕЛАЯ ЛОШАДЬ МУССОЛИНИ

В то время как Роммель с беспокойством наблюдал за развитием событий под Эль-Аламейном, Муссолини волновали совершенно другие проблемы: он боялся опоздать к дележке «каирского пирога». Его белую лошадь, гордо восседая на которой он принимал от Бальбо «Меч ислама» на параде в Триполи, успели «эвакуировать» в Италию. Дуче мечтал о создании «священной римской империи» от Италии до нильских пирамид и загадочного сфинкса включительно, поэтому в пожарном порядке лошадь вернули в Африку — на глазах восхищенных египтян Муссолини собирался принимать на ней парад Победы в Каире.

Роммель тщательно разрабатывал план отступления. Когда он был в основном готов, в его штаб-квартиру срочно прибыл Этторе Бастико и заклинал маршала ни при каких обстоятельствах не отступать. Снова, как когда-то под Тмими, повторилась давнишняя история, и закружилась бесславная политическая чехарда: Бастико сообщил Муссолини о намерениях Роммеля, и дуче опять обратился к Гитлеру с требованием «держаться под Аламейном до последнего», несмотря на отсутствие боеприпасов и горючего и практически иссякшее снабжение германских войск.

В своей книге «Иллюзия и реальность» Эрих Кордт пишет:

— В Риме лихорадочно комплектовали штаты военной администрации Египта и с удовлетворением констатировали, что Гитлер не возражает, чтобы на посту губернатора находился итальянец. В недрах итальянской бюрократии был рожден удивительный документ, согласно которому немецкий солдат мог приобрести в Египте товаров на сумму, не превышающую 100 рейхсмарок. По всей видимости, речь шла о дельте Нила, поскольку в египетской пустыне магазинов попросту не было!

Тем временем положение под Эль-Аламейном становилось все более угрожающим. Германские газеты пестрели заголовками — «Бомбардировщики дальнего действия над Суэцким каналом», «Бомбардировка сирийских нефтепроводов». Впрочем, «взрывные» статьи мало кого могли ввести в заблуждение, и за ними не стояло ничего, кроме нескольких малоэффективных налетов немецких люфтваффе. С тяжелыми минами, действительно сброшенными в канал, очень быстро справились британские минные тральщики, а бомбардировка нефтепроводов была еще более сомнительным предприятием — поврежденные в результате взрывов трубы быстро демонтировали и устанавливали новые. Эти булавочные уколы не могли повлиять на высадку англичан, которые морским путем отправляли сюда гигантские конвои с оружием, боеприпасами и подкреплением изо всех уголков империи, Америки и мыса Доброй Надежды. Монтгомери оставалось только дождаться, пока спадет страшный летний зной, и, согласовав свои действия с высадившимся в Западной Африке американским десантом, обрушиться всеми силами на Африканский корпус Роммеля.

ПРОРОЧЕСКОЕ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

После того как Гитлер отклонил план передислокации к египетско-ливийской границе, Роммель решил нанести упреждающий удар. На этот раз он решил застать врасплох британские войска под командованием Монтгомери. В случае удачи Роммель рассчитывал получить необходимую передышку для усталых, обескровленных и ждущих подкрепления войск. При сложившемся соотношении сил и недостаточном снабжении корпус был не в состоянии долго удерживать позиции под Аламейном, как это уже было раньше под Тмими.

Наступление началось 31 августа и продолжалось до 5 сентября. «Шестидневные скачки» закончились далеко не в немецкую пользу и позволили гарантированно предсказать мрачное будущее танковой армии «Африка». Атака в песках под палящими лучами безжалостного августовского солнца и убийственный климат, который каждый день уносил из поредевших колонн сотни тяжело заболевших солдат, оказались для немцев более суровым испытанием, чем взятие Тобрука в июне. И снова Роммель предпринял попытку обхода британских позиций полуохватом с юга — на этот раз через низменность Кваттара. Наступление развивалось успешно до тех пор, пока королевские ВВС не нанесли массированный бомбовый удар по площадям и танковым дивизиям Роммеля, которые понесли тяжелейшие потери. Как всегда Роммель находился в первых рядах атакующих и на своей шкуре испытал, что значит попасть под «адскую лавину» ковровой бомбардировки. В то время термин «ковровая бомбардировка» был совершенно неизвестен в Германии и Европе, и нам, фронтовым журналистам, приходилось прилагать немало усилий, чтобы объяснить в редакциях, что же мы имели в виду. Уцелевший после страшной бомбардировки, обычно невозмутимый Роммель воскликнул:

— Если нам не удастся отомстить и отплатить врагу той же монетой, а эскадрильи британских бомбардировщиков вернутся в Европу и Германию, то война будет проиграна.

Только мобилизовав все оставшиеся силы, Роммелю с большим трудом удалось вернуть на исходные позиции, вырвавшиеся далеко вперед танковые батальоны, израсходовав при этом последние, неприкосновенные запасы горючего. Три итальянских танкера, прибытия которых с нетерпением ждали в корпусе в эти решающие дни, вышли в море с явно недостаточным эскортом и были пущены ко дну британскими подводными лодками.

Об эффективности боевого применения королевских ВВС свидетельствует официальный рапорт американского летчика, генерала Арнольда на имя начальника американского генштаба:

— За время боевых действий в пустыне в 1941/1942 годах англичане создали мощные ВВС с образцовой боеготовностью. Несмотря на потери обширных сухопутных территорий, Королевский воздушный флот в большей или меньшей степени имел воздушное господство над ливийской пустыней. Противодействие британских ВВС стало одной из важнейших причин, почему Роммелю так и не удалось уничтожить 8-ю армию. Во многом благодаря умелым действиям ВВС британцы смогли остановить Роммеля под Эль-Аламейном.

Последняя надежда вырваться из вражеского кольца, воспользоваться моментом и сорвать, возможно, еще больший банк, оказалась иллюзорной. Оставшаяся без горючего танковая армия Роммеля оказалась парализованной и была вынуждена дожидаться атаки Монтгомери, стоя на месте.

Немцы и англичане сражались яростно и бескомпромиссно, но и в этих жестоких сражениях воюющие стороны твердо придерживались главного закона войны в пустыне — быть милосердными и человечными. Роммель постоянно ратовал за строжайшее соблюдение рыцарских методов ведения войны. Мы часто приглашали британских военнопленных к себе в палатки, а Роммель охотно общался с английскими офицерами и генералами. Гуманное отношение бойцов Африканского корпуса к военнопленным всегда отмечали наши британские оппоненты. Признательность и уважение противника в первую очередь заслуживает сам Роммель как командир экспедиционного корпуса, непосредственно отвечающий за стратегию, тактику и методы ведения войны. Когда Африканский корпус Роммеля стоял под Аламейном, в штаб поступил печально известный «указ о заложниках», фактически предписывающий убийство захваченных в плен солдат противника. Маршал собственноручно уничтожил директиву Ставки и ни единым словом не обмолвился о ее существовании. Он не знал, что такое нечистоплотность. Мурхед пишет:

— …Отношение немцев к военнопленным оказывало существенное влияние на боевой дух британцев. Дюжины наших солдат ежедневно бежали из плена, и все в один голос утверждали, что немцы ведут себя превосходно, сразу же кормят и дают воду. Никаких «допросов 3-й степени с пристрастием» и т. п. Они относились к нашим пленным значительно лучше итальянцев. Один солдат рассказывал, что немец забрал у него фотокамеру, а проходивший мимо офицер приказал вернуть ее. Другой сообщал, что ему дали пятьдесят сигарет и стакан пива. Третий добавил, что долго беседовал с парочкой нацистов, владевших английским, и те высказывали мнение, что немцы и британцы должны были бы быть вместе…

…Раненые утверждают, что немецкие лазареты — это какое-то чудо. У них масса медикаментов, и они лечат британцев так же, как и своих. Вскоре об этом знала вся наша армия…

…Нужно признать, что они прекрасно обращаются с пленными. По крайней мере, со мной они обращались чертовски прилично…

… Холодными ночами поисково-спасательные отряды немцев пробирались на поле боя. Они гуманно обращались с нашими ранеными. Давали горячий чай беспомощно лежащим рядом с дымящимися останками их боевых машин танкистам, укутывали одеялами тяжелораненых, которые в противном случае могли бы замерзнуть…

…После всех боев в пустыне я бы определил немецкую позицию следующим образом: это чистая, ничем не омраченная война в безлюдной пустыне, где нет гражданского населения и… «политических соображений». Это солдатская война…

ПРОРЫВ МОНТГОМЕРИ

Уже полтора года Роммель не мог позволить себе и одного дня отдыха. Полтора года он работал не покладая рук, испытывая непосильные трудности, едва не сгибаясь под неподъемным грузом ответственности. После «шестидневных скачек» он исчерпал запасы душевных и физических сил, а его здоровье было серьезно подорвано после обострения желудочной болезни. Ему было крайне необходимо хотя бы на пару недель съездить в Европу — отдохнуть и подлечиться. В начале октября генерал-фельдмаршал уже давал пресс-конференцию иностранным журналистам в Берлине. Роммель в очередной раз поверил обещаниям Гитлера «срочно отправить в Африку подкрепление всех видов и наладить бесперебойное снабжение войск», поэтому заявил представителям международной прессы, что позиции под Эль-Аламейном будут удержаны любой ценой. Фельдмаршал очень надеялся на то, что его пропагандистский блеф остудит боевой пыл врага, и вышеупомянутое подкрепление успеет прибыть в Северную Африку до начала боевых действий.

Тем временем Монтгомери основательно подготовился к началу наступления. Он имел представление о состоянии немецких войск и прекрасно знал свои силы — на этот раз их было вполне достаточно, чтобы окончательно покончить с танковой армией противника. 24 октября британский главнокомандующий атаковал немецкие позиции под Эль-Аламейном. Роммель прервал только начавшийся, крайне необходимый курс лечения и поспешил назад в африканскую пустыню.

Как пишет Алан Мурхед — англичане не преминули воспользоваться отсутствием генерал-фельдмаршала:

— Обстоятельства благоприятствовали британцам: немецкая контрразведка сплоховала — и нам удалось узнать, что Роммель уехал в Германию. Его заместитель, фон Штуммс, сделал то, что сам маршал не сделал бы ни при каких обстоятельствах — он распределил силы более или менее равномерно по всему фронту. Основой обороны должны были бы стать отборные мобильные части, вместо этого фон Штуммс «привязал» их к позициям, лишив главного козыря — подвижности. Когда Роммель в спешке вернулся из Берлина, ему не потребовалось много времени, чтобы осознать — в этом хаосе уже ничего нельзя изменить. Наверное, не осталось ни одной ошибки, которую не совершил бы его заместитель: он принял за чистую монету мнимое сосредоточение британской техники па позициях за Эль-Аламейном, он неправильно определил направление главного удара, а когда спохватился, то было невозможно исправить создавшееся положение.

Англичане сконцентрировали на участке прорыва 800 пушек, подвезли к артпозициям около миллиона снарядов, и через десять дней нанесли атакующий удар. Когда Монтгомери бросил в бой бронетехнику, то на тысячу стальных колоссов британцев пришлось около двухсот немецких танков. Немцы яростно оборонялись, но соотношение сил в зоне прорыва было явно не в их пользу — 1:10. Англичане сообщали, что у всех оказавшихся в плену немцев были ранения разной степени тяжести, а некоторых из них приходилось буквально вытаскивать из стрелковых щелей в полубессознательном состоянии.

На 12-й день наступления Монтгомери добился поставленной цели. По всему фронту британцы глубоко вклинились в оборонительные порядки немцев. Роммель был вынужден вести маневренные бои, чтобы не потерять то, что еще можно было спасти. Так, маршал отдал приказ отступить на заранее намеченные и подготовленные позиции и отправил в Ставку радиограмму, в которой аргументировал принятое решение. Вечером шифровку приняли в штаб-квартире фюрера, но никто не отважился сообщить Гитлеру о событиях под Эль-Аламейном. Только на следующий день, около полудня ему сообщили о случившемся. Фюрер бушевал, кричал, ругал Роммеля и в конце концов отправил в Африку приказ:

— Армии «Африка» немедленно развернуться и занять старые позиции…

Подробнее об инциденте в штаб-квартире фюрера сообщает Эрих Кордт:

— Дежурный офицер, не рискнувший разбудить Адольфа Гитлера ночью, когда пришла шифрограмма от Роммеля, был разжалован и отправлен на фронт. В узком кругу доверенных лиц Гитлер утверждал: если бы ему удалось «укрепить духовную энергию» Роммеля, он удержал бы позиции под Аламейном.

Даже самая изощренная магия не помогла бы сейчас танковым дивизиям Роммеля, да и сам он в этот момент был не лучшим объектом для трансцендентных медитаций. На этот раз диктатору не удалось добиться желаемого результата даже с помощью собственноручно подписанного «приказа фюрера». Фронт был окончательно прорван, и остатки немецких дивизий организованно отступали на запад, сдерживая возрастающее давление наступающих британских войск. Только таким образом маршал и его солдаты могли избежать судьбы армии Грациани.

Наверное, в этот момент обычно сдержанный Роммель перестал скрывать свой скептицизм по отношению к Гитлеру. Умудренный фронтовым опытом, хорошо знающий специфику боевых действий в пустыне командир, он лучше далекого ОКВ и самого Гитлера знал, какие действия нужно предпринимать в сложившейся ситуации и что в конечном итоге пойдет на пользу его армии. Берлин больше беспокоился по поводу усилившегося давления русских и разгорающегося на Восточном фронте кризиса в связи с событиями вокруг Сталинграда, поэтому Гитлер и генштаб продолжали заниматься африканскими проблемами спустя рукава. Критикуя Гитлера, Роммель был еще внутренне не готов назвать главную причину роковых неудач и обвинить во всем фюрера. Его сомнения вызывали монополизирование диктатором права на принятие решений по чисто военным вопросам и бездарные фигуры двух его ближайших военных советников — Кейтеля и Йодля, которые тем не менее наряду с Гитлером определяли военную стратегию «Третьего рейха». Понимание того, что Гитлер руководит вермахтом дилетантски, пришло к маршалу значительно позже. У Роммеля возникали мысли подать прошение об отставке, но офицерская порядочность и чувство ответственности за вверенные ему войска не позволяли ему уйти из армии в сложный для фатерланда момент.

Наверное, в это же время и в Гитлере впервые пробудились мнительность и болезненное недоверие к «самому молодому фельдмаршалу», который осмелился действовать самостоятельно, не дожидаясь «ценных указаний» из Берлина. Диктатор не желал понимать, что проблема отступления давно переросла рамки чисто академического спора между ним и Роммелем и стала вполне закономерным итогом его же недальновидной политики, некомпетентного руководства и реальным результатом колоссального давления превосходящих сил противника.

РОММЕЛЬ И ПРИКАЗ ОТ 18 ОКТЯБРЯ

Отступление от Эль-Аламейна было тяжелым, но маршал остался верен себе и своим принципам. Его порядочность, чистоплотность и человеколюбие проявились и в отношении к октябрьскому спецприказу Гитлера. Этот приказ — печально известный как «указ о заложниках» — стал темой обсуждения на заседании комиссии международного трибунала во Дворце правосудия в Нюрнберге, 18 июня 1946 года.

