Лутц Кох Лис пустыни. Генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель (ОКОНЧАНИЕ)

Друзі не залишать!

Лутц Кох

 

Лис пустыни. Генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель

(ОКОНЧАНИЕ)

Глава 10.

 

ЖРЕБИЙ БРОШЕН

КЕССЕЛЬРИНГ ИЛИ РОММЕЛЬ?

Мировой сенсацией № 1 стала прозвучавшая в эфире информация о заключении сепаратного мира между Италией и англо-американскими союзниками. Роммель воспринял это известие с некоторым облегчением — закончились недели и месяцы тягостного ожидания и, по крайней мере, теперь у Германии были развязаны руки по отношению к выступившему на вражеской стороне бывшему партнеру по «Оси». Вместе со штабом, который долгое время находился в районе Мюнхена, группа армий «Б» погрузилась в эшелоны. Перед генерал-фельдмаршалом стояла задача разоружения итальянских дивизий в Верхней Италии, через которую проходили все коммуникационные линии германского Южного фронта, ведущего ожесточенные бои с союзническими армиями. Передислокация прошла быстро и без особых осложнений, так же, как несколькими неделями раньше Роммелю удалось взять под контроль перевал Бреннер и обеспечить выдвижение немецких войск к Адрии на востоке и к Генуэзскому заливу на западе.

Роммелю предстояло разоружить мощные и хорошо вооруженные подразделения итальянцев, имея в своем распоряжении значительно уступающие противнику по численности и огневой мощи немецкие войска. Операция в Италии стала очередной проверкой полководческого таланта фельдмаршала, демонстрацией его первоклассной выучки и богатейшего арсенала воинской хитрости. Так, в результате дерзкой операции удалось вынудить к капитуляции гарнизон одного из крупнейших городов Италии — Милана. Роммелю противостояли 40 000 солдат и присоединившиеся к ним бойцы Сопротивления, но маршал разработал и осуществил хитроумный план: после ложного сигнала воздушной тревоги разведывательные роты немцев проникли в город и захватили ключевые позиции в оборонительных порядках неприятеля, а после «отбоя тревоги» захватили в плен и разоружили выбирающихся из укрытий итальянцев!

Тем временем немецкий Южный фронт севернее Неаполя едва сдерживал удары превосходящих сил противника, так что миланская интермедия едва ли могла преуменьшить всю серьезность создавшегося положения в средиземноморском регионе. Положение германских войск на юге было крайне тяжелым. Силы стремительно таяли, а протяженные коммуникации подвергались ежедневным воздушным налетам, и с каждым днем снабжение войск ухудшалось. В то время, как Южный фронт истекал кровью, в расположении группы армий Роммеля царила гротескная идиллия: после разоружения итальянской группировки 7 или 8 дивизий практически остались без дела, если не считать мелких стычек с партизанскими бригадами Тито под Горицией и Фиуме. Ни о какой координации действий не могло быть и речи, потому что на тот момент в Италии было два главнокомандующих: Южным фронтом руководил Кессельринг, а в Северной Италии командовал Роммель. Создалась совершенно недопустимая с военной точки зрения ситуация, и Роммель в который уже раз указал Йодлю на всю шаткость немецких позиций. Маршал потребовал принять четкое и взвешенное решение: установить единоначалие в целях успешной обороны Италии, сокращения потерь и концентрации имеющихся сил.

Наконец, последовал долгожданный вызов, и, захватив с собой все необходимые документы, Роммель вылетел в штаб-квартиру фюрера для «уточнения положения на вверенном ему участке фронта». В дополнение к повестке вечернего совещания генерал-фельдмаршал высказал свои соображения по итальянскому театру военных действий, подкрепляя выступление обширным картографическим материалом. Главным доводом его выступления был очевидный факт, что, «исходя из имеющихся в наличии сил, стационарные позиции в Италии непригодны для обороны». К тому же не следовало исключать возможность, что «в один прекрасный момент напряженное положение на других фронтах могло потребовать от ОКВ передислокации определенного контингента германских войск из Италии». Не было никакой необходимости проливать кровь в Южной Италии для того, чтобы уже через несколько недель или месяцев все равно оставить не удерживаемые в принципе позиции. Генерал-фельдмаршал Роммель настаивал на необходимости построения глубоко эшелонированных оборонительных порядков в Северных Апеннинах и позднее у южных отрогов Альп. Одновременно он планировал проведение контратакующих операций силами 2-х или 3-х моторизованных пехотных и танковых дивизий. С помощью выделенных мобильных соединений можно было бы сдерживать наступательную активность врага, глубоко вклиниваться в его боевые порядки, связывать силы, стягивать на себя резервы, затем неожиданно перегруппировываться и наносить удары на другом направлении. Одним из непременных условий успеха такой тактики ведения боевых действий является массированная воздушная поддержка. Воздушный флот союзников в Средиземноморье насчитывал около 4 000 боевых самолетов, а в самой Италии было задействовано не менее 1 000 крылатых машин. Люфтваффе I могли противопоставить им не более 250 истребите-I лей и бомбардировщиков, из которых только 50 % были в боеспособном состоянии.

В стенах «Волчьего логова» не часто звучали смелые и решительные речи подобного рода. Роммель и сопровождавшие его офицеры не без тревоги прибыли в Ставку, зная болезненную реакцию фюрера на одно только упоминание об отступлении. Во время доклада Йодль укоризненно покачивал головой, а Кейтель переминался с ноги на ногу, всем своим видом демонстрируя неловкость за очевидную промашку своего подопечного, осмелившегося говорить такое в лицо фюреру. К всеобщему удивлению Гитлер неожиданно тихо произнес:

— Наверное, вы правы, Роммель. Я разделяю ваше мнение. Хорошо, я назначу вас главковерхом в Италии. Ждите, в ближайшее время вы получите подписанный приказ…

Потом он взял лежащий у него на столе проект приказа и продемонстрировал его Роммелю. Там, среди прочего, были и такие слова — «назначить генерал-фельдмаршала Эрвина Роммеля главнокомандующим экспедиционными войсками рейха в Италии с подчинением ему всех сухопутных, военно-воздушных и военно-морских сил». Согласно этому же приказу фельдмаршал Кессельринг и офицеры его штаба переводились в оперативный резерв фюрера.

Казалось, что здравому смыслу Роммеля удалось одержать верх! Окрыленному маршалу показалось в тот момент, что в недалеком будущем ему, возможно, удастся навсегда отучить Гитлера от замашек азартного игрока и даже изменить его мировосприятие. Фельдмаршал немедленно вылетел в Италию и уже на следующий день собирался выехать в Рим — принять от Кессельринга командование Южным фронтом. Увы, этим мечтам так и не суждено было сбыться. Преисполненного энтузиазма Роммеля спустила с небес на землю шифровка из оперативного отдела Йодля, в которой его уведомляли о некоторой отсрочке вступления в должность — дескать, в Ставке он видел только черновик проекта, сам приказ еще не подписан, поэтому придется несколько дней подождать…

Беспокойство Роммеля нарастало с каждым днем, а в ответ на настойчивые запросы начштаба генерала Гаузе приходил стереотипный ответ — ждите, фюрер еще не поставил свою подпись. В конце концов, терпение маршала лопнуло, он связался с Кейтелем и без всяких церемоний задал тому прямой вопрос:

— Не могу понять, что происходит. Фюрер показал мне приказ, в котором черным по белому было написано, что он назначает меня главнокомандующим в Италии. Я не хочу вступать в бой, когда опять будет уже слишком поздно что-либо изменить. Когда придет приказ и почему, черт возьми, он не пришел до сих пор?

Кейтель долго подбирал слова и, наконец, произнес:

— Фюрер пока не принял окончательного решения. Вас уведомят…

Только после этого разговора Роммель окончательно понял, что ему уже никогда не удастся дождаться поступления приказа, а спустя несколько часов пришла очередная шифровка из ОКВ, откладывающая вступление в должность на неопределенный срок…

ПРОЖЕКТЫ КЕССЕЛЬРИНГА

Между тем в штаб-квартиру Роммеля на озере Гарда пришло сообщение, объясняющее маловразумительную историю с «приказом фюрера»: оказалось, что после визита фельдмаршала в Ставке побывал Кессельринг. Он нарисовал радужную картину состояния дел на Южном фронте и утверждал, что на юге не только можно, но и необходимо держаться. Искрящийся оптимизмом Кессельринг договорился до того, что обещал благосклонно внимавшему ему Гитлеру сбросить в море англо-американский десант. В своем докладе Роммель даже не упомянул о такой возможности, потому что на самом деле ее и не было — англичане и американцы основательно закрепились на юге при мощной поддержке с моря и с воздуха, а неуемный оптимизм Кессельринга преследовал совершенно иные цели.

Маршал неоднократно утверждал, что «южные позиции не пригодны для долгосрочной обороны, а их коммуникационные линии слишком растянуты и уязвимы». Полупарализованные люфтваффе были уже не в состоянии обеспечить безопасную доставку снабжения из долины По на фронт и защитить безоружные транспорты от систематических налетов бомбардировочной и истребительно-бомбардировочнои авиации противника. Роммель выступал за радикальное решение вопроса: самим своевременно оставить не защищаемые по определению позиции, а не цепляться за них ценой ненужных и непомерных для вермахта потерь, чтобы в конечном итоге все равно отступить.

Фельдмаршал предполагал, что за спиной Кессельринга стоит одиозная фигура Йодля, который недоброжелательно отнесся к его реалистичному докладу о положении на средиземноморском театре военных действий, а в ответ на утверждение о подавляющем превосходстве противника в воздухе развязно бросил:

— Ну, Роммель, нельзя же все видеть только в черном цвете. У союзников просто не может быть столько самолетов…

Роммель тут же предъявил ему статистическую информацию и аэроснимки — ответом была пренебрежительная гримаса.