Передо мной лежит заверенная стенограмма беседы генерала Вестфаля, начальника штаба танковой армии «Африка», и его защитника, доктора Латернсера:

Латернсер:

— Как там велись боевые действия?

Вестфаль:

— Я отвечу одной фразой — мы воевали по-рыцарски безупречно.

Латернсер:

— Допускал ли сам фельдмаршал Роммель нарушения военного кодекса или, возможно, потворствовал таким нарушениям?

Вестфаль:

— Никогда.

Латернсер:

— В какой должности вы состояли при Роммеле?

Вестфаль:

— Я был 1-«а», а потом начальником его штаба.

Латернсер:

— Значит, у вас были достаточно тесные служебные контакты с Роммелем?

Вестфаль:

— Вне всякого сомнения. Кроме этого, я поддерживал с ним дружеские отношения и во внеслужебное время.

Латернсер:

— Вам известно о существовании специального приказа, подписанного Гитлером 18 октября? Вестфаль:

— Да.

Латернсер:

— Вы получили этот приказ?

Вестфаль:

— Да, в пустыне под Сиди-Баррани. Нам доставил его офицер связи.

Латернсер:

— Как отнесся генерал-фельдмаршал Роммель к этому приказу?

Вестфаль:

— Мы вышли из грузовика и стоя прочитали этот приказ, потом я предложил не передавать его дальше «по команде». Мы сожгли его прямо там, в песках. Мы решили сделать это по нескольким причинам: обоснование приказа было, если мне не изменяет память, во введении. Мы хорошо знали британское «Руководство ближнего боя». В Африке мы пережили несколько актов терроризма и диверсий. Мы помнили и о лозунге британцев под Аламейном — «убей немца, как только его встретишь» — и о множестве других решений и призывов, ужесточающих ведение боевых действий. Однажды в наши руки попал приказ по 4-й английской танковой бригаде, который предписывал не давать немецким военнопленным воды. Несмотря на беспрецедентную враждебность противника, мы все же решили не передавать приказ в войска, чтобы не усугублять ожесточение еще и с нашей стороны — все это могло иметь непредсказуемые последствия и завести нас слишком далеко. Поэтому ровно через десять минут после получения мы сожгли приказ. Такое неповиновение, я бы сказал, выдающееся неповиновение можно было позволить себе на другом континенте, вдали от центра. Не думаю, что подобным образом можно было бы действовать на Западном или Восточном фронтах.

Латернсер:

— Расскажите, пожалуйста, подробнее об эпизоде с племянником фельдмаршала Александера.

Вестфаль:

— Осенью 1942 года за линией германского фронта был захвачен в плен близкий родственник фельдмаршала Александера — сын или племянник. Он был вооружен немецким пистолетом и носил головной убор бойцов Африканского корпуса, что автоматически ставило его вне закона. Фельдмаршал приказал обращаться с ним так же, как и с остальными военнопленными. Роммель считал, что молодой человек не отдавал себе отчет в том, чем чреваты подобные поступки.

В начале ноября из воевавшей на Восточном фронте 9-й армии в Африку был переведен старинный приятель Роммеля еще со времен 1-й мировой войны, некто Бюловиус. Маршал был потрясен рассказами армейского инженера о том угрожающем положении, в котором оказались немецкие армии на бескрайних просторах России. Во время этих разговоров он впервые узнал правду о положении на Волге и под Сталинградом. Проникнутая болью и разочарованием исповедь товарища по оружию оставила тяжелый осадок в душе Роммеля и сыграла впоследствии не последнюю роль в двух подряд тяжелейших нервных срывах, закончившихся полным истощением нервной системы. Рассказ о положении на восточном театре боевых действий позволил ему без иллюзий оценить ближайшую перспективу своей армии. Роммель решил искать встречи с Гитлером и при первой же возможности открыть глаза на реальное состояние дел ему и его ближайшим военным советникам.

Глава 7.

 

НА ПОРОГЕ БОЛЬШИХ ПЕРЕМЕН

СТЫЧКА С ГИТЛЕРОМ

В конце 1942 года и в самом начале 1943-го немецкие войска покинули Египет, сдали Тобрук, потеряли Киренаику и снова оказались в укрепрайоне Буерата — на полпути между Тобруком и Триполи. Отступление еще не было завершено — Роммелю не удавалось окончательно перегруппировать силы, а настроение отступавших, но не бегущих с поля боя войск, было вполне боевым. Были малые привалы и долгие стоянки, скоротечные перестрелки и кровавые схватки с идущими по пятам дивизиями Монтгомери. Английский главнокомандующий решил не рисковать и сражался с хитроумным Роммелем по собственной схеме. Количественно и качественно возросшая мощь британского оружия, тотальное введение в бой свежих резервов позволяли Монтгомери совершать фланговый обход со стороны пустыни и блокировать отсечные позиции немцев, оборудованные на побережье в стратегически важных и удобных для защиты пунктах. Немецкие солдаты без тени сомнения в душе продолжали верить в счастливую звезду своего маршала — он остановил череду поражений и привел их к великим победам, он вытащит их из «трясины отступления» и на этот раз. Простые солдаты чувствовали себя за Роммелем как за каменной стеной!

День и ночь маршал бился над гордиевым узлом африканских проблем. С того самого дня, когда британские дивизии как ураган прошли через его позиции, а он был вынужден отступить, чтобы избежать окружения и не оказаться под гусеницами сметающих все на своем пути вражеских танков, с того самого дня, когда он, вопреки воле Гитлера, отдал приказ к отступлению — Роммель думал только об одном: как уберечь армию от неизбежной гибели или позорного плена.

Между тем Монтгомери и Александер изящно разыграли дебют, и даже самому неискушенному зрителю стало ясно, что «фигуры» на гигантской шахматной доске расположились так, как это было выгодно британцам, а позиция Роммеля безнадежно проиграна или будет проиграна в течение ближайших недель. Но и маршал не сидел сложа руки — бессонные ночи не пропали даром, постепенно созрел план, и его контуры стали приобретать все более четкие очертания. С каждым днем снабжение экспедиционной армии становилось все более мизерным, а воздушное превосходство врага подавляющим. Роммель видел только один выход из безнадежного положения, в котором оказалась его армия: пока войска окончательно не сломались под усиливающимся давлением англичан, нужно уходить из Африки и закрепляться на северном побережье Средиземного моря. Этот план был единственной надеждой немецких дивизий на спасение. Времени катастрофически не хватало, и Роммель начал действовать после того, как была оставлена Киренаика. Оперативные разработки, которые он собирался представить фюреру, предусматривали оставить в Африке только немоторизованные соединения итальянцев и несколько немецких частей для прикрытия эвакуируемых моторизованных дивизий и ценных инженерно-технических спецподразделений. Это ни в коем случае не означало сохранение жизни «ценных солдат» ценою жизни других немцев и итальянцев. Предвосхищая развитие событий, зная об аналогичных сложностях со снабжением и подкреплением и на европейском театре военных действий, Роммель думал о сохранении ядра немецких танковых дивизий для организации эффективного противодействия противнику на новых оборонительных рубежах.

Черновой вариант оперативного плана был готов, когда немецкие войска все еще находились в Киренаике. Именно тогда маршал обратился в штаб-квартиру фюрера с просьбой принять его по делу, «не терпящему отлагательства и требующему оперативного решения». ОКВ не ответило. Роммель посылал одну радиограмму за другой, но безрезультатно. Когда весь немецкий фронт, избегая фланговых прорывов и «танковых клещей» противника, снова пришел в движение, Роммель принял решение — он сел в свой курьерский самолет и вылетел в Растенбург. Он появился в Ставке без вызова, что само по себе было уже неслыханно, но, тем не менее, сразу же был принят Адольфом Гитлером.

После холодного приветствия взбешенный несанкционированным появлением Роммеля в Ставке диктатор набросился на него как бык на красную тряпку. В обвиняющем маршала во всех смертных грехах риторическом вопросе фюрера звучала ничем не прикрытая угроза:

— Как же вы осмелились оставить поле боя и явиться сюда без моего приказа?

После короткой заминки Роммель ответил:

— Мой фюрер, обстоятельства настоятельно потребовали, чтобы я лично доложил вам о состоянии наших дел в Африке и высказал некоторые соображения по этому поводу.

Вначале Гитлер категорически взмахнул рукой в знак отказа, но потом приказал приступить к докладу. Маршал обстоятельно изложил Гитлеру свою точку зрения на события в Ливии и указал на то бесспорное влияние, которое оказывает африканский театр военных действий на ход мировой войны в целом. Удерживать фронт имеющимися силами не представляется возможным. Роммель заклинал Гитлера принять решение немедленно. Сам он был убежден в том, что противник, предпринимающий беспрецедентное наращивание сил в средиземноморском регионе и имеющий к тому же лучшие возможности для снабжения войск, не позволит долго удерживать Африку. Если же армия получит приказ сражаться, то необходимо отправить на континент свежие дивизии, продовольствие и боеприпасы. Но самое главное — это достаточное количество самолетов, иначе фронт рухнет. Даже достаточное подкрепление и выполнение всех остальных требований сами по себе еще не будут гарантировать стабилизацию ситуации, потому что средиземноморские авиация и флот сами находятся в критическом положении. Если Гитлер все же решит уйти из Африки, то нужно это сделать как можно быстрее. Он сам выступает за немедленную сдачу Африки и эвакуацию немецких войск. Такая постановка вопроса приперла диктатора к стене — сейчас он уже не мог отделаться общими фразами. Во время этого разговора в кабинете находился Йодль, который несколько раз позволял себе высказать вслух замечания вроде — «Африку безусловно можно удержать, нужно только сражаться» — или — «нельзя же все время пятиться от врага». При молчаливом согласии Гитлера Йодль без тени смущения говорил такое фронтовику, не раз рисковавшему своей жизнью на поле боя.

Роммель твердо стоял на своем. В рамках планомерной операции в Средиземноморье (в случае ухода немецких войск из Северной Африки) он требовал отказаться от защиты передовых итальянских позиций на Пантеллерии, Лампедузе, а в случае необходимости и на Сицилии. Роммель всячески подталкивал Гитлера к принятию взвешенного и своевременного решения — в русле общего стратегического планирования дальнейшего хода войны промедление грозило катастрофой. Когда последний запас доводов и аргументов был исчерпан, маршал с умоляющей интонацией произнес:

— Я несколько раз докладывал ОКВ об обострении ситуации в Ливии и Египте, но меня никто не захотел услышать. Мой фюрер, мы должны уйти из Африки и спасти наши лучшие войска. Уцелевшее ядро обеих африканских танковых дивизий и дивизии, дислоцирующиеся сейчас в Италии, возобновят сражение. Тогда мы получим хорошие шансы остановить противника на новой линии фронта: Родос — Крит — Греция — Нижняя Италия — Сицилия.

«ДЕРЖАТЬСЯ ДО ПОСЛЕДНЕГО…»

Гитлер и так едва сдерживал себя, а последние слова Роммеля привели его в ярость. Он оборвал маршала на полуслове и закричал:

— Обратного хода нет — нужно выстоять. Отказаться от Африки? Об этом не может быть и речи. Я приказываю держаться до последнего. Подождите в приемной — я отдам приказ…

Наконец, его возбуждение улеглось, и он постепенно пришел в себя. Гитлер сделал несколько шагов в направлении обескураженного и растерянного маршала и произнес:

— Вы должны меня понять. Если бы зимой 1941/1942 я позволил моим генералам отступить, то линия Восточного фронта проходила бы сейчас намного западнее. Но я остался непреклонен — и последовавший успех подтвердил мою правоту. Я и сейчас никому не позволю уговорить меня. Я буду тверд — и успех в Африке не заставит себя долго ждать. Я смотрю в будущее и вижу больше, чем мои генералы.

Роммель в смущении покинул кабинет. Он впервые испытал на себе необузданную ярость диктаторской истерии. Он был полностью опустошен и испытывал беспокойство за своих «африканцев», которых только что предал их бесноватый фюрер. Мрачные предчувствия бередили душу и не давали ему успокоиться. Раньше он с иронией относился к титулу «великого вождя всего немецкого народа», которым пропаганда величала Адольфа Гитлера. После безрезультатного визита в Ставку в феврале 1942 года он начал с разочарованием присматриваться к фигуре «великого полководца всех времен». Африканский поход еще больше обострил антипатию, а начиная с этой минуты им овладело чувство всеобъемлющего неприятия диктатора, которое навсегда останется с ним, а в последние месяцы жизни перерастет в неприкрытую враждебность к Гитлеру. Во время этой встречи с фюрером пока еще неосознанно для самого Роммеля завершился один период его жизни и начался новый — время переосмысления и отказа от старых убеждений.

Несмотря на все прошлые сомнения, упреки и обиды, немецкий генералитет все еще продолжал считать Гитлера экспертом по военным вопросам благодаря победам вермахта в Польше, Франции и России. Червь сомнения продолжал глодать и самого Роммеля: может быть, общее стратегическое положение рейха действительно требует терпеливо выжидать в Африке и даже нести большие потери, истекая кровью, чтобы весь германский фронт получил передышку и воспрянул? Может быть, Гитлер уже рассчитал какие-то политические комбинации, о которых не хотел распространяться, или же имел на руках такие козыри, что хладнокровно соглашался на потерю Африки? Все эти мысли не давали покоя генерал-фельдмаршалу. За свою долгую солдатскую карьеру Роммель привык беспрекословно подчиняться, поэтому даже сейчас он пытался понять фюрера.

Прямой и честный человек, простой и скромный солдат, он до сих пор жил в ладу со своей совестью и не знал, что такое муки мятежного ищущего духа. Сейчас против своей воли он был ввергнут в конфликт со своим солдатским долгом, совершал насилие над собой, испытывал муки и угрызения совести.

Пока Роммель дожидался решения фюрера в приемной, в Ставку пришло сообщение от командующего группой армий «Дон» Манштейна. Фельдмаршал сообщал, что при попытке деблокировать окруженную Сталинградскую группировку под давлением превосходящих сил противника и во избежание больших потерь ему пришлось оставить позиции, которые фюрер приказал удерживать до последнего человека и до последнего патрона. И вновь Гитлер забился в истерике, отзвуки урагана бешенства и ярости доносились и до приемной, где все еще продолжал пребывать в тягостных раздумьях Эрвин Роммель. Верховный главнокомандующий неистовствовал, он обвинял своих маршалов в трусости, и в конце концов из кабинета раздались слова:

— Я никому не могу доверять и ни на кого не могу положиться…

Уже во второй раз за короткий промежуток времени ошеломленный маршал стал очевидцем непостижимой необузданности диктатора. Если бы кто-нибудь раньше рассказал ему о таком неадекватном поведении фюрера, он посчитал бы это преувеличением и не поверил. Многие генералы, политики, дипломаты и гражданские специалисты испытали на себе эти граничащие с истерией приступы неудержимой ярости диктатора, если высказывали отличное от его точки зрения мнение и уж не дай бог, если пытались его в чем-то переубедить. Посол Шуленбург, представлявший интересы рейха в Москве, тщетно добивался встречи с Гитлером после неудавшегося визита Молотова зимой 1941 года. Шуленбург пытался отговорить Гитлера от конфронтации с Россией, но диктатор даже не принял его. Немецкий военный атташе в Москве, Кестринг, выступал против недооценки Красной Армии и в своем аналитическом докладе дал объективную характеристику советским вооруженным силам. Гитлер подверг его обструкции и заклеймил позором, а Кестринг был вынужден доказывать, что он не «скрытый русофил».

У ног генерал-фельдмаршала Федора фон Бока с треском разлетелись два стула — Гитлер разбил их в порыве безудержной ярости и в попытке подкрепить свои аргументы.

Все это выходило за границы здравого смысла, и Роммель пребывал в недоумении: по-прежнему ли Гитлер находится в добром здравии или же проявила себя скрытая до сих пор демоническая сторона сущности диктатора, которая в один прекрасный момент приведет страну к катастрофе. Наверное, можно было найти извинительные мотивы такого поведения, учитывая то потрясение, которое испытал фюрер при известии о неудаче под Сталинградом и отступлении в Африке. Но разве не должен быть выдержанным и ответственным человек, ведущий за собой нацию и держащий руки на пульсе истории…

Роммель постепенно начинал понимать, что этот человек представляет собой средоточие темных и пагубных для Германии сил.

Герман Геринг застал погрузившегося в глубокое раздумье Роммеля в приемной. Рейхсмаршал предложил Гитлеру лично отправиться в Рим, провести переговоры с Муссолини и добиться от дуче гарантированного снабжения германских войск, удерживающих позиции в Северной Африке. Роммель знал цену обещаний фашистских лидеров и приблизительно представлял себе, чем закончатся переговоры в Риме, но это был его последний шанс: только таким образом он мог повлиять на развитие ситуации в Африке. Как утопающий за соломинку он ухватился за это предложение Геринга, хотя и не был согласен с решением Гитлера по африканской проблеме. Нечто, во что он верил, погибло в его душе после визита в Ставку.

В спецпоезде Геринга в Рим поехала и фрау Ром-мель. После войны я встретился с ней, и она рассказала мне о той поездке:

— На мужа было страшно смотреть — он был потрясен до глубины души. Он все время повторял: «Они не видят опасность — они не хотят ее видеть. Но она надвигается на нас семимильными шагами. Это полная катастрофа». Он никогда не был мнительным или подозрительным человеком, но вы понимаете, что я почувствовала, когда он, запинаясь, произнес: «Давай разговаривать потише. Кто знает, может быть, нас прослушивают». Впервые на нас опустилась зловещая тень гестапо.

РИМСКАЯ ИНТЕРМЕДИЯ ГЕРИНГА

Во время поездки из Мюнхена в Рим Герман Геринг обратился к фрау Роммель:

— Госпожа Роммель, хочу пожаловаться на вашего мужа. Вы не находите, что он стал слишком пессимистичным? Прошу вас, окажите на него влияние!

Она ответила на эту произнесенную шутливым тоном просьбу:

— Мой муж пессимист? Нет, этого не может быть! Напротив, он неисправимый оптимист. Достаточно только появиться намеку на что-нибудь хорошее, как он сразу же это замечает. Впрочем, если он ничего не замечает, то сразу же называет вещи своими именами.

При принятии решений по североафриканскому и средиземноморскому театру военных действий большое влияние на Гитлера оказывал его друг Муссолини. Фюрер верил итальянскому диктатору больше, чем своим генералам и политикам. Геринг был прекрасно осведомлен о тонкостях взаимоотношений двух «вождей», поэтому, желая польстить дуче, во время приема во Дворце дожей без колебания подверг Роммеля унизительному аутодафе. С улыбкой на лице он произнес:

— Я бы не стал категорически утверждать, что Роммель бросил итальянцев на произвол судьбы…

Маршал еще не успел осознать оскорбительный смысл этого замечания, как прозвучала подчеркнуто язвительная реплика дуче:

— Вот об этом мне как раз-таки ничего не известно. Ваше отступление, господин фельдмаршал, было осуществлено… гениально!

Роммель обстоятельно докладывал рейхсмаршалу об опыте борьбы армии «Африка» с превосходящими силами британских ВВС. Он предостерегал от опасности недооценки американской помощи и подчеркивал необходимость более интенсивного развития отечественной авиационной промышленности. Геринг невозмутимо обронил:

— Наши самолеты и наши военные летчики — лучшие в мире. Ваши рассказы об авиации противника напоминают мне охотничьи небылицы. А американцы умеют делать только хорошие лезвия для бритья!

Роммель едва не задохнулся от негодования и резко бросил:

— Господин рейхсмаршал, я настоятельно рекомендую вам приехать в Африку и понаблюдать за этими пресловутыми «лезвиями». Я бы нисколько не возражал, если бы наши люфтваффе точно так же «брили» бы своих противников!

Геринг бросил злой взгляд на Роммеля, замолчал и сменил тему разговора. Показательным для реального состояния дел в Италии был конфуз, произошедший на приеме в немецком посольстве. Во время обеда Геринг обратился к фрау Роммель со словами:

— Госпожа Роммель, могу сказать вам только одно — я не встану из-за этого стола, пока мы окончательно не решим вопрос со снабжением.

Не лезущая за словом в карман супруга немецкого посла в Италии фон Макензена демонстративно сухо, с легкой иронией и под общий смех присутствующих произнесла:

— Дорогая фрау Роммель, тогда я дам вам хороший совет: переезжайте на постоянное жительство в Рим!

Роммель вернулся в Африку измотанным и опустошенным. Теперь он точно знал, какой бесславный конец ждет его армию. Впервые он оказался на грани полного физического истощения — терял сознание и падал в глубокие обмороки (один раз потерял сознание и упал прямо перед штабным автобусом — несколько часов врачи не могли привести его в чувство). Безрезультатная борьба за спасение своей армии в Ставке ускорила его физический и эмоциональный срыв.

Возникает вопрос: почему Роммель не сделал однозначного вывода в этой ситуации? В тот момент он считал, что обстановка в Ливии и ожидаемый десант американцев в Тунисе не позволяют ему предпринимать шаги, которые могут оказать непредсказуемое воздействие на ход всей войны и изменить стратегический баланс сил в Европе.

В кругу близких друзей он часто высказывал мнение, что Германия уже миновала свой победный пик и сейчас стремительно катится в бездну поражения. Он продолжал усердно тянуть свою лямку, зная, что никто из военачальников вермахта не имеет достаточного опыта и не сможет заменить его в африканской пустыне. В конце концов, одно его имя внушало врагу не только уважение, но и страх. Когда армия «Африка» начала отступать и отправилась в свой скорбный путь длиной в 3 000 километров, противник боялся атаковать хитрого как лис полководца, а это давало возможность получить небольшую передышку его измученным и потрепанным войскам — передышку, которую Монтгомери вряд ли представил бы менее опасному полководцу. Он честно исполнял свой солдатский долг и все больше становился полководцем, а не стратегом — в горниле сражений африканской пустыни лихой дивизионный командир и удачливый генерал танковых войск давно уже превратился в заботливого отца своих солдат.

В Африке Роммель узнал важнейшую аксиому современной войны: мужество, героизм и самопожертвование, конечно, продолжают играть большую роль, но сражение выигрывает тот, у кого лучшее обеспечение, снабжение и координирование действий. Верность присяге заставляла его зубами вгрызаться в землю там, где другой бы благоразумно отступил. Но это ни в коем случае не было армейской привычкой к бездумному выполнению приказов — во главу угла Эрвин Роммель всегда ставил жизнь и здоровье вверенных ему солдат. Если что-то еще можно было спасти в Африке, то это мог сделать только Роммель.

Он никогда не был генералом от политики. Роммель был солдатом, и как все немецкие офицеры прошел суровую школу повиновения и дисциплины — вначале в Германской империи, потом в Веймарской республике и, наконец, в «Третьем рейхе». Он трижды присягал в верности Верховному главнокомандующему вооруженных сил и прекрасно отдавал себе отчет в том, что армия любой страны мира строится на безоговорочном выполнении приказов, даже если они не вполне соответствуют твоим внутренним убеждениям.

Жизнь, прожитая в армии, не позволяла Роммелю в корне изменить свои привычки и заняться политикой — к этому он был еще не готов. В конце концов, он был не из породы бунтарей, поддающихся минутному порыву и в мгновение ока открещивающихся от всего, что было путеводной звездой в этой жизни. Роммелю требовалось время, чтобы, изменяя себя, изменить окружающий мир. Маршал остался на капитанском мостике получившего пробоину и идущего ко дну корабля, он вернулся в Африку, которая подарила ему великие победы и принесла горькие разочарования.

Глава 8.

 

«СТАЛИНГРАД» В ПУСТЫНЕ

ТУНИССКАЯ АВАНТЮРА

Высадка союзнического десанта на северо-западе Африки стала началом целого ряда операций, предусматривающих возвращение захваченной вермахтом Европы. Операция вторжения в Африку началась одновременно с атакой Монтгомери позиций Роммеля под Эль-Аламейном и была составной частью стратегического плана союзников — великолепным образчиком взаимодействия крупных войсковых соединений. Верховное главнокомандование было не готово к вражеской вылазке и оказалось захваченным врасплох, хотя правительство Виши неоднократно предупреждало немцев о готовящейся операции. Кабинету Петена стало известно о совершенно секретных планах союзников, и он тщетно пытался добиться разрешения на усиление французской группировки в Северной Африке для защиты французских колониальных владений. Из Виши даже пришло предложение включить французские соединения в состав германских экспедиционных войск в Африке для организации совместного отпора «захватчикам». Из надежных источников французы узнали о предполагаемой дате вторжения и утверждали, что оно произойдет не позже 20 ноября. Но ни Гитлер, ни ОКБ не проявили ни малейшей заинтересованности в военно-стратегическом партнерстве с правительством Виши. В Берлине потешались над «чрезмерной подозрительностью» и считали «болтовню о десанте» плодом досужего вымысла впечатлительных французов. Дилетантское отношение к доброкачественной разведывательной информации и поверхностный анализ геополитической ситуации привели к тому, что немецкая сторона не предприняла никаких контрмер, направленных на предотвращение реально существовавшей угрозы. Когда штаб германского ВМФ отправил Йодлю шифровку с сообщением об идущем через Гибралтар курсом на восток крупном конвое союзников, оперативный отдел ОКВ хладнокровно ответил:

— Мы считаем, что речь идет о попытке деблокировать испытывающий серьезные затруднения со снабжением гарнизон Мальты. Не может быть и речи о высадке десанта в Северной Африке — для этого у американцев и англичан не достаточно ни сил, ни опыта!

Это была роковая недооценка противника, и уже 8 ноября последовала молниеносная высадка десанта в разных точках североафриканского побережья. Как свидетельствуют документы, союзники проводили операцию быстро, слаженно и не боясь риска. Так, в официальном докладе американский генерал Маршалл доводил до сведения своего генштаба, что «главная сложность заключалась в том, чтобы переправить всю боевую авиацию, имея в своем распоряжении одну-единственную взлетно-посадочную площадку на весь Гибралтар, причем ровно через час она пришла в полную непригодность для дальнейшего использования…». Следует добавить, что в то время германские люфтваффе были уже не в состоянии преодолевать большие расстояния и наносить удары при сильном противодействии вражеских ВВС.

Первые запоздалые шаги немецкое командование предприняло только 11 ноября. В Риме собрали всех «африканских отпускников», кого удалось разыскать; составили сводный отряд из тридцати человек и под командованием офицера отправили в Бизерту на транспортном «Юнкерсе». Таким способом за первые три дня в Тунис под начало оберста Ледерера переправили 600 солдат и офицеров. Предохранительный отряд получил боевую задачу обеспечить прикрытие с запада: захватить прилегающую территорию, выслать вперед разведывательные взводы и расширить плацдарм для прибывающих из Италии и подтягивающихся с востока немецких частей.

15 ноября, ровно через неделю после высадки союзнического десанта, генерал Неринг вступил в должность командующего немецкими вооруженными силами в Тунисе. Генерал-фельдмаршал Кессельринг, назначавший Неринга на этот пост, как всегда лучился оптимизмом и во всеуслышание заявлял:

— Я надеюсь, что уже очень скоро положение стабилизируется, и дело пойдет на лад. Роммель занимается сейчас обустройством оборонительного фронта в Ливии. В Тунисе мы построим мощное предмостное укрепление, потом по мере возможности продвинемся до Орана и сбросим противника в море…

В ответ на справедливые возражения Неринга, что вверенные ему войска еще только готовятся к отправке в Африку, Кессельринг с арийским прямодушием заметил:

— Войск пока нет, а генерал пусть будет там. Прогуляетесь по Тунису в генеральском мундире, и противник решит, что мы задействовали крупные войсковые соединения…

Неринг и штабс-офицер оперативного управления генштаба, оберстлейтенант Молль, вылетели в Африку — тунисская авантюра началась! В Тунисе немецкие офицеры поселились в отеле «Мажестик», разъезжали по городу на французских такси и пытались связаться с оберстом Ледерером в Бизерте по французским каналам связи. В отеле немцы жили в деликатном соседстве с французскими офицерами, которые не понимали, как им себя вести по отношению к «новоявленным союзникам». В ответ на рапорт Неринга, что он прибыл с целью организовать противодействие союзническому десанту, генерал-губернатор Туниса адмирал Эстева сдержанно заявил:

— От маршала Петена не поступало никаких распоряжений на этот счет. Мне помощники не нужны. Я отклоняю всяческую поддержку данной мне властью…

В то время, пока Роммель вел свои дивизии через пески Египта и Ливии, всеми силами сдерживая противника и навязывая ему в своей манере жестокие арьергардные бои, в Тунисе кипели нешуточные страсти: полным ходом шли напряженные переговоры с официальными французскими властями — в них оказался вовлечен специальный представитель Гитлера в Тунисе, дипломатический посланник фон Ран. Без указаний свыше французские командиры не желали воевать, а главнокомандующий французскими колониальными войсками Барре в это время с двумя дивизиями явно смещался в направлении наступающих с запада американцев. Он оставлял заграждения на пути передовых немецких отрядов, а, начиная с 17 ноября приказал открывать огонь по немцам в случае их попыток пойти на сближение. Адмирал Дерьен, под командованием которого находилось 35 — 40 тысяч морских пехотинцев, напротив, поддерживал немцев, так что первые немецкие транспорты, прибывшие в Тунис 20—22 ноября, разгрузились без осложнений. Союзники между тем продвигались вперед вдоль северного побережья, и их передовые отряды были уже в какой-то сотне километров, а ситуация с Барре так окончательно и не прояснилась. Французы не пожелали отвечать на ультиматум — и только тогда их позиции под Меджез-эль-Бабом атаковали германские «Штукас». С этого боя собственно и началась война в Тунисе.

Через некоторое время из Виши пришла шифровка: Петен обязал колониальную администрацию оказывать всяческое содействие немецким войскам, прибывшим в Тунис для защиты французских колоний и для борьбы с союзническими армиями вторжения.

Гитлер и ОКВ полагали, что для патрулирования дорог, идущих из морских портов вглубь страны, вполне достаточно нескольких десятков «Штукас», которые превратят горные перевалы в непроходимые для врага завалы из камня. Оперативные разработки ОКВ предполагали создание мощного предмостного укрепления, где можно было бы накопить необходимые резервы, а потом нанести удар и сбросить врага в море. Об оказании помощи отступающей на запад обессиленной армии Роммеля никто даже и не подумал.