Злонамеренный оптимизм Кессельринга при оценке ситуации на Южном фронте и послужил главной причиной его назначения на пост главнокомандующего вооруженными силами Германии в Италии — пост, обещанный фюрером Эрвину Роммелю. В который уже раз Гитлер пошел по пути наименьшего сопротивления и сделал выбор в пользу удобного, но малоэффективного решения, отказавшись от услуг фельдмаршала.

Внешне события первых недель и даже месяцев развивались по сценарию Кессельринга. Оказалось, что Южный фронт действительно можно удержать, но только ценой таких усилий и привлечением таких средств, которые не соответствовали масштабам поставленных задач. Фронтовые командиры скептически относились к его стилю руководства, а самые злые языки утверждали, что за исходящими из штаба приказами стоят люди, у которых «душа не болит за армию». На пользу Кессельрингу шли его открытость и дружелюбие, а свои мужество и решительность он не раз демонстрировал на переднем крае немецкой обороны. После войны его оппонент на этом участке фронта, британский генерал Ричи, отмечал:

— Солдаты Кессельринга воевали с нами честно и по-рыцарски.

Вопреки прогнозам Роммеля Южный фронт продолжал держаться. За кажущейся ошибочностью позиции маршала крылось нечто большее, чем стойкость немецких солдат или мудрость армейского руководства. Едва ли союзники не воспользовались бы зияющими семидесятикилометровыми брешами в оборонительных порядках немцев, если бы изначально намеревались продвигаться вперед. Союзники вели выгодную им «сантиметровую войну», исходя из стратегической концепции «битвы за Средиземноморье». Их интересовали не территориальные завоевания в Италии, а планомерное уничтожение немецких дивизий (как и предсказывал фельдмаршал Роммель), чтобы не опасаться удара с тыла после запланированного вторжения во Францию. Оставались еще и итальянские дивизии: минимального давления с их стороны было вполне достаточно для того, чтобы окончательно сковать обескровленную немецкую армию.

Военная стратегия союзников всецело подчинялась далеко идущим политическим целям, а итальянская кампания — самое яркое подтверждение этому. Англичане и американцы воевали «малой кровью» и этим серьезно отличались от испытывавших тотальный дефицит сил и средств немцев, вынужденно руководствовавшихся другими принципами ведения боевых действий. Британский полковник, захваченный в плен на итальянском фронте, изящно сформулировал различия в подходах:

— Вы, немцы, бережете технику и бросаете в бой солдат. Мы бережем солдат и бросаем в бой технику!

САМООБМАН ИЛИ ЛОЖЬ?

30 сентября 1943 года, когда борьба за единоначалие в Италии была еще в самом разгаре, Роммель приехал в Ставку вместе с офицером своего штаба, оберстом Моллем — критически настроенным ветераном африканских баталий, с лучшей стороны проявившим себя и в сражениях за плацдарм Неттуно. Молль присутствовал на оперативном совещании и был представлен Адольфу Гитлеру, который, стоя у большой штабной карты, сам в этот день анализировал обстановку на фронтах. Оберст впервые лицезрел ближайшее окружение фюрера в рабочей обстановке и был потрясен до глубины души. Спустя несколько часов после совещания он записал в своем дневнике:

— …Затем фельдмаршалы Кессельринг и Роммель доложили фюреру о трофеях, захваченных в ходе операции разоружения итальянских дивизий. Фюрер потерял дар речи от изумления и отказывался верить, что у итальянцев, вечно жаловавшихся на «бедность» и на то, что «им нечем воевать», было конфисковано столько техники и оружия. «Я просто не в состоянии поверить этому», — произнес он несколько растерянно. Когда то же самое подтвердил и Кессельринг, возмущению его не было границ: «Как же эти калеки докатились до такого?» Импульсивный Геринг воскликнул: «Итальянцы и дуче вместе с ними годами занимались саботажем. Они попросту разворовывали технику и самолеты. Дуче и не пытался глянуть дальше своего носа, да только за одно это его нужно поставить к стенке!» Этот выпад не понравился Гитлеру и он возразил, что главная вина лежит на короле и его генералах, которые с самого начала замыслили измену и с нетерпением дожидались капитуляции…

В связи с боевыми действиями в Южной Италии фюрер особо подчеркнул, что каждый день, каждая неделя и каждый месяц, пока мы сдерживаем наступление врага, важен для рейха: «Нужно выиграть время, в этом залог нашей грядущей победы. Знаю, что вашему фронту тяжело, но и у остальных серьезные проблемы с техникой и резервами. Держитесь, а когда вам покажется, что совсем не осталось сил, подумайте о том, что в ходе любой войны наступает такой момент, когда победа зависит не от числа выигранных сражений, а от силы духа и прочности человеческого материала. В этой войне победит тот, кто стиснет зубы и не сломается. Время, нам нужно время и еще раз время».

Потом рассмотрели ряд общих вопросов. Среди прочих Кейтель и Йодль эмоционально обсуждали, целесообразно или нецелесообразно использование вьючных животных в пехоте. Кейтель утверждал, что мулы и ослы так же хорошо, как и лошади, могут тащить тяжелые орудия, только их в одну запряжку пойдет больше, чем лошадей. Йодль яростно возражал, что мол ничего подобного, «…точно знаю, что не потянут — да я почти всю свою жизнь имел дело с ослами и прекрасно их знаю». (Йодль начинал военную карьеру в горнострелковых частях.) За столом раздался дружный хохот, а Кейтель слегка покраснел!

Вечернее совещание началось в 20.30 и продолжалось до 23.00. Рейхсминистр Шпеер докладывал фюреру о производстве вооружения за сентябрь и назвал следующие цифры: 440 зенитных орудий, 450 танков и самоходных орудий, 80 «Тигров». Судя по всему, фюрер был вполне удовлетворен. Однако в своем рапорте Шпеер не упомянул вражескую производственную статистику, а надо бы… Дело в том, что русские производят на своих заводах минимум 1 900 танков ежемесячно, а еще от 400 до 1 000 танков каждый месяц поступают из Америки. Поэтому вполне уместно сравнивать отечественное производство с вражеским, ведь только таким образом можно получить достоверную картину происходящего. Не сопоставленные показатели — это либо попытка самообмана, либо наглая ложь. Особенно плохи наши дела в самолетостроении. Только к 1 мая 1944 года Геринг планирует выйти на уровень 1 000 истребителей ежемесячно. Тем временем противник (США) производит от 8 000 до 10 000 самолетов в месяц. Похоже, что это никого не беспокоит.

Потом представитель министра иностранных дел, рейхсляйтер Борман[1], ознакомил нас с последними политическими новостями — в устном и письменном виде.

Фюрер зачитывал вслух отдельные документы и комментировал их. Мне запомнилось, какую характеристику он дал нашим союзникам: «…венграм и румынам больше нельзя доверять. Те и другие начинают воротить от нас нос и воюют по инерции. С болгарами дела обстоят не намного лучше». Дипломатическая нота венгерского правительства — дескать, они готовы продолжать борьбу, вызвала следующее замечание фюрера: «Мышиная возня в духе Бадольо…» Подшитые в два толстых тома жалобы Антонеску на стычки с немцами фюрер с усмешкой передал министру иностранных дел и не преминул заметить: «Времени у вас предостаточно, ознакомьтесь. У вас теперь нет возможности обмениваться нотами, так что делать все равно нечего».

Рассуждая о наших перспективах в Италии и об ожидаемой активности Муссолини, фюрер высказался в том смысле, что «дуче был и останется римлянином. Вначале он должен конфисковать незаконно приобретенное имущество зятя». Обращаясь к Шпееру, Гитлер произнес: «Возьмите под свой контроль незаконно нажитые капиталы фабриканта, иначе итальянцы разворуют все…»

В самом конце совещания фюрер прокомментировал намерения дуче создать социалистическое государство нового типа. В этом случае Муссолини пришлось бы национализировать промышленные предприятия и препоручить управление рабочим. Фюрер считал такую постановку вопроса абсолютно абсурдной: «Предприятием может руководить только тот, кому оно принадлежит, а уж какие руководители из рабочих — лучше и не говорить. Овеществленный труд как таковой — это единственный долговечный капитал. Фабрика может иметь на банковском счете сто тысяч марок, но если рабочие бездельничают, она обанкротится. Дуче еще предстоит это узнать».

По поводу разрушения электро- и газостанций, а также водоводов в Италии фюрер однозначно заявил, что иначе действовать было нельзя: «Посмотрим, как британцы справятся с этим. Гражданское население пострадало, но, к сожалению, это вынужденная мера. Русские, дай им волю, еще бы и похлеще бесчинствовали у нас».

В самом конце совещания фюрер с удовлетворением отозвался о папе Римском и его призывах к пастве организовать «крестовый поход» против коммунизма.

Оберст Молль впервые присутствовал на совещании такого ранга и воочию наблюдал высшее руководство «Третьего рейха», поэтому последние строки его записей представляют для нашего повествования особый интерес:

Оперативное совещание в штаб-квартире фюрера не произвело на меня должного впечатления: у меня не возникло чувства приобщения к «великим умам», не утратившим ощущения времени и адекватно реагирующим на всю сложность создавшегося положения. Зато я в полной мере ощутил верхоглядство и желание жить только проблемами сегодняшнего дня, едва сводя концы с концами. Касательно наших высших военных чинов я никак не мог отделаться от впечатления, что круг их интересов и общий уровень командования в лучшем случае соответствуют полковому. Эти господа годами просиживают мундиры в ОКВ, но ни один из них так и не побывал на передовой. Несколько раз в течение вечера ко мне обращался рейхсмаршал, потом он отозвал меня в сторону и произнес: «Вам нужно действовать быстро и решительно против итальянцев и ни в коем случае не ждать, пока дуче приступит к своим обязанностям!»