АМЕРИКАНСКИЕ ТАНКИ У ВОРОТ ТУНИСА

Первые недели тунисской кампании были наполнены характерной для хода всей войны на африканском континенте сумятицей и неразберихой, что также косвенно свидетельствовало о недобросовестном анализе обстановки и оперативных недоработках ОКВ, а подчас дело спасало только неправдоподобное стечение обстоятельств.

Так, вечером 20 ноября в Тунис пришло сообщение из Джедайды, расположенной в 16 км от столицы: 60 американских танков прорвались к аэродрому и атаковали заходящую на посадку эскадрилью «Штукас». Шестнадцать самолетов были уничтожены в воздухе, а два разбились во время вынужденной посадки. Ровно через 60 минут аэродром был в руках американцев, и им оставалось ровно полчаса хода до Туниса. Не встречая преград на своем пути, танки могли легко прорваться в немецкий укрепрайон и завершить разгром. Французы уже доставали трехцветные знамена и вовсю готовились к торжественной встрече, но американцы не рискнули атаковать Тунис, опасаясь «хитроумно расставленной немцами западни»! В немецких штабах уничтожали совершенно секретные документы. Генерал Неринг и оберстлейтенант Молль обдумывали план прорыва через пустыню к Роммелю или… сдачу в неизбежный плен — появиться в Италии как главные виновники провала Тунисской операции они не могли.

И на следующий день 60 американских танков продолжали без дела стоять на аэродроме, а в нескольких километрах от них тихо как мыши сидели немцы. В любой из последовавших трех дней американцам нужно было всего-то завести моторы своих танков и… выиграть не успевшую начаться войну в Тунисе, но в дело вмешался случай: неожиданно в порт пришли транспортные суда с подкреплением, танками и противотанковыми пушками. Совершенно безнадежная ситуация была спасена, и немцы могли приступить к возведению скромных опоясывающих Тунис фортификационных сооружений. Потом к Нерингу прибыл ликующий Кессельринг и заявил:

— Вот видите, все не так уж и плохо! Вы, слава Богу, живы и здоровы. Теперь транспорты будут приходить регулярно, а я еще пришлю вам самолеты…

До назначения на этот пост Неринг командовал 90-м танковым корпусом, поэтому оперативная сметка позволяла ему видеть всю шаткость немецких позиций. Но, судя по всему, «положение могло еще более усугубиться по мере неудовлетворения тактических потребностей в подкреплении», как написал в своем рапорте немецкий генерал. Впоследствии у Неринга было множество разногласий с Кессельрингом и по поводу обещанного, но так и не полученного подкрепления, и по поводу насущных проблем тунисской кампании, что в конечном итоге закончилось для него отставкой с поста командующего тунисской группировкой.

В конце декабря 1942 года в Тунис прибыл новый главнокомандующий, генерал-оберст фон Арним. Ему сразу же стало ясно, что не может быть и речи о наступательной войне в Африке. Поэтому генерала интересовало положение армии Роммеля, и вопреки указаниям ОКВ о подготовке к наступлению он считал своей главной задачей усиление и расширение укрепрайона на восток — навстречу Роммелю. Только прочный тыл, гарантирующий получение снабжения и подкрепления через Тунис, позволял маршалу Роммелю продолжать борьбу на востоке. С большим трудом фон Арниму удалось убедить ОКВ в правомерности такой постановки вопроса, правда, только гипотетически. Главный тезис Верховного главнокомандования оставался прежним — наступательная война до победного конца.

Тунисская кампания приобретает особое значение в рамках нашего повествования в связи с появлением на границе Туниса генерал-фельдмаршала Роммеля. Он был подавлен и полон самых мрачных предчувствий, но прилагал титанические усилия ради спасения своих солдат. Уже после визита в Ставку находившийся в заведомо проигранной позиции Роммель, тем не менее, провел несколько разящих контратак, лишний раз убедив британцев и весь мир в том, насколько опасным и непредсказуемым противником становится загнанный в угол израненный, но не покорившийся лев. Немецкий генерал-фельдмаршал с некоторых пор стал необыкновенно популярен в военных кругах Африки и всего мира. Только Роммель олицетворял для союзников военную мощь Германии в Тунисе, хотя на Черном континенте, в центральной и северной областях, вполне успешно действовала еще одна немецкая армия, генерал-оберста фон Арнима. Следует добавить, что именно Арним стал главнокомандующим объединенными силами немцев и итальянцев в Северной Африке после того, как Роммель убыл к месту нового назначения в Европу.

В январе 1943 года, через некоторое время после возвращения Роммеля из штаб-квартиры фюрера, вблизи Габеса состоялась первая встреча Роммеля и фон Арнима. Фон Арним был настроен оптимистично и считал, что после удачного соединения двух армий немцам будет вполне по силам образовать линию фронта от форта Марет на юге до Бизерты на севере. В свою очередь Роммель считал, что «не представляется возможным в течение длительного времени удерживать фронт такой протяженности». Маршал прекрасно знал о материальном превосходстве противника и, в первую очередь, подавляющем превосходстве его ВВС. Роммель надеялся, что его солдатам удастся благополучно выбраться из Триполитании, попасть в Южный Тунис и образовать фронт от Марета на юге до Сфакса на севере. Вот как должны были развиваться события по его расчетам:

— Британцы попытаются нанести удар в тыл наших позиций под Маретом со стороны побережья или же будут атаковать на противоположном фланге через пустыню, соленые озера, оазисы Нефта и Таузар, форт Гафсу. Северная группировка противника перенесет тяжесть своих атак на юг и предпримет попытку прорыва с запада через Сбибу и Сбейтлу к Габесу и Сфаксу на средиземноморском побережье, чтобы препятствовать соединению обеих немецких армий. Тогда моя армия будет обречена на уничтожение, да и фон Арним окажется не в лучшем положении.

Маршал решил предвосхитить вполне предсказуемые действия противника и в свою очередь помешать соединению Монтгомери с высадившейся в Западной Африке англо-американской армией вторжения. Само собой разумеющимся для «лиса пустыни» было выбрать себе в качестве «жертвы» необстрелянные американские дивизии. Алан Мурхед вспоминает, какой панический страх испытывали американцы перед немецким полководцем:

— В распоряжении Роммеля остался последний, мизерный шанс: попытаться удержать Тунис до осени. Он уже проявил свой незаурядный талант полководца в ходе затяжных боев в пустыне. Если бы ему удалось выстоять в Тунисе еще семь или восемь месяцев, то высадка союзников в Европе была бы отложена до следующего года, а Германия использовала бы возникшую паузу для подготовки и проведения нового наступления в России.

Последнее наступление Роммеля в Африке было отмечено печатью его тактической гениальности — парадоксальным даром превращать преимущество неприятеля в его слабость и умением тотально наращивать давление и двигаться от успеха к успеху, используя малейшую оплошность врага. Предоставим слово его англо-американским оппонентам, на себе испытавшим всю мощь и ярость последнего удара:

— Со всей присущей ему гибкостью Роммель начал готовиться к новым сражениям. План февральского контрнаступления немцев основывался на старейшем военном законе, но в современной трактовке: «Если противник превосходит тебя в силе и пытается сконцентрироваться для нанесения решающего удара, всячески препятствуй ему, вовлекая в одиночные бои по всей линии фронта». Роммель должен был каким-то образом помешать англичанам, американцам и французам объединить свои усилия. Оперативная обстановка требовала уничтожить в зародыше саму возможность всесокрушающего наступления союзников. Начиная с февраля, немцы были заняты поиском методов и средств противодействия «решающему удару». Самым слабым в наших боевых порядках был, вне всякого сомнения, американский сектор в районе Сбейтлы. Дислоцировавшиеся там войска не имели боевого опыта, а линия обороны была протяженной и, что греха таить, дряблой и жидковатой. Американские позиции располагались на преимущественно равнинной местности без естественных укрытий, что еще больше затрудняло их оборону. Решительно настроенный Эйзенхауэр рассматривал эту позицию как временную, готовился к скорому наступлению и намеревался заставить немцев «заплатить за каждую пядь захваченной земли». В середине февраля Роммель собрал в железный кулак испытанных в жестоких боях, прошедших проверку на прочность в африканских песках ветеранов и новые танки, поступившие из Германии. 14 февраля он разорвал слабую линию американской обороны. Возможно, успех превзошел самые смелые ожидания Роммеля. Под Сбейтлой и Сиди-Бу-Зидом американские орудия были выведены из строя, так и не успев сделать ни одного выстрела. Не выдержали массированного давления у Кассеринского прохода и отступили американские танки. На необорудованных позициях, посреди голой равнины не оказали сопротивления и пехотинцы: большая их часть попала в плен, а остальные беспорядочно бежали. На севере пал Фаид, на юге Гафса и Фериана с выдвинутыми вперед фронтовыми аэродромами. Под угрозой захвата оказался административный центр Тебесса, хотя здесь позиции американцев были защищены цепью высоких холмов, лучше оборудованы и укреплены. Последние два года любой, даже менее значительный успех вызывал незамедлительную реакцию Роммеля — «дожимать и выдавливать из ситуации максимум выгоды». Дерзкий приказ бросил вперед отчаявшихся после долгих месяцев отступления немцев, жаждущих вдохнуть живительного воздуха победы! Они захватили Кассеринский проход, потом разделились на две колонны: одна атаковала Талу на севере, другая выдвинулась к Тебессе на западе. Завязались ожесточенные бои, отнюдь не местного значения, и под угрозой развала оказалась вся линия тунисского фронта союзников. Географически Тебесса была местом соединения 8-й и 1-й армий, поэтому, как Роммель и предполагал, нашим слабейшим звеном. Если бы немцам удалось здесь закрепиться, они задержали бы нас на месяцы. Падение Талы грозило нам еще большими осложнениями; отсюда немцы могли напрямую атаковать Эль-Кеф, а захватив его, выходили в тыл наших боевых порядков. После несложного маневра — прорыва к побережью через Боне — наш фронт был бы окружен, и десятки тысяч человек оказывались в западне!

В «Рапорте американскому генштабу» Маршалла хорошо ощущаются панические нотки в настроении американцев, вызванные неожиданным наступлением Роммеля. Следует все же отметить, что Мурхед и Маршалл сделали слишком далеко идущие и пессимистичные выводы из создавшегося для англо-американской армии положения. Они даже не представляли себе, насколько слабы были в тот момент испытывавшие постоянные затруднения со снабжением дивизии Роммеля, и насколько безнадежной и бесперспективной была тунисская кампания для итало-германских войск. Маршалл пишет:

— Соединение Африканского корпуса с войсками генерал-оберста фон Арнима в Тунисе позволило неприятелю нанести удары по наименее защищенным участкам растянутой линии фронта союзников. 14 февраля танковые соединения противника при поддержке артиллерии, авиации и пехоты ударили через Фаид на запад и прорвались через Кассеринский проход. Во второй половине дня, 21 февраля три танковых клина проникли на тридцать три километра вглубь наших боевых порядков, непосредственно угрожая всей центральной группировке наших войск в Тунисе.

Генерал Эйзенхауэр отправил в штаб-квартиру радиограмму следующего содержания: «Тактические осложнения сегодняшнего дня связаны преимущественно с тем, что я растянул наши боевые порядки, что снизило интенсивность нашего сопротивления неприятелю в центре, начиная с 17 января. Это, прежде всего, относится к 1-й и 34-й дивизиям, которые были выдвинуты вперед исключительно в качестве резервных для обеспечения наших наступательных операций. Если бы вам довелось увидеть в эти минуты американских солдат, на вас произвело бы огромное впечатление их поведение в жестоком бою. Могу с уверенностью заявить, что наши войска с честью выдержали испытания, получили боевое крещение и представляют собой отныне грозную силу…»

Потери танков с обеих сторон были огромными. Только двое суток врагу удалось удержать выдвинутые вперед позиции. При поддержке самых мощных в составе союзной армии ВВС наши сухопутные войска опрокинули противника мощным ударом и отбросили далеко на восток. Во время отступления враг попытался помешать перегруппировке наших сил и нанес мощные удары в южном направлении в районе Меджез-эль-Баба, но был остановлен, хотя и с небольшими территориальными потерями с нашей стороны. Так выдохся последний наступательный порыв противника в Тунисе…

Последнее наступление Роммеля разбилось о непоколебимую мощь союзнических ВВС. Все, что происходило впоследствии, являлось логическим завершением вытекающих из этого факта обстоятельств. Вермахт страдал от нехватки самолетов не только на континентальном фронте — люфтваффе были уже не в состоянии прикрывать морские конвои, и на водных просторах Средиземного моря разыгрывались леденящие душу сцены. Все это было очередным ударом по потрясенному до основания былому военному могуществу Германии и влекло за собой необратимые последствия для рейха.

Главнокомандующий англо-американскими ВВС в Африке, генерал Арнольд, в официальном рапорте в генштаб сообщает о боевом применении военно-воздушных сил на последней стадии войны в Северной Африке:

— Узловым моментом в подавлении немецких ВВС во время проведения сухопутной операции стало для нас уничтожение 26 шестимоторных транспортных самолетов типа «Ме-323» 22 апреля, 1943 года. Именно на этих «Мессершмиттах» ОКВ намеревалось перебросить в Африку пехотный полк вермахта. Но даже эти впечатляющие успехи блекнут на фоне возросшей активности тактической авиации и ее достижений в борьбе с германскими дивизиями, противостоящими нашей 1-й армии в Тунисе. С 22 апреля включительно эскадрильи союзных истребителей блокируют взлетно-посадочные полосы вражеских аэродромов и не дают немцам возможности поднимать в небо самолеты. Если некоторым истребителям люфтваффе все же удается взлететь, наши летчики сбивают их в воздухе. Одновременно наши ВВС «прокладывают путь» сухопутным частям. Интенсивность боевых вылетов наших ВВС в Африке превосходит все имеющиеся на сегодняшний день статистические показатели проведенных когда-либо до этого совместных операций военно-воздушных сил с сухопутными войсками. Так, 6 мая, во время последнего наступления из Меджез-эль-Баба на Тунис мы совершили 2 146 вылетов на фронте длиной 150 километров. Бомбардировщики, истребители-бомбардировщики и штурмовики «пробомбили» дорогу нашим наступающим частям…

РОММЕЛЬ ПОКИДАЕТ ТУНИС

Почему Гитлер отозвал Роммеля из Африки? Начиная с 1943 года этот вопрос не дает покоя многим исследователям жизни и судьбы немецкого генерал-фельдмаршала. Ответов множество, и все они зависят от убеждений и разделяемых авторами позиций. Публикация мемуаров главнокомандующего союзническими армиями Эйзенхауэра положила начало новой дискуссии. В написанных в виде фронтового дневника воспоминаниях американский генерал недвусмысленно заявляет:

— …Роммель бежал по своей воле, не дожидаясь окончательного краха. Он предвидел неизбежность поражения и всеми силами старался спасти собственную шкуру. Миф о его непобедимости был развеян раз и навсегда…

Следует добавить, что сразу же после издания книги воспоминаний американские, английские и французские историки резко критиковали генерала Эйзенхауэра за многочисленные неточности, опрометчивые выводы и сомнительные доказательства. Я не собираюсь вмешиваться в дискуссию, уличать американца в передергиваниях или искать фактические ошибки. Для меня ясно одно: генерал допустил серьезную ошибку, истолковав таким незамысловатым образом отъезд Роммеля из Африки. Но Эйзенхауэр не одинок в своем заблуждении. Британский репортер Мурхед пишет:

— Роммель понимал, что произошло непоправимое. Вскоре после этого он сложил с себя полномочия командующего, передал дела фон Арниму и навсегда покинул Африку, оставив на долю своего преемника страшное испытание — «второй Сталинград» в Средиземноморье…

Сопоставляя комментарии англичанина и американца, убеждаешься в том, что Мурхед и Эйзенхауэр попросту интерпретируют досужие сплетни союзнической прессы того времени по поводу неожиданного перевода Роммеля в Европу. «Откровения» подобного рода были в то время составной частью пропагандистской войны англо-американских союзников. Их главная задача заключалась в попытке морально уязвить, выбить из колеи продолжавшего вести борьбу на другом участке фронта противника. Только этими мотивами можно попытаться объяснить появление подобного рода броских, но в высшей степени неточных и некорректных высказываний.