Фюрер выглядел усталым и больным, неподъемный груз ответственности согнул его. Только временами в его речах проскальзывала страстная убежденность в правоте своего дела и окончательной победе над врагом. Уверен, что многое еще можно исправить, но для этого фюрер должен срочно сделать необходимые перестановки в руководстве и раз и навсегда избавиться от своего окружения.

РОММЕЛЬ И МУССОЛИНИ

К началу октября 1943 года стало окончательно ясно, что «великое противостояние» Роммеля и Кессельринга, представлявшее собой борьбу двух диаметрально противоположных точек зрения и дивергентных военных школ, с помощью Гитлера завершилось в пользу последнего. Это событие продемонстрировало критическое отношение фюрера к маршалу и дало окончательный ответ на вопрос — был ли Роммель на самом деле «партийным генералом», как прозвали его многочисленные завистники и недоброжелатели и величали восхищенные поклонники национал-социалистического толка. Некогда Гитлер способствовал его молниеносной военной карьере, но в большей степени это заслуга самого Роммеля. Его подвигами восхищались и друзья и враги, он всегда был объектом самого пристального внимания «голодной на сенсации» прессы по обе стороны линии фронта, и НСДАП с удовольствием использовала образ «воспитанника фюрера» в пропагандистских целях. В любом случае давно миновали те далекие времена, когда, не важно по каким причинам, намертво прилипшее к нему прозвище «партийного генерала» в какой-то мере и соответствовало действительности.

Его стремительное возвышение из безликого множества генералов вермахта в фельдмаршалы породило вполне объяснимые кривотолки, вызвало «искреннюю» зависть сверстников, недоброжелательство старших по возрасту и антипатию генштабистов. Мало кто тогда удосужился разглядеть незаурядный полководческий талант новичка, и все они ошибочно принимали Роммеля за «очередного выскочку, удачно попавшего в струю», который уже очень скоро получит отрезвляющий урок и вернется на свое место, растворившись в серой массе посредственностей. Многих раздражали навязчивые славословия в адрес фельдмаршала на страницах партийной прессы, а истинную цену его выдающегося дарования знали только те, с кем пересеклась восходящая звезда его карьеры.

Армия вылепила из него настоящего человека, а нация обрела в его лице верного сына и патриота Германии. Любовь к своему народу, забота о солдатах и страстное желание стать опорой и защитой своей многострадальной родины красной нитью прошли через всю его жизнь. Два последних года убедили маршала в том, что ему есть, что противопоставить всесокрушающей системе. Свидетельством этого могут стать его собственные слова. Во время разговора с единомышленником из генштаба Роммель произнес: «Наверное, я единственный, кто сегодня может что-нибудь предпринять против Гитлера».

Летом 1943 года безрезультатно закончилась совместная с Манштейном попытка оказать влияние на фюрера. Радикальная концепция Роммеля не возобладала и в Италии, где ему пришлось довольствоваться вторыми ролями, а вскоре и вообще покинуть театр военных действий, который он собирался превратить в поворотный пункт всей кампании. Гитлер подсознательно чувствовал, что Роммель уже не тот. После знакомства с подноготной «Волчьего логова» маршал прекрасно представлял себе, чьему влиянию наиболее подвержен фюрер. По свидетельству очевидцев «Роммель действительно изменился и в эти дни о нем можно было говорить что угодно, кроме того, что он «партийный генерал». Маршал шел своим тернистым путем, но с этих самых пор за каждым его словом и делом скрывалось непоколебимое желание дистанцироваться от Гитлера и его образа действий.

Незабываемым воспоминанием для меня останется совместный с Роммелем визит в Гардоне, в штаб-квартиру Муссолини на озере Гарда, 12 октября 1943 года. Пропаганда режима Бадольо вынесла на всеобщее обозрение ворох «разоблачений» и подробностей альковных похождений бывшего диктатора Италии. Следует заметить, что нехитрый трюк удался, и в лагере сторонников и почитателей его учения начались разброд и сумятица. Ореол поблек, а сам образ «вождя итальянского народа» претерпел подвижки к некоторой скандальности и двусмысленности.

Граждане Италии отдавали себе отчет в том, что возвращение Муссолини будет означать либо откат к дискредитировавшей себя в обществе идее фашизма, либо начало новой неофашистской эры. Дуче был «политическим трупом»! Спецподразделения СС и чернорубашечники из батальона «Муссолини» охраняли резиденцию дуче, которая располагалась в миниатюрном дворце на живописных берегах озера Гарда, и-совместно патрулировали прилегающие территории. Было несколько непривычно видеть дюжих эсэсовцев, охранявших подходы к рабочему кабинету Муссолини и блокировавших коридор в личные покои недавнего абсолютного самодержца Италии. Совсем не много времени прошло с тех пор, как германские диверсионные подразделения по приказу Гитлера совершили сенсационное освобождение Муссолини, дерзко похитив его из импровизированной тюрьмы у подножья Гран-Сассо в Абруццких Альпах. Дуче выглядел уставшим и поблекшим, даже его знаменитая жестикуляция потеряла присущую ей живость. При встрече маршал в присущей ему жесткой манере сообщил Муссолини все подробности злосчастной африканской кампании. Роммель недвусмысленно дал понять, что считает главной причиной разразившейся катастрофы бездействие итальянского флота и пораженческие настроения большинства высокопоставленных итальянских офицеров. Так же однозначно маршал высказался в пользу разумной минимизации геополитических аппетитов «Оси», поскольку и Германия, и Италия были уже далеко не так сильны, как несколько лет тому назад.

Вскоре после этого Роммель отправился к месту нового назначения, во Францию. За несколько часов до его отъезда я находился в штаб-квартире группы армий «Б» у озера Гарда и имел беседу с генерал-фельдмаршалом. Я только что вернулся из командировки на Южный фронт и как следует не пришел в себя от запечатлевшихся в памяти картин жесточайших и кровопролитнейших сражений, которые вели наши войска севернее Неаполя, у предмостных укреплений реки Вольтурно. Я доложил маршалу о своих впечатлениях-о возрастающей мощи вражеских атак, о разрушительной силе его воздушных ударов, об опустошительных артобстрелах британского ВМФ — и рассказал ему о мужестве и героизме наших быстро редеющих дивизий. Фельдмаршал Роммель внимательно выслушал меня и после непродолжительной паузы произнес:

— Знаете, Кох, все, что вы мне сейчас рассказали, — это лишнее подтверждение тому, что я читаю между строк в оперативных сводках с Южного фронта. Сейчас противник значительно превосходит нас в технике и живой силе, и это превосходство будет еще больше возрастать. Поэтому совершенно бессмысленно пытаться удерживать сегодняшнюю линию фронта на юге ценой таких страшных потерь. Мы все равно будем оставлять одну позицию за другой, обильно поливая их своей кровью, а если противник выбросит десант севернее или южнее Рима, то он вынудит нас окончательно отступить — ведь мы уже исчерпали последние резервы. Если бы все это время армия грамотно маневрировала, а командование щадило солдат и бережно относилось к технике, имея глубоко эшелонированные позиции на севере, в Апеннинах, наше положение не было бы настолько безнадежным. Хочу особо подчеркнуть, что, начиная с 1942 года, мы применяем противотанковые пушки, а не танки — и в этом главное отличие моей стратегии от стратегии Гудериана, например. В 1941-м сразу же стало ясно, что в России нам придется не так легко, как это предполагали некоторые, а в 1942-м наше наступление на востоке окончательно застопорилось. Уже тогда требовалось начинать систематически и без каких-либо иллюзий работать на сильную оборону. В этом скрыта причина наших сегодняшних неудач, а ведь все пошло бы по-другому, осмысли мы тогда новый опыт и примени новейшие военные методики и технологии.

Я включился в беседу и сказал несколько злых слов по поводу роковой беспомощности германских ВВС, которую я считал главной причиной наших военных неудач. Роммель прямо-таки взвился:

— Даже не напоминайте мне о люфтваффе. Когда я слышу слово «Геринг» — у меня желчь подступает к горлу!»

Маршал задержался на несколько дней в рейхе и убыл во Францию для вступления в должность главнокомандующего группой армий «Б». Накануне союзнического вторжения во Францию ОКВ вряд ли смогло бы предложить лучшую кандидатуру на этот пост, учитывая его двухлетний африканский опыт войны с британцами и американцами, доскональное знание боевых возможностей союзников и их менталитета.

А в Италии завершали свой скорбный путь немецкие дивизии под командованием Кессельринга. Пресловутые «приказы фюрера» были бессильны сделать из «невозможного возможное», будь это в русском Сталинграде, африканском Тунисе или в кровавых боях за вольтурнские плацдармы в Италии. В армии стали с подозрением относиться к этим «приказам» после того, как безропотный Кессельринг принял один из них к исполнению, а римский фронт заплатил за гипертрофированный авантюризм фюрера тысячами ненужных жертв.

Как-то я возвращался с переднего края, лежавшего тогда у горного селения Сан-Пьетро-ди-Фине в горловине Миньяно через Роккасекко — забытое Богом высокогорное местечко, приютившее, тем не менее, командный пункт целого корпуса. Тогда, а дело происходило 15 ноября 1943 года, противник захватил все господствующие высоты в горловине Миньяно: Монте-Кезима и Монте-Ротондо — в немецких руках оставалась только ставшая предметом «горячих споров» с союзниками вершина Монте-Камино. На корпусном КП я поделился с офицерами своими впечатлениями о том, что довелось увидеть своими глазами на передовой. Командир корпуса, генерал танковых войск фон Зенгер унд Эттерлин, попросил меня рассказать Кессельрингу о реальном положении дел на фронте в подкрепление его собственных многочисленных рапортов по этому же поводу.

В очередной раз я убедился в бессмысленной жестокости «приказов фюрера», которые нельзя было объяснить ничем иным, кроме мелочного упрямства и стратегической близорукости, но, тем не менее, истекающий кровью фронт был вынужден их выполнять. Неоднократно усилившееся давление противника в районе Сан-Пьетро-ди-Фине требовало не самоубийственного выполнения безответственного приказа Гитлера, а смены диспозиции, маневренного и мобильного ведения боевых действий. Вскоре я уже докладывал по телефону о сложившемся положении фельдмаршалу Кесельрингу. Я говорил, что войска защищают безнадежные позиции под ураганным огнем. Захват противником обеих господствующих высот позволяет его артиллеристам, как в тире, вести огонь на подавление, огонь на уничтожение, огонь на разрушение, огонь на ослепление, беспокоящий, заградительный… и любой другой на его усмотрение, по любой понравившейся мишени, из орудий всех калибров. Поле боя буквально вспахано снарядами — воронка на воронке. Наверное, так воевали наши отцы в 1-ю мировую войну, умирая во Фландрии, под Верденом и на Сомме. Из роты, которую согласно «приказу фюрера» бросили отбивать оставленные позиции, в расположение войск вернулось 5 человек. На других участках фронта предпринимались аналогичные попытки с аналогичным результатом. Есть только две разумные вещи, которые можно сделать в создавшемся положении: во-первых, немедленно прекратить биться лбом о стену в бесплодных попытках вернуть позиции, которые противник давно уже обошел со всех сторон и оставил в своем глубоком тылу; во-вторых, фронтовые командиры сообщают об удобных позициях на обратном скате, и всего лишь в двух километрах от передовой. Целесообразно отступить и занять оборонительные позиции, препятствующие к тому же прицельной стрельбе вражеской артиллерии.

Кессельринг поблагодарил за информацию, но добавил, что не может изменить «приказ фюрера» без… нового «приказа фюрера». Он ждет связи со штаб-квартирой и надеется, что максимум через два часа получит новые указания из Ставки. Я с горечью узнал, что при сложившемся порядке получения «целеуказаний», к великому счастью, в вермахте нашлось достаточно «несознательных» полевых командиров, действовавших в аналогичной ситуации самостоятельно, правда, на свой страх и риск — главнокомандующий фронтом оказался бессилен что-либо сделать.

Стоит ли говорить, что на позициях под Сан-Пьетро так ничего и не изменилось. А район, из которого уже давно нужно было вывести немецкие войска, был захвачен противником приблизительно во время моего телефонного разговора с Кессельрингом. Сан-Пьетро-ди-Фине был утрачен нами навсегда.

По выражению начальника генштаба одной из групп армий: «Гитлер и другие ответственные лица из ОКБ упорно пытались превратить главнокомандующих в простых исполнителей их исходящих приказов». Даже самовластный Фридрих Великий вполне успешно использовал так называемую «проблемную тактику». В королевских указах он только обозначал тактическую цель, предоставляя своим военачальникам право самостоятельно выбирать пути решения поставленной задачи. Во времена Гитлера наряду с задачей жестко указывались и «правильные» пути ее решения, напрочь исключающие творческую инициативу и свободу выбора исполнителя. Так, на Восточном фронте офицерам всех рангов было категорически запрещено отдавать приказ «к отступлению» без одобрения этого решения лично Адольфом Гитлером. Не могло быть и речи ни о каком «вождении полков» в старинном понимании слова «полководец»! Жесткий централизм, совершенно необходимый в рамках общей военной стратегии, был заменен на «приказы фюрера». В кризисной ситуации вермахт платил за упрямство фюрера неоправданно высокую цену — людьми, техникой и в конечном итоге утраченными победами. Гитлер не мог ссылаться на «незнание положения на фронте», во что искренне верили многие фронтовые командиры. Гитлер знал, но в непреоборимом упрямстве продолжал гнуть свою линию и действовать по шаблону, совершая один промах за другим.

Я ни в коем случае не подвергаю сомнению безупречные личностные качества генерал-фельдмаршала Кессельринга, но хочу высказать свое мнение по поводу его командирских способностей. Мне кажется, что он настолько «пропускал через себя» все приказы фюрера, что на определенном этапе они начинали казаться ему «его собственными» — тогда Кессельринг бросался в самую гущу сражения и с неумолимой непреклонностью начинал действовать даже там, где весь его боевой и гражданский опыт должен был бы заставить его, как минимум, остановиться и осмотреться. Он был хорошим исполнителем, но никогда не был творцом. Ему довелось пережить и мгновения триумфа, но первоначальный успех всегда оборачивался неизбежным поражением, уносившим жизни тысяч и тысяч немецких солдат…

Глава 11.

 

ЗЛОВЕЩЕЕ ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЕ

НЕСОКРУШИМЫЙ ПЛАЦДАРМ

22 января 1944 года союзники высадились на побережье Тирренского моря в районе Анцио и Неттуно. Я сразу же вспомнил Роммеля и его мысли вслух незадолго до отъезда во Францию: …мы все равно будем оставлять одну позицию за другой, обильно поливая их своей кровью, а если противник выбросит десант севернее или южнее Рима, то он вынудит нас окончательно отступить — ведь мы уже исчерпали последние резервы…

Роммель предупреждал о неизбежности десантов южнее и севернее Рима и называл места предполагаемой оперативной высадки союзнической армии вторжения — Пизу или Ливорно. Итальянский генштаб рассматривал равнинный регион Гаэта — Неттуно как наиболее подходящий для союзнической операции «море-земля». Судя по всему, Кессельринга эта проблема вообще не беспокоила. Трудно назвать его приказ о передислокации 3-й и 29-й дивизий на линию фронта под Кассино ровно за сутки до начала вражеской операции иначе, чем полным устранением от служебных обязанностей.

Тем временем англо-американские десантные суда курсировали вдоль итальянских берегов в пределах визуального наблюдения, а люфтваффе находились уже в таком «разобранном» состоянии, что воздушная разведка или вообще не идентифицировала амфибийные силы противника, или считала их перемещения «не заслуживающими внимания»! Именно поэтому вражеский десант был полной неожиданностью для ОКВ и повлек такие тяжелые последствия для итальянской группировки вермахта.

Роммель с неослабевающим вниманием наблюдал за развитием «Битвы за Неттуно», ставшей для обеих сторон генеральной репетицией грядущего вторжения во Францию. Союзники связывали с плацдармом Неттуно далеко идущие планы, а успешные оборонительные действия немцев могли повлиять на сроки проведения других десантных операций на европейском театре военных действий. Преподай вермахт предметный урок союзникам, это могло бы вызвать сомнения в целесообразности уже объявленного на весь мир «большого десанта» или же привести к отказу от этой рискованной акции. В том случае, если союзники не откажутся от идеи высадки в Нормандии, даже потерпев поражение под Неттуно, им так или иначе придется перенести день «Д», чтобы более основательно подготовиться к амфибийной операции. В том и в другом случае немцы получали жизненно необходимый им выигрыш во времени и возможность проведения широкомасштабных оборонительных мероприятий. Кроме этого, вот-вот в войска должны были поступить широко разрекламированные пропагандой крылатые ракеты «Фау»[2]. Гитлер и ОКВ особо подчеркивали, что успех или неудача союзников, равно как победа или поражение в грядущих оборонительно-наступательных боях вермахта, окажут решающее воздействие на ход войны в целом.

Главные калибры корабельной артиллерии, эскадрильи бомбардировщиков и штурмовиков обрушили огневой вал на германские позиции. Десант пошел, и вскоре диаметр предмостного укрепления стал достигать 20 километров. Генерал-оберст фон Макензен, брат германского посла в Риме, срочно прибыл с севера Италии и принял командование над дислоцировавшимися в зоне прорыва немецкими частями. Немцы организовали жидкую оборону силами срочно сформированных в Риме сводных подразделений. Первый бой принимали собранные из разных дивизий солдаты и офицеры, «бойцы» интендантских взводов и рот подвоза снабжения, работники штабов и аппарата управления войсками. Патрули останавливали на улицах Рима отпускников, а в венерических диспансерах были срочно «мобилизованы» все проходящие курс лечения военнослужащие. Позже подтянулись строевые части — в основном из северной группировки экспедиционных войск. Благодаря своевременному подкреплению немцам удалось стабилизировать положение, а уже через три недели фон Макензен сконцентрировал здесь достаточно сил для нанесения контратакующего удара.

На этот раз ОКВ не поскупилось, и к Неттуно были срочно переброшены танки, артиллерия резерва главного командования, войсковые и специальные подразделения — среди прочего два 420-мм орудия на железнодорожной установке. Таким образом, удалось достичь приблизительного равенства сил, и фон Макензен получил прекрасную возможность сбросить противника в море. Правда, командованию было не совсем ясно, каким образом следует атаковать хорошо закрепившегося на захваченном плацдарме противника.