Эйзенхауэру следовало бы знать, что в Африке маршала Роммеля никогда не считали «непобедимым» потому, что главным законом войны в пустыне был «закон маятника» — от победы к поражению и обратно! Англичане восхищались полководческим талантом Роммеля именно потому, что после каждого поражения он находил силы и решимость для нового наступления. И уж совсем не по адресу упрек в «попытках спасти свою шкуру». Роммель никогда не прятался за спины солдат и меньше всего заботился о собственной безопасности.

Генерал Артур Шмит два года сражался в песках Северной Африки под командованием генерал-фельдмаршала Эрвина Роммеля. Выражая мнение всех без исключения «африканцев», возмущенный до глубины души ветеран написал по поводу «эйзенхауэровских» и иже с ними «воспоминаний»:

— Смерть вырвала из наших рядов фельдмаршала Роммеля. Сегодня он не может защитить свою честь и достоинство от клеветнических измышлений. Считаю своим долгом — уверен, что меня поддержали бы тысячи бойцов Африканского корпуса и танковой армии «Африка» — выступить с категорическим осуждением бесцеремонного и не соответствующего действительности заявления Эйзенхауэра. Генерал Роммель был мужественным солдатом, целеустремленным и решительным полководцем, человеком с необыкновенно развитым чувством ответственности. Даже враги уважали его за рыцарство и храбрость, а Уинстон Черчилль называл Роммеля «великим генералом». Все, кто плечо к плечу сражались рядом с ним на самых опасных направлениях в раскаленных песках Африки, знают — никогда и ни при каких обстоятельствах Роммель не оставил бы по доброй воле своих солдат. Так что же послужило причиной его перевода в Европу?

После высадки союзников Роммель прекрасно понимал, что положение немецких войск стало безнадежным. Он тщетно добивался разрешения Гитлера на отступление из Африки. В начале 1943 года он предпринял последнюю, отчаянную попытку спасти солдат ценой потери техники и даже утратой африканского плацдарма. Он отправился в Ставку и умолял фюрера дать приказ отступить, а в результате лишился своего поста и с диагнозом «нервный срыв» был отправлен в санаторий, чтобы подлечить пошатнувшееся здоровье. Только после этого командующим армией «Африка» был назначен фон Арним. Я уверен, что мое негодование разделяют воевавшие по рыцарскому кодексу немцы и британцы: генерал Эйзенхауэр как главнокомандующий союзническими войсками имел прекрасную возможность выяснить реальные причины «бегства» Роммеля, но не воспользовался ею…

Не выдерживает никакой критики и версия Эриха Кордта, изложенная в его книге «Иллюзия и реальность». Автор утверждает, что «Роммель получил новое назначение и был переведен из Туниса в Европу из-за постоянных конфликтов с итальянцами, а его награждение вскоре после этого высокой правительственной наградой в Берлине убедительно свидетельствовало о том, что дома им довольны, и инициатором перевода была все-таки итальянская сторона». После встречи с Гитлером в январе 1943 года и настойчивых просьб вывести войска из Африки Роммель перестал удовлетворять фюрера и ОКБ как главнокомандующий экспедиционными войсками в Тунисе. Два тяжелейших военных года в песках Африки не прошли бесследно для генерал-фельдмаршала, непосильные нагрузки и кочевая жизнь в пустыне серьезно подорвали его здоровье. Роммель тяжело заболел, а последние недели пребывания на африканском фронте находился на грани полного нервного и физического истощения. Гитлер помешал ему предотвратить возникновение «африканского Сталинграда», поэтому Роммель решил разделить судьбу своей обреченной армии и принять смерть, как и положено солдату, в бою. Перед отлетом из Рима он сообщил жене о принятом решении: если Богу будет так угодно, и он останется в живых, тогда его уделом станет плен… После последнего всплеска наступательной активности немцев у Кассеринского прохода маршал был морально опустошен и физически исчерпан. Все прекрасно понимали, что после соединения его армии с армией фон Арнима неизбежно возникнет вопрос о единоначалии. Такие разговоры велись еще до вступления Роммеля в Тунис, и было ясно, что опальный и больной маршал не может претендовать на этот пост. Бывший посол Ульрих фон Хассель, казненный по приговору Народного трибунала в числе участников неудавшегося покушения на Гитлера 20 июля 1944 года, в книге «О другой Германии» излагает свою версию отъезда Роммеля из Туниса. Я категорически не разделяю его точку зрения и предлагаю на суд читателя запись из дневника Хасселя, сделанную через месяц после потери Туниса, 9 июня 1943 года:

— Это государство все больше превращается в третьесортный обанкротившийся балаган, возглавляемый безответственным игроком, едва ли имеющим право именоваться нормальным человеком, и его безнравственной и преступной камарильей. Мы уже стоим на краю пропасти, но ни один «фельдмаршал» не действует, исходя из высших соображений долга; да, чувство патриотизма не самая сильная сторона их личности, впрочем, им равно безразличны как интересы простых солдат, так и соображения военно-стратегической целесообразности. Очередным свидетельством этому стала катастрофа в Тунисе, которой закончилась в целом бесславная африканская кампания. Гитлер беззастенчиво вытащил из кровавой мясорубки своего любимчика Роммеля, разделяющего с ним ответственность за жесточайшее поражение, и предоставил возможность скромному и трудолюбивому Арниму отдуваться за совершенные ими ошибки…

Не могу отказать себе в удовольствии и не упомянуть, что даже председатель Германского общества борьбы за мир, генерал Шенайх, находился под впечатлением незаурядной личности Роммеля. Перед вами цитата из его дневниковых записей военных лет, посвященная событиям в Триполитании и вошедшая в изданную недавно книгу «Итоги»:

— Вместе со своей разбитой армией Роммель стоит сейчас на востоке Триполи, а группировка наших войск в Тунисе ведет борьбу с наступающим из Алжира противником. Возникает вопрос: удастся ли двум армиям, которые предположительно возглавит гениальный Роммель, удержать сжимаемые с двух сторон позиции? Судя по всему, противник имеет такое превосходство, что даже гений Роммеля здесь будет бессилен. Если несмотря ни на что Роммель все же выстоит, война затянется до бесконечности.

Обилие противоречивых высказываний и комментариев указывают на то, что неординарная личность немецкого генерал-фельдмаршала вызывала неподдельный интерес по обе стороны линии фронта. За два года африканской кампании он стал человеком-мифом, а друзья и враги слагали о нем легенды, причудливо смешивая правду и вымысел. Понятна разноголосица в стане врагов, а противоречивые мнения о нем извинительны и для друзей — каждый из них видел только одну сторону его дарования, одну грань его личности, пытался судить о целом по фрагменту целого.

Сегодня мы не знаем и вряд ли когда-нибудь узнаем истинные мотивы, побудившие Адольфа Гитлера отозвать Роммеля из Африки. Возможно, он мешал фюреру проводить провозглашенную им политику «превратить Тунис во второй Сталинград и защищать его до последнего человека», и болезнь была прекрасным предлогом для освобождения Роммеля от его обязанностей. Возможно, Гитлер уже в то время думал о том, что полководец с боевым африканским опытом, знанием Средиземноморья и возможностей англо-американского противника пригодится в недалеком будущем. Возможно, диктатор учитывал как первое, так и второе соображения. Кто знает…

Последующие события подтвердили непреложность известного нам факта: Роммель вернулся в Европу и Германию постаревшим, больным и опустошенным, с выжженной дотла безжалостными лучами африканского солнца душой. Он на себе испытал «стратегический гений фюрера», в жертву которому были принесены жизни десятков тысяч окруженных в «африканском котле» солдат 6-й армии генерала фон Арнима.

Роммель стал первым представителем сухопутных войск, кто был награжден одной из высших наград Германии за героизм — «Бриллиантами» к «Рыцарскому кресту с дубовыми листьями и мечами» «Железного креста». Награждение происходило «при закрытых дверях», и еще целый месяц, вплоть до капитуляции Туниса, широкая общественность по понятным причинам была не оповещена. Трещина в отношениях между Гитлером и Роммелем продолжала расти, а возникший после тунисской катастрофы разрыв стал вообще непреодолим.

Через несколько недель после отъезда Роммеля тунисская кампания устремилась к своему логическому завершению. Скудные источники снабжения окончательно иссякли, а доставка грузов по воздуху с некоторых пор стала решительно невозможна. Фон Арним отдавал себе отчет в том, что дни его армий в Тунисе сочтены, и требовал от Гитлера и ОКВ постановки четких оперативных целей операции в Африке. Сам Арним не видел альтернативы отступлению, хотя и допускал, что, исходя из неизвестных ему стратегических соображений, ОКВ пытается выиграть время, удерживая безнадежный тунисский фронт. Но ни Гитлер, ни Йодль, ни кто-либо другой из высшего руководства рейха до самого последнего дня так и не сформулировали четкой боевой задачи его войскам. Тогда фон Арним начал действовать самостоятельно — спасать то, что еще можно было спасти. Для начала он потребовал прекратить откомандировывать в его распоряжение офицеров под предлогом того, что их здесь и так вполне достаточно. ОКВ заявило, что не собирается потакать пораженческим настроениям. Так, в день падения Туниса в страну прилетела группа офицеров, около 30 человек из так называемого «резерва фюрера», которые практически сразу же были захвачены в плен — по пути с аэродрома в город. Каждый день поступали сообщения о драматических событиях, разыгрывающихся на море и в воздухе: вражеские подводные лодки пускали на дно слабо защищенные германские конвои, десятки объятых пламенем «Юнкерсов» и «Гигантов» навечно исчезали в морской пучине. Ставка отклонила эвакуацию 600 механиков-мотористов тунисских ремонтных рот, механиков-водителей, стрелков-радистов и башенных стрелков-наводчиков в Европу так же, как в свое время не разрешила отправить в тыл высококвалифицированных офицеров, оказавшихся не у дел в результате сокращения линии фронта и реорганизации армейских штабов. Только 5 или 6 мая в штаб фон Арнима пришел именной запрос на подлежащих эвакуации военнослужащих, армии не доверили «ответственную операцию» по составлению списков.

Можно привести десятки примеров ошибочной оценки ситуации в Тунисе и воцарившегося в связи с этим благодушного настроения в римской штаб-квартире Кессельринга и Ставке фюрера. В свое время Гитлер отбросил за ненадобностью предостережения французской разведки и превратил высадку союзнического десанта в «увеселительное сафари», а теперь уже его ближайшее окружение строило воздушные замки напрасных надежд. Ульрих фон Хассельт описывает полную дезинформированность руководящих кругов «Третьего рейха», утрату ими чувства реальности и восторженную эйфорию, сопровождавшую тунисскую кампанию от первого часа до последнего:

— Незадолго до катастрофы из Туниса в штаб-квартиру фюрера возвратился помощник Цайцлера — Вальтер Варлимонт, и. о. начальника штаба ОКВ. Мне доверительно сообщили, что он испросил аудиенции у фюрера, чтобы сообщить ему приятное известие: Тунис будет держаться до осени. Адъютант ответил: «Пожалуй, это действительно должно заинтересовать фюрера, но мы только что получили сообщение о падении Бизерты и Туниса…».

К 13 мая были подавлены последние очаги сопротивления немецких войск в Тунисе. Африка была утрачена навсегда. Сотни тысяч немецких и итальянских солдат, воевавших еще под командованием Роммеля, попали в плен. После падения Сталинграда в конце января 1943 года новая военная катастрофа стала неизбежной перспективой для Германии и ее итальянского партнера по «Оси». Поражение немецких войск в Африке изменило баланс сил в Средиземноморье и осложнило обстановку на европейской арене военных действий.

После возвращения из Туниса потрясенный масштабами поражения Роммель обреченно сказал своему другу детства некоему Фарни: «Война проиграна…». Заключительные аккорды тунисского интермеццо были ознаменованы примерами рыцарского отношения к противнику: англо-американские армии воевали в Тунисе так, как когда-то сражались в Ливии и Египте дивизии Роммеля. Впрочем, прежнее отношение к рыцарскому ведению войны претерпело изменения, об этом в своих мемуарах прямодушно заявляет генерал Эйзенхауэр. Он утверждает, что отказался принять фон Арнима или кого-нибудь еще из нацистских генералов, несмотря на настойчивые призывы офицеров его штаба «действовать в духе традиций прошлых лет». Эти слова вызвали резкое возражение фон Арнима, который с негодованием заметил:

— Хочу сделать одно замечание по поводу «приема у победителей». Я никогда не стремился к этому, а уж тем более никогда о такой встрече не просил. В ходе африканской кампании было принято относиться к противнику по-джентльменски. После впечатляющего удара под Эль-Мекили так обращался с пленными английскими генералами Эрвин Роммель. Видимо, похожее чувство владело некоторыми офицерами штаба Эйзенхауэра. После капитуляции меня пригласил генерал Александер, чтобы засвидетельствовать свою благодарность за спасение свыше 600 британских и американских военнопленных в самом конце войны. Итальянское транспортное судно «Беллуно», на котором мы собирались переправить пленных в Италию, стояло на рейде Туниса и было серьезно повреждено в результате воздушных налетов союзников. По рации я передал открытым текстом обращение к генералу Александеру с просьбой прекратить бомбежку. Во время нашей встречи генерал спросил, что он может сделать лично для меня. Я попросил его отправить такое же число наших тяжелораненых из Туниса в Италию на кораблях итальянского «Красного Креста». Александер без колебания согласился и вскоре выполнил свое обещание. К сожалению, не представилось возможности поблагодарить его за это…

Единственным обнадеживающим уроком войны в Африке стало осознание того, что, как бы ожесточенно ни сражались армии в одинаково враждебных ко всем пескам, противоборствующие стороны объединяли законы гуманности и человеческой совести. Сегодня в африканское «братство по оружию» входят ветераны обоих лагерей. С надеждой смотрю в будущее и надеюсь, что именно эта непритязательная человечность станет залогом обновления Европы и создания нового более справедливого миропорядка.