Знание местных условий позволило фон Макензену разработать грамотный план ликвидации вражеского укрепления, но лично от него мало что зависело. Плацдарм Неттуно находился под особым контролем Ставки фюрера и ОКВ. В Рим спешно отправились специальные уполномоченные и представители всех родов войск, которые были задействованы в операции. Каждый «узкий специалист», вне всякого сомнения, обладал большим багажом сугубо профессиональных знаний, чем, например, Макензен, но не имел главного: практического опыта командования и знания сложившейся на береговом фронте ситуации. Эксперты активно включились в разработку плана операции и каждый из них со своей стороны искренне хотел сделать как лучше, но дальше взаимоисключающих советов и рекомендаций дело не пошло, а в конечном итоге вообще привело к тактической дезориентации. Макензен тщетно пытался объединить усилия и скоординировать действия, но общее руководство операцией потихоньку уплывало у него из рук. Центральное руководство отсутствовало, а армия уже исчерпала лимит доверия к «назначенцам» да и не ждала ничего хорошего от «тыловых академиков». Гитлер регулярно отправлял в «горячие точки» своих специальных представителей и «офицеров по особым поручениям», и в этом проявлялось его недоверие к армии и ее руководству.

Промедление под Неттуно было подобно смерти, но именно форсирование сроков войсковой операции и стало главной причиной грядущего поражения. Теоретически командование располагало достаточным запасом времени, но практика показала, что невозможно осуществить скрытую передислокацию и размещение достаточного количества войск на прилегающей к плацдарму местности. Последние танковые роты и пехотные подразделения подошли к месту сосредоточения в ночь накануне атаки. Многие полковые командиры так и не успели отладить взаимодействие танков и артиллерии или танков и пехоты, не было времени на рекогносцировку местности или установку постов регулирования. Дислоцирующиеся на соседних участках берегового фронта штурмовые подразделения уходили в бой, так и не обговорив планы совместных действий.

Оперативное развертывание немецких войск закончилось ровно за 60 минут до начала операции — это была настоящая атака с ходу. Фронтовые командиры настойчиво требовали отложить начало штурма. Макензен был вынужден поступиться своими убеждениями и отдать приказ атаковать вражеские позиции, но из-за непрекращавшихся дождей, превративших местность в танконедоступное болото, день «Д» был перенесен с 17 на 19 января. Нужно было, в конце концов, решиться на наступление, потому что каждый день отсрочки играл на руку союзникам. Время, увы, работало на них, и с каждым днем противник становился все сильнее.

Метеорологические службы — как и при последующем вторжении во Францию — давали благоприятный прогноз: облачная, туманная и без прояснений погода в первой половине дня на ближайшие 8-10 суток. Применительно к возможностям союзнической авиации метеоусловия большей части светового дня идеально соответствовали немецким намерениям, поэтому было принято решение атаковать, не дожидаясь наступления «летной» погоды для союзнических ВВС.

Вопреки всем громогласным обещаниям, фон Макензен располагал только 50-ю самолетами, каждый из которых мог совершить два боевых вылета в день. Было запланировано несколько ночных бомбардировок разгрузочных причалов союзников на побережье. В самом лучшем случае немцы могли рассчитывать на 100 самолето-вылетов ежедневно, а союзники — от 1 000 до 1 500! При примерном равенстве сил — 600 пушек, включая установленные на стрельбу прямой наводкой тяжелые зенитные орудия, — наша артиллерия имела даже некоторое позиционное преимущество, поскольку имела возможность обрушить шквал огня на уничтожение сконцентрированных на относительно небольшой территории сил противника. Так же, как на Сицилии и в Африке, решающим аргументом в артиллерийской дуэли стала проблема боеприпасов. Артиллеристы вступили в сражение с двумя боекомплектами на каждое орудие — этого должно было хватить на 6 дней боев средней интенсивности. Горючего в принципе хватало, но и его запасы были рассчитаны на строго определенный промежуток времени. Противник же располагал практически неограниченными запасами горючего и боеприпасов. В среднем на каждый немецкий выстрел союзники отвечали 5-ю, 10-ю, а то и 20-ю залпами, то есть на четыре тысячи немецких снарядов союзники отвечали шестьюдесятью! Так при равном количестве орудий противник все же имел ощутимый перевес за счет нелимитированного боезапаса.

Тяжелая артбатарея на железнодорожной установке укрывалась от налетов англо-американской авиации в горном туннеле Альбине. Из 420-мм орудий батарея успешно обстреливала акваторию гавани Анцио и (достаточно безуспешно!) аэродром, который под самым носом у немцев использовала разведывательно-корректировочная авиация противника. Дневной боекомплект артиллерии особой мощности исчерпывался десятком снарядов в сутки, поэтому 320-мм и 380-мм орудия делали от силы 6-8 выстрелов в течение светового дня. Корабельные орудия главных калибров союзников производили залп каждые 3 минуты — и так до трех часов ежедневно.

Добросовестно относящееся к выполнению своих служебных обязанностей главнокомандование союзников учло оплошности, исправило ошибки и успешно применило приобретенный в боях за плацдарм Неттуно опыт четыре месяца спустя в Нормандии.

КОГДА ОТСТУПАЕТ ПЕХОТА…

Атака захлебнулась. Цейтнот и материальное превосходство противника стали причинами поражения немецких войск под Неттуно. Командование бросило в бой только 150 танков и самоходных орудий, но и они вязли в мягкой как пух пашне Тирренского побережья. Так сразу же вышли из строя первые 10 машин, увязнув по самые башни среди танконепроходимых полей — им даже не удалось добраться до первой линии союзнических окопов, и они заглохли в полукилометре от переднего края немецкой обороны. Остановилась и пехота, которая не могла продвигаться вперед без поддержки. Но главной причиной провала стало явное нежелание немецкой пехоты воевать так, как она делала это до сих пор. Создавалось впечатление, что всегда присущий нашим сухопутным войскам высокий боевой дух бесследно испарился, и с полной самоотдачей сражались только некоторые подразделения. Передислоцированные из Франции войска чувствовали себя дискомфортно в боевых условиях образца 1944 года. В ходе наступления часто можно было увидеть солдат, без видимых на то причин бредущих в тыл. На вопрос «почему и кто отдал такой приказ» следовал ответ: дескать, мы передислоцируемся, а приказ отдал «наш ротный лейтенант», правда, они не знают, где он сейчас…

Подтвердились самые мрачные прогнозы дивизионного, армейского и верховного командования — пехота окончательно выдохлась. Когда Макензен со своего КП сообщил Кессельрингу о наметившейся тенденции, то в буквальном смысле слова натолкнулся на стену отчуждения и услышал в ответ:

— Макензен, если вы и в дальнейшем не собираетесь выполнять мои приказы, считайте, что мы с вами не сработались…

Макензен со всей искренностью ответил:

— Герр фельдмаршал, я прошу об отставке. Я был бы счастливейшим человеком, если бы вы отстранили меня от командования. Здесь я не могу вести войска в бой…

Кессельринг был обескуражен — он не мог поверить в то, что пехота не бросается в бой, как это было всегда, он не понимал, что морально армия уже давно надломлена. Фельдмаршал категорически отклонил саму возможность такой постановки вопроса, считая ее проявлением «низменного пораженчества». На самом деле, прибывшие из Франции войска отвыкли воевать, размякли в тепличных условиях маршевого существования. Сейчас они очутились в горниле жесточайшего сражения под ковровыми бомбардировками противника, и сразу же выяснилось, что сила духа и боевой задор сошли на нет. Да и противостоящие нам англо-американские войска не имели ничего общего с теми, позорно капитулировавшими во Франции в далеком 1940 году. Поэтому я не вижу ничего удивительного в том, что пополнение из Франции оказалось морально не готово, стиснув зубы, сражаться за плацдарм до последней капли крови.

Все попытки ликвидации вражеского десанта закончились полным провалом. Несокрушимый плацдарм вонзился ядовитым шипом в тело наших оборонительных порядков. Сохранялась скрытая угроза возможных прорывов в глубокий тыл, вплоть до окружения наших обескровленных войск. Срочно требовалось оперативным путем извлечь «ядовитую занозу», но Кессельринг скептически относился к подобного рода предостережениям и продолжал считать естественное беспокойство фронтовых командиров проявлением самого «черного пессимизма». Немецкий фронт начал пожинать горькие плоды профессиональной близорукости командования после того, как противник прорвал жидкие оборонительные порядки наших войск под Гаэтой и южнее Литтории, а в пожарном порядке переброшенная сюда дивизия «Герман Геринг», получившая к тому же совершенно невыполнимый боевой приказ, полегла здесь практически в полном составе. Эту дивизию срочно передислоцировали из района Ливорно — Марина-ди-Пиза, где она находилась на отдыхе и доукомплектовании после потерь, понесенных в ходе ожесточенных боев, и бросили в образовавшуюся в результате прорыва союзников брешь севернее Гаэты уже после того, как завершилось соединение англо-американского Южного фронта и группировки войск, захватившей плацдарм Неттуно. Кессельринг поставил приказ «блокировать сектор прорыва и воспрепятствовать возможным попыткам союзников пойти на соединение…». В создавшейся ситуации с такой задачей, может быть, и удалось бы справиться одной или двум армиям, но измотанная в боях дивизия никак не могла сыграть роль заградительного соединения на пути значительно превосходящих сил противника. Еще на марше дивизия «Герман Геринп» потеряла до 80 % личного состава, а из 70 орудий уцелело 6. Около 60 % бронетехники было выведено из строя уже на северных подступах к Риму, а все, что было еще в состоянии самостоятельно передвигаться, становилось легкой добычей вражеских истребителей и пикирующих бомбардировщиков. Тернистый путь на голгофу освещали пылающие вдоль обочины транспортные грузовики…

Горький анекдот о состоянии германских люфтваффе родился во время отступления из Италии: острословы утверждали, что теперь после звания «генерал военно-воздушных сил» следует указывать и количество находящихся в его оперативном подчинении самолетов — причем безжалостно разжаловать тех, у кого окажется меньше… трех крылатых машин! К этому времени у генерал-фельдмаршала фон Рихтгофена, командующего экспедиционным воздушным флотом, в самом деле осталось не более двух дюжин способных подняться в воздух боевых самолетов. Когда союзники перебрасывали к озеру Больсена очередное подкрепление, пытаясь отрезать группировку наших войск, командир одной из немецких дивизий обратился по инстанции с просьбой «провести ночное бомбометание по вражеским позициям на берегу озера». Соответствующий штаб люфтваффе, лучше, чем кто-либо другой, представлявший себе масштабы трагедии — отдадим должное их мужеству, — не без иронии ответил:

— Считаете ли вы необходимым задействовать в ночной операции все два имеющихся в наличии бомбардировщика или же будет достаточно и одного?

Бывший однополчанин Роммеля, его старый и надежный друг, подробно сообщал ему о ходе событий на плацдарме. Общая картина военных действий в целом соответствовала той, которую рисовал себе маршал в ожидании вторжения во Францию. Роммель требовал:

— Нам необходимо иметь мобильные моторизованные соединения за линией фронта. Если это требование, исходя из подавляющего превосходства противника в воздухе, так и не будет выполнено, значит, мы потерпим сокрушительное поражение и потребуется иное реально-политическое решение проблемы, чтобы избежать его!

Для Гитлера этот урок пошел не впрок, впрочем, и ОКВ не сделало необходимых выводов. Ровно через четыре месяца рухнул германский фронт в Нормандии? Так поражение под Неттуно стало зловещим предзнаменованием грядущего коллапса «Третьего рейха».

Глава 12.

 

В ОЖИДАНИИ ВТОРЖЕНИЯ

НАКАНУНЕ ВЫСАДКИ

1 мая 1944 года я ехал в Верден через Мец, Гравелот и Дюмон. Эти земли вдоволь напились солдатской крови еще со времен франко-прусской войны прошлого века. Мог ли я предположить тогда, что крепость Верден, ставшая символом стойкости французов в годы 1-й мировой войны и безмолвным свидетелем отчаянных попыток немцев сломать окостеневший академизм позиционного противостояния фронтов и добыть победу в маневренной войне, через каких-то 4 месяца будет мимоходом захвачена восемью американскими танками!

В мае такое не могло присниться и в страшном сне. Фельдмаршал Роммель с начала Нового года командовал группой армий «Б» и вместе с командующим группой армий «Г», генерал-оберстом Бласковицем, находился в подчинении главнокомандующего группой армий «Запад» генерал-фельдмаршала фон Рундштедта. Генерал-лейтенант Ганс Шпайдель сменил на посту начальника штаба 8-й армии генерала Гаузе, который воевал вместе с Роммелем еще в Африке и недавно вернулся с ним из Верхней Италии. Шпайдель хорошо знал Францию по прошлой кампании, приобрел неоценимый боевой опыт на Восточном фронте и слыл в армии убежденным реалистом и прагматиком. По пути из России во Францию 1 апреля 1944 года Шпайдель побывал в штаб-квартире фюрера в Оберзальцберге. Он убедился в том, что Гитлер по-прежнему не желает смотреть правде в глаза — он тешит себя несбыточными иллюзиями и довольствуется самодовольными прорицаниями. Когда генерал доложил Гитлеру о серьезных потерях в живой силе, нехватке танков и тяжелой артиллерии после ожесточенных схваток в ходе зимней кампании в России и высказался за отступление — тот с видимым нетерпением выслушал его и раздраженно произнес:

— Вы видите только часть проблемы и не можете объять ее целиком. Я повторяю вам — скоро все изменится. Регион Днестра останется немецким!

В редкие паузы фонтанирующего красноречия фюрера в разговор неназойливо встревал Кейтель со своим неизменным:

— Истинно так, мой фюрер, истинно так…

Эта сцена лишний раз доказала генералу Шпайделю, как не правы те, кто считает, будто бы Гитлера не достаточно подробно информируют о происходящем люди из его ближайшего окружения — Кейтель и Йодль — и якобы из-за этого он принимает не всегда верные решения. Гитлер всегда был в курсе всех событий на театрах военных действий, потому что каждый главнокомандующий группой армий и все командующие армиями регулярно докладывали в Ставке о состоянии дел на вверенных им участках фронта. А многие из них пострадали за прямоту и честность и были сняты с должности лично Адольфом Гитлером. Гитлер раскритиковал точку зрения Шпайделя, хотя ближайшие же события на Восточном фронте засвидетельствовали стопроцентную достоверность мрачных прогнозов генерала.

Союзники торопились с открытием Второго фронта в Нормандии, и Гитлер не преминул поделиться своими соображениями по поводу германских перспектив на Западном фронте:

— Вторжение вполне может состояться, но совершенно не обязательно, что оно на самом деле состоится! Если союзники окончательно потеряют разум и высадятся во Франции, я пришлю вам достаточно танковых дивизий, чтобы нанести врагу решительное поражение. Я брошу в бой новые истребители — не меньше тысячи боевых машин. Я уже отдал приказ усилить флотилии нашего подводного флота. Так или иначе, но захватчик будет наголову разбит.

Приблизительно в таком же духе высказался Йодль. В доверительной манере он сообщил Шпайделю, что Роммель «подцепил в Африке странный вирус прежде совершенно не свойственного ему пессимизма», и как будущий начальник его штаба генерал должен «приободрить упавшего духом командира». Йодль, который так и не сподобился своими глазами увидеть пресловутый Атлантический вал, считал еще не начавшуюся «операцию вторжения» уже выигранной — Кейтель был такого же мнения! Гитлер и Йодль были уверены в том, что пропагандистский прессинг Геббельса по поводу «неслыханной мощи Атлантического вала» уже ввел противника в заблуждение так же, как министр пропаганды уже один раз запугал мировое сообщество неприступностью Западного вала во время кризиса 1939 года. Гитлер и Йодль очень много и с преувеличенным энтузиазмом говорили об оружии возмездия — крылатых и баллистических ракетах «Фау». Гитлер даже утверждал, что «это оружие повернет ход войны вспять, а боевое применение ракет должно иметь такие разрушительные последствия для Великобритании, что Черчилль сам запросит пощады и приползет на коленях с мольбами о мире». С помощью «Фау» Гитлер и ОКВ предполагали обстреливать не только базы снабжения в самой метрополии, но и опробовать новое оружие в ходе отражения союзнического вторжения в проливе Ла-Манш.

При вступлении в новую должность Шпайдель получил от своего предшественника генерала Гаузе исчерпывающую информацию о том, что Роммель считает войну проигранной, и вторжение будет развиваться по опробованному в Сицилии, Салерно и Неттуно сценарию: абсолютное господство в воздухе, многократное превосходство по танкам и артиллерии и эффективная поддержка с моря. Маршал поручил генералу Гаузе поразмыслить над проблемой: каким образом можно завершить войну на западе до всегерманского коллапса?

РАЗГОВОР С РОММЕЛЕМ

5 мая я выехал из Парижа в располагавшееся в нижнем течении Сены местечко Ла-Рош-Гюйон. Здесь в старинном родовом гнезде герцогов Ларошфуко, утопавшем в молочной белизне цветущих садов, находилась штаб-квартира генерал-фельдмаршала Роммеля. Маршал принял меня в огромном кабинете. За годы африканской кампании я привык видеть его в примитивной и даже убогой обстановке, поэтому на меня произвел незабываемое впечатление разительный контраст между богатыми интерьерами замка и запечатлевшимися в памяти картинами походного быта — Роммель в продуваемой всеми ветрами палатке, Роммель в открытом штабном вездеходе посреди пустыни, Роммель на передвижном КП… Видимо, неприкрытое удивление легко читалось в моих глазах. Роммель как-то по-домашнему улыбнулся и произнес:

— Несколько уютнее, чем под Тобруком или Эль-Ала-мейном. Вы не находите?

— Так точно, герр фельдмаршал. Но думаю, что забот от этого не убавилось.

— Да, да, вы правы…

Мой взгляд скользнул по гигантским гобеленам и задержался на впечатляющем своими размерами письменном столе — сидя за этим столом, Людовик XIV одним росчерком пера отменил Нантский эдикт, а вместе с ним и все причитающиеся гугенотам привилегии…

Потом мы подошли к высоким стрельчатым окнам кабинета. Под ногами весело возилась четвероногая любимица маршала — собака неопределенной породы по кличке Эльбо — а мы молча любовались открывшимся видом живописной излучины Сены между Верноном и Мантом. Это была ликующая симфония весны — буйство красок, тончайший букет ароматов полевых цветов, уже созревающих вишен и цветущей жимолости. Река величественно несла свои воды мимо скалистых обрывов правобережья и исчезала среди зеленых лугов, полей и садов бескрайней долины. С террасы под окнами замка поднимался тягучий пьянящий дух от изнемогавших под лучами полуденного солнца кроваво-красных роз. Веселый бог Пан[3]шествовал по благословенной земле, «La douce France!»[4]. К маленькой лохматой Эльбо присоединилась крупная породистая охотничья собака — неизменная спутница маршала во время частых прогулок по окрестностям замка. Я только было собрался произнести что-нибудь соответствующее торжественности момента, как раздались простые и проникновенные слова маршала:

— Как я люблю эту страну…

Потом он энергично потряс головой, как бы отрешаясь от умиротворяющей гармонии окружающего мира, провел руками по сразу ставшему жестким лицу, резко повернулся ко мне и спросил:

— Как все происходило в Италии?