После падения Туниса в кулуарах стали задавать вопрос о так и нереализованных возможностях спасения тунисской группировки. Сталинградская катастрофа высветила характерную черту гитлеровского руководства, которая с безжалостной прозорливостью позволяла предсказать незавидное будущее защитников Африки. По мнению некоторых военных экспертов, в начале апреля 1943 года, за шесть недель до падения Туниса, при всей сложности создавшегося положения еще была возможность на самолетах и кораблях эвакуировать в Сицилию от 50 000 до 70 000 солдат без тяжелого вооружения и техники. Другие специалисты утверждали, что за четыре недели можно было бы успеть передислоцировать практически всю армию, если бы итальянский флот мог своевременно выйти в море и не повторить дюнкеркскую ошибку британцев. Гитлер и ОКВ прекрасно понимали, что в обозримом будущем фронт рухнет. Логика событий требовала отозвать войска, но фюрер, как всегда, пренебрег военно-политическими соображениями и руководствовался воззрениями престижа. Он требовал защищать «африканский Сталинград до последнего патрона» в надежде, что фон Арним окажется более внушаемым и «послушным» генералом, чем разочаровавший его Паулюс. Тунис во многом повторил трагическую судьбу Сталинграда, зловещая печать некомпетентных решений Гитлера позволяет проводить эти легко узнаваемые параллели. Приблизительно в то же время, когда Роммель стал во всеуслышание выдвигать свои требования по своевременному отступлению из Африки, диктатор был предупрежден о вполне возможной катастрофе под Сталинградом. Генштаб сухопутных войск Германии посчитал целесообразным разработать план передислокации войск, военно-транспортный отдел рассчитал необходимое для эвакуации число железнодорожных составов и авиатранспортных средств. Если бы этот план вступил в действие в начале декабря, то можно было бы рассчитывать на спасение всей Сталинградской армии вместе с большей частью ее снаряжения. Но Гитлер отклонил этот план. Когда вышли последние, возможные для начала переброски войск сроки, генштаб разработал новый план эвакуации, но уже без тяжелого вооружения. Гитлер хранил молчание. Когда прошла очередная назначенная дата, был составлен третий план. Безжалостное «нет» фюрера принесло в жертву всю Сталинградскую группировку наших войск. Гитлер приказал Паулюсу «даже не заикаться о капитуляции», и в этом заблуждении его опрометчиво поддержал любитель громких фраз Геринг, хвастливо заверявший об авиационной поддержке и снабжении окруженной армии по воздуху. Рейхсмаршал «родил» печально известный перл красноречивости: «Ничего страшного, пусть забивают лошадей и питаются кониной. Весной я пришлю самолеты и выручу их!»

В связи с этим уместно вспомнить, как летом 1942 года в относительно благоприятные для вермахта времена Гальдер, тогдашний начальник Генерального штаба вермахта, настойчиво требовал от Ставки приостановить продвижение вперед во избежание грядущей катастрофы. Гитлер с раздражением бросил:

— Я вовсе не требую, чтобы подчиненные понимали скрытый смысл моих приказов. Достаточно, если они будут их усердно выполнять…

Гальдер сделал правильные выводы из этой отповеди фюрера и сложил с себя полномочия. После суровой российской зимы 1941/42 он и офицеры его штаба лучше, чем кто-либо другой понимали, что после неудачи на Восточном фронте не может быть и речи о выигрыше войны в целом. Гальдер придерживался точки зрения, что противника, контролирующего колоссальные территории и к тому же располагающего практически неограниченными людскими резервами, можно победить только в одном случае — разбить его армии и уничтожить коммуникации первым же наступательным ударом. Ретроспективный экскурс в военную историю свидетельствует — русские черпают свои силы в бескрайних просторах своей страны. В России канули без следа «Великая армия» Наполеона, да и многие другие армии завоевателей. Немцы тщетно «охотились» за противником, без следа растворившимся в безбрежных русских пределах. Так уходили дни, недели и месяцы, а время неумолимо работало на противников Германии…

В Тунисе Гитлер действовал по «сталинградскому рецепту»! Превратно истолковывающий понятие «высшей жертвенности» фюрер пытался уверить мир в «незыблемой стойкости арийского духа». Мировое общественное мнение адекватно оценило падение последнего немецкого плацдарма в Африке: второе подряд после Сталинграда чувствительное поражение показало, в каком запредельном кризисе находится военно-политическая система Германии. Роммель утверждал, что война проиграна, и это было не мрачным пророчеством, а простой констатацией факта.

Глава 9.

 

ЗАГОВОР ФЕЛЬДМАРШАЛОВ

КРУЖОК ДРУЗЕЙ ФЕЛЬДМАРШАЛА РОММЕЛЯ

В конце июня 1943 года отдохнувший и подлечившийся генерал-фельдмаршал Роммель снова был в строю и приступил к созданию так называемого «рабочего штаба Роммеля». Штаб находился в личном ведении Адольфа Гитлера и занимался исключительно вопросами Средиземноморья. Во исполнение специальных задач офицеры накапливали необходимую документацию, заполняли карты и анализировали поступающую по разведывательным каналам оперативную информацию по Средиземноморью и прилегающим территориям о концентрации и передислокации германских и союзнических войск.

Не нужно было быть провидцем, чтобы предсказать ход дальнейшей военной карьеры маршала: не имевший опыта боевых действий в России Роммель рано или поздно должен был получить назначение в Южную Европу. Однако Гитлер не торопился, и только через пять месяцев, уже после свержения Муссолини, Роммель был назначен командующим группой армий. За эти месяцы вынужденного бездействия у него было достаточно времени, чтобы еще раз обдумать свою африканскую эпопею и наметившееся расхождение с фюрером.

«Рабочий штаб» стал средоточием старых проверенных в горниле африканских битв кадров. Генерал Гаузе снова возглавил штаб, а его 1-«а»[21]как и прежде был оберст фон Бонин (см. приложение). Только на должность 1-«с» пришел новичок — оберстлейтенант Молль, вюртембергский земляк маршала, испивший до дна горькую чашу поражения и оставивший за своими плечами «Африканский Сталинград». Этот узкий круг единомышленников на себе вынес всю тяжесть ливийской и тунисской кампаний. Вместе с другими немецкими солдатами они стали жертвами дилетантизма и поверхностного оптимизма властей предержащих. Им еще повезло — они уцелели, а многие навечно остались в песках Африки или попали в плен к союзникам. Они все еще продолжали оставаться исполнительными военнослужащими, но уже начали сомневаться в праве диктатора отдавать им безумные приказы. За недели, проведенные в непосредственной близости от Ставки, еще больше окрепла их внутренняя убежденность в том, что Гитлер в принципе не имеет права вмешиваться в вопросы военного строительства. Изо дня в день они становились свидетелями того, как, вместо сдерживания и «усмирения», ближайшее окружение подстегивает воинствующее донкихотство самодовольного диктатора.

«Рабочий штаб» собирался в полном составе по вечерам в гостиной Главного штаба вермахта. Пустующее здание, расположенное непосредственно у границы внешнего кольца оцепления штаб-квартиры фюрера, было временно предоставлено в их полное распоряжение. По свидетельству оберстлейтенанта Молля здесь бывали генерал-фельдмаршал Манштейн и начальник генштаба Цайцлер, хотя преобладающее большинство высшего военного руководства с предубеждением и подозрением относилось к «клике Роммеля», как они их называли. Под председательством маршала Роммеля в открытой и нелицеприятной дискуссии обсуждались животрепещущие проблемы рейха, но главной темой оставалась возможность дальнейшего продолжения войны. Они спорили, соглашались и не соглашались друг с другом, но уже в то время были единодушны в главном: эту войну уже невозможно выиграть с помощью сугубо военных средств. Все они относились к Гитлеру как к не лишенному богатой фантазии политику, но абсолютно бездарному полководцу. Умело манипулируя общественным сознанием, он узурпировал власть и не желал с ней расставаться, действуя из ложного понимания престижа и авторитета и вопреки здравому смыслу. Члены «кружка фельдмаршала» сходились во мнении, что большинство руководителей самого высокого уровня, назначенных на свои посты и должности личным распоряжением Адольфа Гитлера, ни по личностным, ни по деловым качествам не соответствуют сложности поставленных перед страной задач. Кейтель как глава ОКВ был по единодушной оценке «абсолютным нулем без палочки», а слывущий крупным военспецом Йодль, возможно, и смог бы командовать дивизией, но никак не соответствовал занимаемой должности. Это был великолепный образчик честолюбивого генштабиста, дорвавшегося до власти, любящего и умело пользующегося этой практически ничем не ограниченной властью советника фюрера по военным вопросам. Отношения между Роммелем и Йодлем всегда были напряженными, можно даже сказать, что Йодль был ярко выраженным недоброжелателем маршала. А больше всего его бесил тот факт, что в обход рутинной процедуры Роммель мог напрямую обращаться к фюреру с докладом. Йодль категорически возражал против того, чтобы Гитлер получал информацию из других источников, кроме его. Более того, он ревностно стремился к тому, чтобы в ежедневных сводках любое сообщение с театров военных действий доводилось до сведения диктатора только после преломления через призму восприятия его советника и в зависящей от ситуации дозировке. Йодль прекрасно знал аналитические возможности Роммеля, и его предубеждение к нему росло год от года по мере того, как сбывались большинство долгосрочных прогнозов маршала. Во время визитов Роммеля в Ставку Йодль всегда встречал его с подчеркнутым неприятием и демонстративной враждебностью. Он мог заставить Роммеля часами высиживать в приемной то ли из уязвленного самолюбия, то ли из расчетливого цинизма и жестокости. Впрочем, маршал платил ему той же монетой, а позднее с нескрываемой ненавистью относился к человеку, чьи панибратство и угодливость стали «притчей во языцех» и вызывали у всех едва ли не большее презрение, чем жуткие манеры и лизоблюдство Кейтеля, метко прозванного в армии «Лакейтелем»!

После вынужденного ухода с позиций под Эль-Аламейном Роммель стал для Йодля «отработанным материалом и опасным пораженцем», который должен был руководить армией «совершенно иначе». В результате кропотливой и целенаправленной работы ему удалось возвести стену недоверия между Гитлером и фельдмаршалом даже там, где непреклонный в своей воле диктатор в общем-то изначально был готов последовать мудрым советам Роммеля или согласиться с его оценкой ситуации.

Разговор между адъютантом Йодля, оберстом Вайценеггером, и 1-«а» штаба Роммеля, фон Бонином, был весьма характерным для отношений двух непримиримых противников. Оберст пригласил к себе штабиста и предложил ему «искренне и невзирая на лица» высказать все, что он думает о фельдмаршале. Вайценеггеру было хорошо известно, что раньше этот офицер относился к Роммелю с предубеждением (собственно по этой причине его и «внедрили» в штаб!), поэтому он даже не сомневался, что штабс-офицер начнет «петь». Каково же было его удивление, когда выяснилось, что за месяцы совместной работы фон Бонин ближе узнал великого солдата и полностью переменился в своем отношении к нему. Вайценеггер был искренне поражен, услышав восхищенный отзыв о ненавистном его шефу Роммеле. Впрочем, он быстро пришел в себя и, повторяя интонации Йодля, стал распространяться, что дескать «Роммель законченный пессимист, он принимает неправильные решения и отдает ошибочные указания; он бежит, начиная с Ала-мейна, и никак не может остановиться». После слов о том, что «фельдмаршалом движет животный страх перед противником», оберст фон Бонин встал, откланялся и удалился.

Получив в этом случае несколько неожиданный отпор, Йодль преуспел в главном: он использовал весь богатейший арсенал своих интриганских возможностей и все-таки перекрыл Роммелю доступ в Ставку. В кульминационный момент давно уже начавшегося распада военной машины рейха он стал непреодолимой преградой на пути единственного в вермахте человека, который осмеливался говорить правду в лицо, какой бы горькой она ни была. Поднаторевший в паркетных баталиях Йодль легко переиграл Роммеля, но, блокировав один путь, он помимо своей воли оставил открытым другой — путь борьбы с диктатором и его бездарными или же воистину не ведающими, что творят, приспешниками.

РОММЕЛЬ И МАНШТЕЙН

Роммель и его единомышленники прекрасно понимали, что дальше так продолжаться не может. В конечном итоге Гитлер оказался несостоятельным политиком и военачальником, ничего хорошего нельзя было ждать и от его окружения. Но кто начнет действовать и что получится в результате этих действий? Это были главные темы многочасовых дискуссий. Сошлись на том, что в настоящий момент только военные круги обладают реальной силой и только они в состоянии противостоять ошибочному военно-политическому курсу диктатора. Была сформулирована и главная политическая идея антиправительственного заговора — сделать все возможное, чтобы уберечь немецкий народ от полного фиаско в этой злосчастной войне.

В вечерних застольях принимал участие и генерал-фельдмаршал Манштейн, прибывший в Ставку для обсуждения планов летнего наступления 1943 года с Гитлером. Когда летом 1942 года Гитлер снял начальника генштаба генерал-оберста Гальдера из-за концептуальных разногласий по русской кампании, многие прочили на этот пост блестящего Манштейна. Однако фюрер отклонил подходившую по всем параметрам кандидатуру, и в этом проявилось его негативное отношение к сильным и ярким личностям. Говорят, что Гитлер произнес:

— Он действительно лучший, но мы не можем находиться рядом друг с другом больше трех дней. Дело заканчивается грандиозным скандалом…

Манштейн показался диктатору слишком самостоятельным, слишком критичным и слишком здравомыслящим человеком. Гитлер выбрал Цайцлера, с которым, как он считал, ему будет легче управляться. Фюрер всегда предпочитал окружать себя бесхребетными истуканами с лакейскими душонками, чтобы не «травмировать» свое сверхэгоцентричное сознание.

Насколько же другими критериями руководствовался в выборе министерских чинов досточтимый Бисмарк в благословенной памяти имперские времена. Перед отъездом из Берлина в Петербург служивший в то время послом Бисмарк пожаловался принцу-регенту Вильгельму, будущему кайзеру, на вопиющую некомпетентность чиновников царского двора. «Зачем вы мне это рассказываете? Вы что, нашли свободные уши?» — грубо оборвал его регент. «Хочу напомнить вам, ваше высочество, что даже прусский ландрат не сможет управлять округом без расторопного секретаря. Монархи тоже не в состоянии управлять страной, не покидая своих покоев. Фридрих Великий, например, тщательно относился к подбору своих министров и остерегался назначать бездарных…» — ответил Бисмарк.

Манштейн занимался подготовкой нового танкового наступления на Восточном фронте, и у него возникли серьезные разногласия с фюрером по поводу боевого применения бронетанковых войск. Гитлер требовал стопроцентного сосредоточения техники на направлении главного удара, Манштейн же намеревался придать только некоторую часть танков первому эшелону наступающих армий, а основные бронетанковые силы должны были атаковать из второго эшелона, завершая и расширяя прорыв боевых порядков русского фронта. Манштейн прекрасно понимал: если в этот решающий для рейха момент сложившееся на фронтах положение не будет оценено должным образом и самым срочным образом не будут сделаны надлежащие выводы, то уже очень скоро ситуация выйдет из-под контроля и станет непредсказуемой.

Роммель рассказал фельдмаршалу о своей встрече с фюрером, во время которой он намекал последнему на необходимость коррекции внешнеполитического и военного курсов. На прямо поставленный вопрос, как он представляет себе дальнейший ход войны, Гитлер давал либо уклончивые ответы, либо вообще никаких. Он рассказал Манштейну и о своем глубоком разочаровании в ближайшем окружении Гитлера и его способности положительно влиять на ход событий. Раньше он и представить себе не мог, как глубоко в общество проникли метастазы гестапо. Об этом он тоже говорил фюреру, утверждая, что необходимо категорически пресечь злоупотребления властью со стороны этой зловещей организации, иначе парализованная страхом нация будет просто не в состоянии выиграть войну. Ну, а особое недовольство Гитлера во время этой беседы вызвало критическое отношение Роммеля к тотальной мобилизации и призыву на воинскую службу «зеленой» молодежи.

Уже после войны фрау Роммель рассказала о том глубочайшем потрясении, которое испытал ее супруг в связи с капитуляцией Сталинградской армии. Гитлер, ожидавший от Паулюса «достойного немецкого офицера поступка», однажды заметил:

— Его ждали горние выси Валгаллы, но он выбрал подвалы Лубянки…

Услышав эти слова диктатора, Роммель внутренне содрогнулся и замолчал…

В узком кругу близких ему людей маршал часто вспоминал эти слова и всегда говорил, что понимает и одобряет действия Паулюса. Если бы «приказ фюрера» не отозвал его из Африки и ему удалось уцелеть в ходе жестоких боев, он бы как Паулюс разделил горькую участь своих солдат во вражеском плену:

— Чтобы сдаться в плен вместе со своей армией, требуется куда больше мужества, чем просто пустить себе пулю в лоб…

Беседы с Гитлером часто перерастали в яростные споры на повышенных тонах, и о них становилось известно ближайшему окружению фюрера, которое уже очень скоро стало сомневаться в непременной в этих кругах внешней «верноподданности» Роммеля. Ходили слухи, что «серый кардинал», Борман, уже внес фельдмаршала в свои «черные списки». Эти бесплодные разговоры укрепляли Роммеля в мысли, что Гитлер на самом деле не тот человек, за которого его выдает пропаганда, что он вместе со всем немецким народом заблуждались относительно истинного содержания личности фюрера. Лимит доверия иссякал и росла убежденность, что есть только один способ спасти нацию от гибели…

Роммель подробно и обстоятельно ввел Манштей-на в курс своих бесед с фюрером и настойчиво рекомендовал ему при случае попытаться продолжить их с диктатором в том же духе — духе лояльной эволюции режима. Разработанная кружком Роммеля программа-минимум предполагала незамедлительную отставку Геринга, Кейтеля и Йодля; расформирование ОКВ, создание нового генштаба сухопутных войск и частичное переподчинение люфтваффе генштабам армии и флота. Программа не вызвала возражений Манштейна, и он изложил ее во время встречи с Гитлером. По словам фельдмаршала, знавший содержание разработок Роммеля в общих чертах, фюрер вначале воспринимал его слова спокойно, потом вспылил и в конце концов прервал аудиенцию.

Офицерская «фронда»[22]предполагала, что после свержения Гитлера пост рейхспрезидента должен по праву принадлежать «Гинденбургу 2-й мировой войны», Эрвину Роммелю. Маршал отклонил это лестное предложение — всю жизнь он сторонился политики и утверждал, что «ничего в ней не понимает».

Через два или три дня после первой неудачной беседы с Гитлером Манштейн снова появился у Роммеля. На этот раз они решили действовать поочередно: вторую попытку предпримет Манштейн, а на следующий день, в который уже раз, Роммель. После очередного фиаско маршалы решили искать выход из положения в обход Гитлера. Они придерживались точки зрения, что фюрера не следует отстранять от власти — его пыл нужно немного остудить, заставить действовать под контролем и добиться от него выполнения программы-минимум в интересах дальнейшего ведения войны и во избежание катастрофы для немецкого народа. Уже тогда Роммель думал о возможности контакта с западными державами.

По разработанному плану заговорщики намеревались захватить территорию штаб-квартиры силами верных им войск и немедленно арестовать Геринга, Кейтеля и Йодля. Потом фюрер должен был утвердить обширную программу преобразований в стране. Вплоть до принятия и подписания законопроекта Гитлером функции военного комиссара должен был возложить на себя Эрих фон Манштейн. Роммель был убежден, что Адольф Гитлер, лишенный «ядовитого жала» и возможности влиять на ход военных событий, будет не опасен и может остаться на посту главы государства. Маршал считал такое решение единственно приемлемым, так как стремился избежать раскола в обществе и гражданской войны.

Манштейн еще раз попытался пробиться на прием к Гитлеру, но получил отказ. В кругу единомышленников Роммеля воцарилось тягостное уныние, как вдруг, между 1.30 и 2.00 ночи, фон Манштейна срочно вызвали по телефону в Ставку.

ОТСТАВКА МАНШТЕЙНА

Обескураженный и огорченный Манштейн вернулся из Ставки около пяти утра. Благодаря достоверным свидетельствам высокопоставленного офицера генерального штаба, присутствовавшего на этой встрече, я восстановил ход этой важной для всех действующих лиц моего повествования беседы. Фон Манштейн провел с глазу на глаз с Гитлером свыше двух часов. С самого начала фюрер уверил его в том, что он может выражаться открыто, без обиняков и не опасаясь возможных последствий. Гитлер даже запретил протоколировать беседу (случай для него неслыханный!), чтобы придать ей «большую доверительность». Манштейн начал крайне резко, невзирая на лица, излагать суть выработанной вместе с Роммелем программы. Он высказался о коррумпированности партаппарата, некомпетентности ближайших военных советников… Гитлер молча слушал — не прерывая, не возражая и не высказывая своей позиции. Внезапно он поднял руку, дал маршалу знак остановиться и произнес:

— Фельдмаршал фон Манштейн, наши точки зрения расходятся по основополагающим моментам. По некоторым причинам я не могу отказаться от раз и навсегда избранной линии. Я не могу выполнить ваши требования и не принимаю ваших условий. Само собой разумеется, что вы утратили мое доверие. Я обещаю проследить, чтобы уход в почетную отставку был подготовлен в соответствии с вашими заслугами перед рейхом…

Ровно через 8 дней после этой встречи Манштейн был отстранен от должности[23]. Так Гитлер завел его в тупик, лишил реальной власти и возможности взаимодействия с Роммелем согласно запланированной ими операции. Фон Манштейна подкосила эта неудача, и в дальнейшем он отказался от каких-либо контактов с Роммелем. Под предлогом уточнения позиций на театре военных действий Роммель в последний раз попытался связаться с опальным фельдмаршалом через некоего офицера генштаба. Манштейн не выказал ни малейшего интереса к этой встрече, тогда уже Роммель начал относиться к нему с подозрением. В то время Роммель не мог действовать в одиночку, оставшись полководцем без полков и фельдмаршалом без армии.

История с Манштейном не прошла бесследно для подорванного здоровья Роммеля — фобии превратили его жизнь в сплошной ад. После каждого нового расквартирования он приказывал проверять помещение на предмет обнаружения подслушивающих устройств. Маршал справедливо опасался слежки, даже не сомневался в том, что находится под наблюдением гестапо или СД.

В начале июля 1943 года штаб-квартира была переведена в Берхтесгаден, а Главный штаб сухопутных войск остался в Восточной Пруссии. «Рабочий штаб» Роммеля перебрался вслед за Ставкой фюрера и размещался в одной из казарм местечка Франкентрупп под Берхтесгаденом. Роммель по-прежнему занимался вопросами Средиземноморья и дважды в день присутствовал на оперативных совещаниях при фюрере. Утренние совещания начинались в 11 — 11.30 утра и продолжались до обеда, около полутора часов. Вечерние начинались между 20.00 и 20.30 и обычно продолжались два часа, но очень часто обсуждение ситуации на аренах военных действий заканчивалось и заполночь.

ОПЕРАТИВНОЕ СОВЕЩАНИЕ

По свидетельству одного генштабиста из окружения Роммеля оперативные совещания в Ставке производили двусмысленное впечатление. Ежедневная рутина притупляла восприятие «старожилов», а на новичков самым удручающим образом действовала поверхностность при принятии решений, касающихся жизни десятков тысяч солдат и судьбы целых народов. Обычно совещание открывалось докладом начальника генерального штаба. В отведенные на выступление 10 минут ему по логике вещей следовало бы проанализировать общее положение на фронтах и заострить внимание присутствующих на последних оперативных сводках, но он ограничивался только Восточным фронтом. Средиземноморье и все остальные, так называемые «театры военных действий ОKB» находились в компетенции печально известного Йодля. Потом Цайцлер молниеносно справлялся с докладом о положении дел на отдельных участках Восточного фронта, а Гитлер молча сидел, низко опустив голову над столом, даже не пытаясь проявить заинтересованности. Раз за разом его здоровая рука погружалась в карман в поисках стеклянного флакона со стимулирующими таблетками. В то время фюрер уже производил впечатление тяжело больного человека. Если он говорил, то настолько тихо, что стоящий рядом с ним человек вынужден был прилагать немало усилий, чтобы попытаться хоть что-нибудь понять.

Затем к карте подходил Йодль и сообщал о развитии ситуации в Италии, Норвегии, во Франции и на Балканах. Он производил парадоксальное впечатление толкового и грамотного докладчика, совершенно не желающего глубоко вникать в суть излагаемых проблем. Он играл хорошо поставленным голосом, обрисовывал проблемные задачи, вычленял узловые вопросы, которые никто в его оперативном отделе никогда и не собирался решать. Как и старый рутинер Цайцлер, он старался как можно быстрее проскочить «сомнительные», с точки зрения тяжести создавшегося положения, места в своем рапорте и тогда сбивался на речитатив. Если не происходило ничего экстраординарного, Гитлер оставлял и это выступление без замечаний. В докладах обоих генерал-оберстов обычно содержался перечень оперативных мероприятий ближайших дней и даже часов, он-то и поступал на окончательное утверждение Адольфа Гитлера. Иногда фюрер крайне скупо консультировался с Герингом и другими участниками совещания, ограничиваясь подчас вялым движением руки или репликой «согласен», или «об этом не может быть и речи, ищите более приемлемое решение».

С докладом о войне в воздухе выступали либо Геринг, либо начальник генштаба люфтваффе, Ганс Ешонек. От ВМФ выступали Дениц или его начальник штаба. В самом конце утреннего совещания слово предоставлялось начальнику метеослужбы. В связи с перспективой ожидаемых воздушных налетов на территорию рейха его долгосрочные метеорологические прогнозы обретали особую актуальность. На этом «военная» повестка дня обычно исчерпывалась, и генералитет возвращался к прерванным делам. Выступавший в самом начале совещания Цайцлер к концу его обычно исчезал. Штабная история сохранила плоский, но не ставший от этого менее правдивым анекдот: когда на начальника Генерального штаба находила «блажь» и ему вдруг хотелось узнать о положении дел на других аренах военных действий, он использовал богатейший арсенал трюков или прибегал к помощи преданных ему ординарцев, писарей и прочих «осведомителей». Так на самом деле выглядели взаимодействие фронтов и координация боевых действий, которые значили для испытывающей постоянный дефицит сил и средств Германии куда больше, чем для богатых союзников.

Вслед за военными выступали политики и промышленники. Шпеер высказывался по проблемам вооружений, а представитель МИД, это мог быть и сам Риббентроп, излагал «актуальные вопросы немецкой внешней политики», к сожалению, как таковой на тот момент уже не существовавшей и занимавшейся исключительно мелочами. После совещания подавали обед. Гитлер обедал только в избранном кругу с получившими особое приглашение гостями.

Вечернее совещание протекало по тому же сценарию, только продолжалось значительно дольше. Вечером больше говорили о политике, а дискуссии и дебаты плавно перерастали в пустопорожнюю болтовню. Когда большая часть приглашенных покидала зал для совещаний, Гитлер мог на несколько часов остаться в узком кругу особо приближенных лиц. Только здесь диктатор «оттаивал» и вел застольные беседы на всевозможные темы.

ГОРЬКАЯ ПРАВДА О ДУЧЕ

За те месяцы, что Роммель провел в штаб-квартире фюрера, он несколько раз пытался обратить внимание Адольфа Гитлера на реальное положение дел в Италии и неприглядную картину разложения высшего руководства страны. Однако сделать это было тем сложнее, чем более приукрашенную и искаженную картину рисовали в своих отчетах Министерство иностранных дел и лично фон Риббентроп на оперативных совещаниях в Ставке.

Благодаря барону фон Нейрату-младшему, 1-«а» армии «Африка», Роммель прекрасно разбирался в хитросплетениях геополитических интересов итальянского истеблишмента на Черном континенте. Представлявший МИД фон Нейрат конфликтовал с Риббентропом и полностью разделял точку зрения маршала, что «министр иностранных дел величайший простофиля за всю дипломатическую историю Германии». В одну из своих поездок в Ставку Роммель взял Нейрата с собой и после доклада о военном положении попросил Гитлера выслушать своего офицера. Фюрер благосклонно кивнул и с все возрастающим интересом начал вслушиваться в повествование фон Нейрата. Присутствовавший при этой беседе Кейтель стоял чуть позади Гитлера. Вдруг он замахал руками как ветряная мельница, давая понять Нейрату, чтобы тот немедленно прекратил доклад. Перед аудиенцией Кейтель настойчиво просил «не рассказывать фюреру ничего лишнего, кроме обычных новостей, и ни в коем случае не нервировать его…». На случай поползновений фон Риббентропа маршал пообещал Нейрату свое покровительство и защиту, так что штабс-офицер не дал сбить себя с толку.

Гитлер был искренне удивлен: Нейрат рассказывал вещи, прямо противоположные тем, что сообщали ему немецкий посол в Риме и фон Риббентроп. Нейрат доложил фюреру о вопиющих фактах поголовной коррумпированности фашистского правительства; рассказал об идеалисте Муссолини, совершенно далеком от реальной действительности. Дуче, например, уверен в непоколебимой мощи своих военно-воздушных сил, хотя на самом деле его попросту обвел вокруг пальца главнокомандующий итальянскими ВВС, который собрал со всех итальянских аэродромов более-менее целые боевые самолеты и патетически воскликнул: «Дуче, такие же машины стоят на всех аэродромах Италии и ждут вашего приказа…».

Зять Муссолини, граф Чиано, отъявленный волокита, не пропускает ни одной юбки; ведет секретные переговоры с Великобританией и всячески вставляет палки в колеса…

Король связан с британской Короной родственными узами и зависим от английских денег…

По мере рассказа фон Нейрата Гитлер приходил во все большее возбуждение и в конце концов воскликнул:

— Невероятно, почему никто не докладывал мне об этом?

Впрочем, разговор закончился впустую, поскольку необходимых выводов на государственном уровне сделано так и не было, зато были сделаны «должные организационные выводы» на ведомственном уровне: фон Нейрату пришел срочный вызов из Фушла от рейхс-министра иностранных дел фон Риббентропа. Взбешенный министр потребовал объяснений в приказном порядке. Тогда Нейрат сослался на приказ своего непосредственного начальника, генерал-фельдмаршала Роммеля, доложить нелицеприятную правду фюреру. Риббентропу оставалось только в бессилии скрежетать зубами, впрочем, он нашел способ «отомстить» и в наказание отправил фон Нейрата генеральным консулом в Лугано.

СТРАНИЧКИ ИЗ ДНЕВНИКА

Фрау Роммель любезно предоставила мне для этой книги дневники, которые ее супруг вел в ожидании нового назначения в штаб-квартире фюрера. Особая ценность этих записей в том, что они отображают точку зрения Гитлера, которую он счел нужным высказать в узком кругу и во время многочисленных совещаний. Не меньший интерес представляют и критические комментарии Роммеля, исчерпывающая лапидарность которых позволяет нам судить об образе мыслей великого полководца. Перед вами подлинные странички из его дневника:

20 июля.