Я рассказал маршалу о боях под Кассино и о сражении за плацдарм Неттуно, обо все возрастающем превосходстве союзнических ВВС и о «дорогах смерти», в которые вражеские штурмовики превратили все коммуникации, ведущие к итальянскому фронту. Я долго говорил о массированном применении бомбардировочной авиации при взламывании наших позиций, о деморализующем воздействии дальнобойной корабельной артиллерии противника в боях под Анцио и об обескураживающих «новинках» инженерных и десантных средств союзников, применявшихся в битве за плацдарм. Маршал внимательно слушал о граде бомб, гранат и снарядов под Кассино и об изрытом воронками поле боя, напомнившем мне 1-ю мировую войну. Очень многие в Италии задавали себе один вопрос — как же мы справимся с ожидаемым вторжением на Западе, если не можем ликвидировать сравнительно небольшой плацдарм в Неттуно?

С каждой минутой лицо маршала становилось все мрачнее. Наконец, он не выдержал и воскликнул:

— Я же говорил фюреру о том, что в Южной Италии прольется немало крови. Если бы мы сразу отошли к Флоренции, а потом закрепились в Северных Апеннинах перед долиной По, только тогда можно было остановить отступление и спасти фронт. Это нужно было сделать полгода тому назад, если еще не раньше.

После некоторой паузы я спросил у него, как обстоят дела с Атлантическим валом. Тут он окончательно помрачнел и произнес:

— С Атлантическим валом? Для начала — это не совсем «вал»! Судите сами — по-настоящему мощные укрепления построены только вдоль Английского канала. Но здесь они и не собираются высаживать десант. Когда я только приехал и отправился в первую инспекционную поездку, я испытал потрясение от того, как ничтожно мало было на самом деле здесь сделано. Несколько крупных фортификационных сооружений — да, это есть, но в целом — это самая заурядная система линейных укреплений без эшелонирования в глубину оборонительных порядков. Все опорные укрепления разнятся по силе и располагаются на большом расстоянии друг от друга, преимущественно в устье реки и в естественных гаванях так, что не может быть и речи о перекрывании секторов и огневом взаимодействии дотов и дзотов. На незащищенных пространствах между ними нет абсолютно ничего! Только несколько открытых позиций береговой артиллерии, которые будут уничтожены первым же бомбовым ударом. Так что я не строю никаких иллюзий по поводу наших ближайших перспектив. Если мы не используем единственный шанс и не опрокинем противника в первые же несколько часов после высадки, когда он согласно теории всегда бывает слаб, и позволим ему захватить плацдарм, значит потерпим поражение, а вместе с ним безоговорочно проиграем и всю кампанию.

Да вы и сами увидите состояние наших дел на побережье во время поездок. Обратите внимание на то, что происходит под Каном в низовьях Орна: я вынужден снимать с позиций боевые дивизии и переквалифицировать их в бригады землекопов и строителей. Везде, где только можно, мне приходится импровизировать, чтобы хоть чуть-чуть «заштопать дыры» и эшелонировать оборону — минируем проходы на танкоопасных направлениях, строим заграждения из колючей проволоки, устанавливаем надолбы и противотанковые «ежи»… Одним словом, проводим противодесантные мероприятия и запасли несколько малоприятных сюрпризов для союзников. Но, увы, это не вал! То, что мы имеем, нельзя назвать «неприступным валом», уж поверьте моему опыту…

Но самое страшное, что я ничего не знаю о противнике. Как вам это понравится: с января мне удалось получить один-единственный аэрофотоснимок британских портов. Не удивляйтесь, но к моему величайшему разочарованию, нам приходится довольствоваться противоречащими друг другу донесениями агентов. Но я знаю, я чувствую, что враг на подходе! Вспомните Тобрук: я знал, что все задуманное удастся осуществить и сработают все мои уловки. А через несколько месяцев под Эль-Аламейном я не сомневался, что битва за Африку проиграна — я чувствовал это. Если вы спросите, что подсказывает мне мой внутренний голос сейчас, отвечу — ничего хорошего…

Мы продолжали стоять у окна с видом на долину. Стояла неимоверная жара. Внизу под нами развалились на террасе обе собаки Роммеля. Они лениво нежились на солнце и беспокойно поглядывали в нашу сторону, когда хозяин слишком уж повышал голос. Маршал сделал короткий шаг в мою сторону и взволнованно спросил:

— Кох, вы отдаете себе отчет в том, какой будет воздушная обстановка, когда закружится вся эта карусель? Это будет не просто превосходство и даже не подавляющее превосходство — в небе над Францией нам предстоит пережить тотальное господство ВВС противника. Мне доложили, что во Франции примерно 800 наших самолетов, во всяком случае именно такую цифру назвал главнокомандующий люфтваффе Шперле. Вроде бы будет переброшено еще сколько-то эскадрилий. Скажу вам откровенно: поверю в это только тогда, когда своими глазами увижу пролетающие над этим замком истребители люфтваффе! Одному Богу известно, сколько же самолетов из этих 800 на самом деле готовы к бою. Ну, а численность воздушного флота противника составляет 25 000 машин, из которых 12 000 могут быть немедленно брошены в бой! Есть чему ужаснуться, только к началу операции это соотношение сил еще больше изменится не в нашу пользу.

Хотя боевой дух армии по-прежнему выше всяческих похвал, единственное, что мы в состоянии сделать, — это уповать на чудо и на импровизацию. Если бы я оказался здесь годом раньше! На побережье следовало бы уже давно построить небольшие цементные заводы и наладить производство боеприпасов в связи с все ухудшающимся снабжением из рейха. Во всем ощущается острая нехватка, а в первую очередь, не хватает единого руководящего центра на Западном фронте. Я твердо убежден в том, что мы должны контратаковать противника во время высадки. Это означает, что танки должны быть выдвинуты как можно ближе к берегу и сосредоточены на предполагаемом направлении главного удара союзников. Если они будут занимать позицию вдали от переднего края обороны, англо-американские ВВС не дадут нам возможности нанести удар. Если это сражение и можно выиграть, то только на побережье. Независимо от места высадки ОКВ планирует дать танковое сражение под Реймсом или Парижем. Общее руководство на Западе осуществляется из рук вон плохо — у нас руководят все, кому не лень, хотя очевидно, что командование тремя родами войск вермахта должно быть возложено на одного человека. Преимущество наших противников состоит уже в том, что Эйзенхауэру подчинены все задействованные в операции вторжения силы. Я запросил ОКВ о возможности подчинения мне в зоне ответственности группы армий «Б» абсолютно всех войсковых соединений, включая люфтваффе, флот, армию, резервы ОКВ или ОТ[5].

Я с нетерпением жду реакции сверху… (ОКБ ответило резким отказом на этот запрос Роммеля.)

На суше нам будут противостоять 65 дивизий Эйзенхауэра. Все, без исключения, сухопутные части моторизованы. У нас 8 танковых бригад, частично находящихся в процессе доукомплектования, и две дюжины пехотных дивизий. Если бы у нас были в запасе хотя бы два месяца, наше положение выглядело бы не таким безнадежным. Возможно, сюда действительно перебросили бы обещанные дивизии и авиацию.

Я прекрасно знаю истинную прочность оборонительных порядков Атлантического вала. Она везде различна. Противнику не составит труда найти уязвимые места в нашей обороне, тут же взломать ее, просочиться в тыл и со спины ударить по наилучшим образом защищенным участкам. Нам нужно выиграть время, поэтому мы должны действовать так, как если бы Атлантический вал был на самом деле так неприступен, как утверждает ведомство доктора Геббельса. Может быть, Эйзенхауэр и даст мне время, необходимое для укрепление «вала». На войне можно и даже нужно блефовать, но это имеет смысл, если в конечном итоге ты, как в той сказке, достаешь «дубинку из мешка».

Роммель замолчал, а я попытался осмыслить услышанное. Потом он поинтересовался новостями из фатерланда. Я рассказал о раздуваемом средствами массовой информации ажиотаже по поводу ракет «Фау» — «безошибочно бьющего в цель чудо-оружия» и связанных с ними надежд на скорейший перелом в ходе войны. В целом общественность не сомневается в благоприятном исходе сражения на Западе. Маршал ответил, что «сделает все от него зависящее, но, к сожалению, он не всемогущ, и в создавшемся положении уже ничего нельзя изменить». Мы поговорили о французской кампании 1940 года и о тех фундаментальных изменениях, которые претерпело военное положение Германии за последние четыре года. Неожиданно Роммель произнес:

— Если бы только Гитлер не развязал войну против России. Это была его серьезнейшая военно-политическая ошибка. Сегодня эта война уже давно перешагнула свой экватор. Я надеюсь, что нам все же удастся выбраться из нее с честью и хотя бы частично целыми!

Преисполненный самых мрачных предчувствий и мыслей, я покидал построенный на века на вершине отвесного холма замок маршала. Под немецкими сапогами горела земля. Мы вдруг оказались у подножья пробудившегося после спячки вулкана, содрогающегося в безудержном гневе и вот-вот готового излить на нас раскаленную лаву своей клокочущей ярости. После разговора с маршалом что-то во мне надломилось, и я с ужасом осознал, что мы, немцы, больше не властвуем над своей судьбой — нас влечет за собой злой рок событий.

Тем временем Геббельс обрушил «шквал пропагандистского огня» на общественность! В течение мая средства массовой информации опубликовали ряд журналистских статей «об абсолютной неприступности Атлантического вала и оружии неслыханной мощи, которое будет применено в случае вторжения». На этот раз титанические усилия Роммеля выиграть время для усиления и реконструкции укреплений вполне совпали с попытками министерства пропаганды как всегда выдать желаемое за действительное и дезинформировать врага. Однако все эти усилия были тщетными, поскольку воздушная разведка противника работала как часы и Эйзенхауэр прекрасно представлял себе истинную мощь «пропагандистского вала».