«Вечером обсуждали положение у фюрера. На Востоке серьезный прорыв фронта в группе армий «Центр», особенно под Орлом. На Сицилии ничего нового. Переговоры с дуче не привели к конкретным результатам. У дуче связаны руки, он не может действовать так, как ему бы этого хотелось. Скорее всего приму армию в Греции, включая острова, с последующей высадкой в Италии».

Было решено придать Роммелю освободившийся в результате сокращения линии фронта в России главный штаб группы армий «Б», в состав которой ранее входила 6-я армия Паулюса. Эту группу армий перебрасывали в Грецию, и генерал-фельдмаршал даже провел один день в Салониках, но уже 25 июля последовало сообщение о перевороте Бадольо и о свержении Муссолини. Роммеля срочно отозвали в Германию. Здесь Гитлер возложил на него задачу организации обороны Северной Италии.

21 июля.

«Утром — доклад о положении на фронтах. На Востоке — относительная стабилизация. Под Орлом глубокое вклинение противника. Русские могут ввести в бой до 8 500 танков. На Сицилии благодаря усилиям генерала Хубе некоторое прояснение ситуации. После обеда — к генералу Йодлю (по поводу Греции). Следует пройти политическую «накачку» из-за 11-й итальянской армии. Дуче знает о политических намерениях своих соратников».

25 июля.

«8.10 — вылет из Винер-Нойштадта. 11.00 — приземлились в Салониках. Жуткое пекло. Разместились в гостинице «Средиземноморье». 17.00 — совещание у генерал-оберста Лоера. Все характеризуют положение как «сильно зависимое от снабжения извне». Необходимо очень много сделать, чтобы превратить Грецию в неприступную крепость. Собираюсь утром совершить ознакомительный полет — хочу набраться впечатлений до официального вступления в должность. Генерал Гаузе тоже считает, что здесь нам не придется «возлежать на розах». В 21.30 позвонил генерал Варлимонт и доложил, что итальянская армия будет в моем безусловном подчинении. Необходимо, чтобы немецкие дивизии напрямую подчинялись мне посредством германского, а не итальянского штаба, как это предлагают в «Волчьем логове». В 23.15 все отменяет звонок из ОКВ. Дуче арестован, а меня отзывают в Ставку. Положение в Италии крайне напряженное».

26 июля.

«7.00 вылетели по маршруту Салоники — Растенбург. Передислокация группы армий «Б» приостановлена. В 12.00 приземлились в Растенбурге. Немедленно отправился в «Волчье логово». Присутствовало все военное, государственное и политическое руководство рейха — рейхсминистр фон Риббентроп, гросс-адмирал Дениц, рейхсфюрер СС Гиммлер, рейхсминистр доктор Геббельс и др. Фельдмаршала Клюге вызвали для сообщения о Восточном фронте. Вклинивание под Орлом по-прежнему не ликвидировано. Американцы высадились в Сицилии и оккупировали западную половину острова. Похоже, и там намечается вклинивание. В Италии все до сих пор не ясно. Непонятно, какие последствия может вызвать свержение Муссолини. По приказу короля маршал Бадольо возглавил правительство. Все-таки следует ожидать, что вопреки заверениям короля и премьера Италия выйдет из войны. По крайней мере, британцы снова предпримут высадку в Верхней Италии. Обсуждение положения во время обеда у фюрера. Ждем министра Фарриначи — ему удалось бежать из Италии. В Риме — эксцессы, бесчинства по отношению к фашистам и попытки захвата собственности Фашистской партии. Незначительные трения между германскими и итальянскими солдатами. Фарриначи утверждает, что в течение ближайших 10 дней Бадольо объявит о перемирии, тогда следует ожидать высадки англичан в Генуе и Ливорно».

27 июля.

«Вечером — оперативное совещание у фюрера. Присутствовал фельдмаршал фон Рихтгофен. Немецкие дивизии (44-я и 305-я пехотные), как и было ранее договорено с Муссолини, передислоцируются в Италию. Главный штаб вермахта получил предписание привести в полную боеготовность войска у Бреннера[24]. Фюрер пока не вводит войска в Верхнюю Италию, его окончательное решение зависит от политической ситуации в регионе».

11 августа.

«В 9.30 вылетели в штаб-квартиру фюрера, несмотря на оповещение о воздушной тревоге. Прилетели как раз к началу совещания. Присутствовали: Геринг, Дениц, Штудент и Гиммлер. Восточный фронт — глубокое вклинивание русских западнее Харькова. Под Ленинградом изматывающие бои под ураганным огнем в течение светового дня. Предполагаемое начало наступления — 12 августа…

…При обсуждении положения в Италии у меня возникло ощущение, что фюрер намеревается задействовать меня в ближайшее время. Я указал в кратком выступлении, что считаю своевременной постановку вопроса о конкретных требованиях к Италии в целях дальнейшего совместного ведения войны. Итальянцы должны были начать подготовку к обороне значительно раньше, но вплоть до сегодняшнего дня ничего так и не сделано. Фюрер считает, что наш партнер по «Оси» только выгадывает время и в конце концов выйдет из войны. Встреча Черчилля и Рузвельта, скорее всего, свидетельствует о намерениях союзников втянуть Италию в переговоры, а там недолго и до прямой измены — и все идет к тому, что им чертовски легко удастся сделать это! Единственный аргумент против — это отправка членов королевской семьи, в первую очередь принцев, к швейцарской границе. Похоже, фюрер придерживается старого плана возрождения фашизма как единственной действенной гарантии безоговорочной преданности Италии и ее верности союзному долгу…

…Фюрер критически отозвался о деятельности фон Макензена, фон Ринтелена и Кессельринга, которые до сих пор не понимают всю сложность создавшегося положения. Тот же Кессельринг вплоть до сегодняшнего дня продолжает с доверием относиться к новому правительству. Я доложил, что перевал Бреннер уже в наших руках, а на днях мы возьмем Сицилийский проход и Шайдекский перевал. Это необходимо, чтобы обезопасить коммуникационные линии от возможных актов саботажа…

…Геринг заявил, что фюрер выступает «единственным гарантом королевской власти в Италии». Фюрер остроумно ответил, что «вряд ли это понравится итальянскому королю. А вообще время королей уже вышло, и все королевства давно обанкротились».

Позлословили над британцами.

Вечерняя сводка с фронта. Фон Риббентроп предоставил в мое распоряжение генерального консула фон Нейрата. Я выразил опасения, что переговоры с итальянцами могут закончиться безрезультатно. Предложил — сражаться на Сицилии до последней возможности и, только исчерпав ее, отступить в Италию. Построить 4 глубоко эшелонированные оборонительные линии: 1. Козенца — Тарент. 2. Салерно. 3. Кассино. 4. Апеннины — опорная позиция. Гитлер возразил, что из-за аэродромов Калабрии следует перенести отсечные позиции севернее Козенцы. Их следует устанавливать в «горловине», в районе Канта-Зары. Но и он не сомневался в том, что из-за нежелания итальянцев воевать пойдет насмарку и этот план. Я получил приказ вступить в переговоры с итальянским правительством в качестве его личного представителя. В переговорах примет участие и Йодль…

Во время вечернего совещания фюрер часто рассматривал аэроснимки острова Вентотен, где содержался под стражей Муссолини. После совещания он оставил Деница и Штудента, чтобы обсудить с ними вопрос освобождения дуче. Хочется надеяться, что эта акция не будет поручена мне, поскольку не вижу в ней ничего полезного…»

РЕАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА

После вступления в должность командующего группой армий «Б» и приказа обеспечить необходимую оборону Верхней Италии Роммель вплотную занялся «итальянским вопросом» и теми проблемами, которые повлекли за собой свержение Муссолини. Гражданскую позицию маршала в то время можно было бы выразить одной фразой: дуче исчез с политической арены, а вместе с ним пришел конец и фашизму. Тот, кто пытается делать ставку на обанкротившегося политика и его учение, непременно потерпит полное фиаско в недалеком будущем. В этом было принципиальное отличие его позиции от воззрений Адольфа Гитлера, который всегда заявлял:

— У меня нет союза с Италией или изменниками из итальянского генштаба. Я подписал договор с моим другом и союзником Муссолини и итальянским фашизмом. Я останусь верен связывающей нас дружбе — дуче должен вернуться…

В 1943 году Гитлер все еще продолжал слепо верить в идеалы «арийской верности» и упорно строил воздушные замки дальнейшего сотрудничества с низложенным диктатором на основе дискредитировавших себя в общественном сознании идей неофашизма.

Богатый жизненный опыт позволял Роммелю с достаточной степенью вероятности предсказать грядущий ход событий. Прежде всего, он опасался, что в один прекрасный момент, а он в связи с ожидаемой изменой Италии не за горами, рухнет круговая оборона Германии и в зияющие бреши устремится враг. Настойчивые попытки генерал-фельдмаршала найти достойный с военной точки зрения ответ на возникшие вопросы разбивались о подозрительность диктатора, который не только не желал смириться с вмешательством армии в его святая святых — политику, но и прекрасно понимал, что предубежденность Роммеля к Муссолини в равной мере распространяется и на него самого.

Роммель чувствовал неприкрытую неприязнь Гитлера, но не позволял сбить себя с раз и навсегда избранного пути и мужественно боролся за право действовать в соответствии со своими убеждениями. В свое время он поддержал акцию, направленную на изменение германского внешнеполитического курса по отношению к Муссолини и фашизму. Барон фон Нейрат-младший, вновь появившийся в ближайшем окружении маршала как офицер связи МИД, шеф Абвера Канарис и оберстлейтенант Молль, 1-«с» штаба группы армий «Б», с ведома и согласия Роммеля решили «нанести троекратный удар»! В докладных записках на имя высшего военно-политического руководства они безжалостно бичевали все промахи и заблуждения Фашистской партии, а также все ошибки и недостатки легкомысленного стиля руководства Муссолини.

По предварительной договоренности они намеревались отправить докладные по инстанции одну за другой, с небольшим перерывом. Рапорт Молля в одну из поездок в штаб-квартиру фюрера взял с собой Роммель. Гитлер даже толком не успел прочитать документ, как в гневе швырнул его в угол и заорал:

— Я запрещаю военным вмешиваться в политику. Так же, как не позволяю гауляйтерам[25]командовать армиями.

Рапорт Нейрата, отправленный в МИД, застрял в лапах ищеек фон Риббентропа. Докладная записка Ка-нариса пришла в секретариат Кейтеля. Державший нос по ветру начальник ОКВ прекрасно знал об отношении к этому вопросу Адольфа Гитлера, поэтому наложил характерную для себя, ни к чему не обязывающую резолюцию — «Нецелесообразно представлять на рассмотрение фюреру». На этом закончились попытки проведения реальной политики по отношению к Италии, и все устремилось к неизбежному концу, подстегиваемое злой волей диктатора.

11 августа Гитлер издал указ, и уже 15 августа в маленьком городке на севере Италии состоялась встреча Роммеля, Йодля и начальника штаба итальянских сухопутных войск, генерала Роатта. Многочисленные возражения, отговорки и оговорки итальянской стороны превратили это важное совещание в трагикомический фарс. Йодль подробно охарактеризовал военное положение в Средиземноморье и перспективы военной активности рейха в южном регионе. Насколько он озвучивал геополитические идеи фюрера, настолько же выражал и свою точку зрения по этому вопросу. ОКВ и Гитлер рассматривали в то время три возможных варианта развития союзнического наступления в Италии. Йодль сообщил о предполагаемой англо-американской операции на юге:

1. В случае, если стратегической целью противника являются Балканы, то, напрямую угрожая Калабрии, он будет готовиться к прорыву в Апулию.

2. Если неприятель готовит вторжение во Францию, тогда следует ожидать новых ударов по Корсике и Сардинии.

3. Йодль считал маловероятной возможность высадки десанта с сицилийского плацдарма и последующего наступления союзников на север Италии.

Ирония судьбы заключается в том, что наименее ожидаемый вариант уже очень скоро стал суровой действительностью. Если допустить возможность утечки информации из штаба Роатты, то когда-нибудь мы узнаем, насколько халатность или злой умысел итальянцев повлияли на принятое англо-американскими союзниками решение. Генерал Роатта как полномочный представитель Верховного главнокомандования требовал от немцев организовать глобальную оборону Италии со всех направлений. Роммель категорически возражал, поскольку это неизбежно приводило бы к распылению сил и не могло закончиться ничем иным, кроме катастрофы.

Гитлер и его окружение продолжали пренебрежительно отмахиваться от не вписывающихся в их концепцию фактов и продолжали вести негибкую, прямолинейную политику в Средиземноморье. Роммель отличался от них уже тем, что не боялся смотреть правде в глаза и требовал от своих подчиненных непредвзятого отношения к событиям и моментальной реакции на самые незначительные изменения оперативной обстановки. Он с величайшим вниманием отнесся к меморандуму барона фон Нейрата от 23 августа, в котором тот проанализировал отношение нейтральной Швейцарии к сложившемуся на европейской арене военных действий положению:

— В Швейцарии расценивают наши шансы на военный успех как нулевые. Швейцарцы успешно провели мобилизацию на юге страны, а граница с Италией тщательно укреплена. В свою очередь итальянцы окончательно устали от войны, и их боевой дух низок как никогда. Они единодушны в том, что правительство Бадольо долго не продержится. Итальянцы не желают находиться в подчиненном положении и выступают против немецкого оперативного руководства объединенными войсками. Все накалено до предела и вполне может привести к свержению монархии. Великобритания вручила ультиматум португальскому правительству и до 1 сентября дала ему время на размышления. Англичане предложили кандидатуру герцога Альбы в качестве претендента на испанский трон. Франко, скорее всего, получит пост премьер-министра Испании. В Швейцарии считают, что союзники нанесут главный удар в устье Рейна, а в Италии будут высажены относительно небольшие силы. Отзыв русских послов Майского и Литвинова свидетельствует о разногласиях в рядах союзников. На конференции в Канаде должен решиться вопрос об увеличении англо-американских поставок в Россию техники и продовольствия на 100%. После окончания войны, которую союзники считают практически выигранной, Кремль требует Балканы и часть рейха до Эльбы. Во Владивостоке работает американская комиссия (опорные пункты ВВС?). Территориальные претензии русских англо-американцы считают несколько завышенными. Америка планирует сохранить суверенитет Финляндии, а Англия — Швеции. Все рассматривают слабость наших люфтваффе как благоприятный шанс…

4 сентября. (Из дневника маршала.)

«Оперативное совещание сразу же после прибытия в «Волчье логово». Уже в ближайшее время фюрер хочет послать меня к итальянскому королю. Вопреки совершенно необоснованным с точки зрения ведения современной войны возражениям Йодля, принят мой оперативный план, предусматривающий организацию обороны на побережье. Фюрер считает идею объединения европейских государств несколько преждевременной.

---

[1] 

[2] 

[3] 

[4] 

[5] 

[6] 

[7] 

[8] 

[9] 

[10] 

[11] 

[12] 

[13] 

[14] 

[15] 

[16] 

[17] 

[18] 

[19] 

[20] 

[21] 

[22] 

[23] 

[24] 

[25]