Роммель находился в сложной ситуации. Для стороннего наблюдателя он оставался прежним энергичным и талантливым руководителем — маршал дневал и ночевал на позициях и предпринимал героические усилия по повышению мощи оборонительных сооружений Атлантического вала. Ему на самом деле удалось решительно изменить положение и добиться того, что только ему и было по плечу. Но за попытками удержать врага как можно дальше от границ Франции скрывалось нечто большее, чем естественное желание выиграть предстоящее сражение — Роммель искал пути спасения своего Отечества иными способами. При этом для него было само собой разумеющимся, что можно будет уверенно чувствовать себя за столом переговоров с союзниками только в том случае, если, во-первых, будет окончательно решена проблема ограничения или свержения власти Гитлера; во-вторых, запланированное вторжение и практически гарантированная англо-американским войскам победа в битве за Францию еще не успеют состояться, и Германия не окажется в унизительной и униженной роли побежденного. Такая позиция ни в коем случае не являлась вопросом принципа или ложно истолкованного понимания солдатского долга — это были требования реальной немецкой политики. Это были дни сомнений и глубоких переживаний: страстная жажда деятельности вступала в конфликт с внутренними колебаниями по поводу уже принятого решения. Роммелю, возможно, и хотелось бы поверить в «пророческий гений фюрера и оружие возмездия», но он уже не мог заглушить тревожным набатом звучащий в его душе призыв.

ОБЕР-БУРГОМИСТР ШТРЁЛИН

Штрёлин, исполнявший обязанности обер-бургомистра Штутгарта, относился к числу тех людей, которые оказали решающее воздействие на генерал-фельдмаршала в 1944 году. Роммель был знаком с ним еще со времен 1-й мировой войны. В 1943 году Штрёлин отправил меморандум на имя министра иностранных дел фон Риббентропа, который произвел тогда большое впечатление на Роммеля. Содержание меморандума полностью соответствовало убеждениям и намерениям маршала: коррекция внутренней и внешней политики, прекращение оголтелой военной пропаганды, восстановление попранных правовых норм, отказ от гонений за религиозные убеждения и прекращение бесчеловечного преследования евреев. После предварительной консультации с доктором Герделером в начале года бургомистр Штрёлин и бывший обер-полицмейстер Штутгарта Хаан решили привлечь Роммеля к антиправительственному заговору. Уже тогда у заговорщиков возникло намерение в случае удачи провозгласить маршала «вторым Гинденбургом» и назначить его рейхспрезидентом временного правительства. Встреча состоялась в имении Роммеля в Герлингене в конце января 1944 года. Сохранились воспоминания Штрёлина об этой встречи, важные для понимания позиции генерал-фельдмаршала по некоторым военно-политическим вопросам:

Штрёлин: — Вы верите в то, что Германия все еще может выиграть войну?

Роммель: — Знание реального военного положения не позволяет мне верить в победу.

Штрёлин: — Вы допускаете возможность того, что так называемое «оружие возмездия» в состоянии повлиять на общий ход войны?

Роммель: — Кроме того, что говорит об этом оружии пропаганда, мне ничего не известно.

Штрёлин: — Как вы считаете, Гитлер отдает себе отчет в возможности грядущей военной и политической катастрофы?

Роммель: — Нет. Аналитическое мышление не самая сильная сторона его личности!

Штрёлин: — Вы не могли бы честно и открыто поговорить с Гитлером и открыть ему глаза на наше безвыходное военное положение?

Роммель: — Я уже неоднократно пытался сделать это, но всякий раз получал жесткую отповедь. Тем не менее, я попробую попытаться в очередной раз. Правда, в Ставке относятся ко мне с таким подозрением, что вряд ли позволят разговаривать с фюрером один на один. До сих пор мне всякий раз не давал это сделать Борман.

Штрёлин: — Если вам не удастся добиться личной встречи с Гитлером, не могли бы вы изложить свою точку зрения письменно и призвать его сделать, наконец, выводы из создавшегося положения?

Роммель: — Я так и сделаю, хотя это ничего не изменит в нашем безвыходном положении.

Штрёлин: — (Сообщает Роммелю о Герделере и антиправительственных кругах в Берлине, о решении отстранить Гитлера от участия в управлении Восточным театром военных действий.) Все вышеизложенное чревато гражданской войной. Движению не достает яркой личности, пользующейся достаточным авторитетом в стране и определенным уважением за рубежом. Мы убеждены, что нашли в вашем лице патриота, готового послужить делу спасения Германии…

Роммель: — (Колеблется и не дает прямого ответа.)

Штрёлин: — Вы понимаете, какую грязную игру затеяла партийная пропаганда? За вашим именем и вашей славой они пытаются скрыть правду о военном положении, а после совершенно неизбежного поражения во Франции эта же пропаганда сделает вас «козлом отпущения» за ошибки Гитлера и ОКБ.

Роммель: — Я всегда выступал против преувеличения моих скромных заслуг на воинском поприще. А о возможных для меня последствиях поражения я осведомлен так же хорошо, как и вы.

Штрёлин: — Вы сами видите, насколько спасительными для Германии могут оказаться ваши дальнейшие действия.

Роммель: — Что же, жребий брошен. Я принимаю ваше предложение.

Позже состоялась встреча Штрёлина с начальником штаба группы армий «Б» Гаузе. Во время беседы был затронут приблизительно круг тех же проблем, которые обсуждались на недавней февральской[6]встрече с Роммелем, когда Герделер, Хаан и Штрёлин обратились к генерал-фельдмаршалу в поисках флагмана движения «Сопротивления» и заручились его полной поддержкой.

Связь с Штрёлином продолжалась и углублялась и после того, как связанный с заговорщиками Шпай-дель сменил на посту начштаба Гаузе.

На Троицу была назначена встреча в Фриденштадте между маршалом, бывшим министром иностранных дел фон Нейратом и Штрёлином. Служебные дела не позволили Роммелю приехать в рейх на праздники, но он отправил на встречу своего представителя — Шпайделя. Накануне Троицы в рамках подготовки к совещанию в Фриденштадте Роммель обсуждал положение на Западном фронте с главнокомандующим экспедиционными войсками во Франции, генералом фон Штюльпнагелем, и главнокомандующим экспедиционными войсками в регионе Северная Франция — Бельгия, генералом фон Фалькенхаузеном. Роммель и Штюльпнагель были хорошими приятелями со времен совместной преподавательской работы в пехотной школе Дрездена. Сейчас генерал Штюльпнагель организовал прямую связь с группой Штауффенбер-га — Бека через откомандированного в его штаб оберст-лейтенанта фон Хофакера. Генерал-фельдмаршал фон Рунштедт не был связан с заговорщиками, но соглашался с позицией своих подчиненных и часто повторял:

— Роммель, расскажите нам, что же нужно сделать, чтобы избежать катастрофы!

СОВЕЩАНИЕ В ФРИДЕНШТАДТЕ

27 мая в квартире Шпайделя в Фриденштадте состоялось запланированное совещание между бывшим министром иностранных дел, бароном Константином фон Нейратом, обер-бургомистром Штрёлином и Шпайделем. Фон Нейрат, отстраненный от должности 24 февраля 1938 года вместе с главнокомандующим сухопутными силами, генерал-оберстом бароном фон Фричем, и президентом Рейхсбанка, доктором Шахтом, сделал внешнеполитический обзор последних событий, крайне безрадостных и беспросветных для Германии, на фоне беспрецедентной заносчивости и некомпетентности Гитлера и всего высшего руководства рейха. Фон Нейрат упомянул, что несколько раз в течение шести лет своей вынужденной отставки пытался предостеречь Гитлера от опрометчивых шагов, но тот так и не удосужился его принять, а письменные послания остались без ответа. Нейрат считал необходимым еще до начала вторжения заключить сепаратный мир на Западе. Гитлер абсолютно неприемлемая фигура для переговоров, поэтому он должен быть отстранен во имя будущего Германии, а официальным представителем временной государственной власти может быть только один человек — Роммель — как один из руководителей движения «Сопротивления», кристальной честности и порядочности офицер и необыкновенно популярная в массах личность. Потом от имени и по поручению Герделера выступил Штрёлин и особо подчеркнул, что в преддверии неизбежного конфликта с режимом организацию непременно должен возглавлять такой человек, как Роммель. Необходимо действовать оперативно, поэтому нужно просить фельдмаршала любыми доступными средствами попытаться заключить мир и остановить войну, хотя бы на Западе.

Даже немецкий писатель и мыслитель Эрнст Юнгер сумел связаться с маршалом Роммелем и передал ему свой «Трактат о мире», в котором излагались пути выхода из общеевропейского кризиса на основе христианской этики и взаимного сотрудничества.

Инженерно-строительные работы на побережье — подчас самые примитивные, но не ставшие от этого менее нужными — шли своим чередом, несмотря на возросшую активность вражеских ВВС. Ковровые бомбардировки и отдельные точечные удары сверхбомбами по 5 000 кг каждая, после которых бесследно исчезали с лица земли укрепления и открытые артиллерийские позиции, не оставляли сомнения в том, какая судьба уготована тому участку фронта, где предпримут свою высадку союзники. Никогда не забуду, как во время одной из инспекционных поездок южнее Гавра мы попали на позиции, только что с дьявольской точностью накрытые бомбовым «ковром». Закусив губу от ярости, Роммель шагал по изрытой воронками земле и со слезами на глазах смотрел, как всего лишь несколько оставшихся в живых солдат из всего подразделения управления батареей выкапывали из земли тела своих товарищей. Потом он подошел ко мне и произнес:

— Сюда бы этих господ — Кейтеля и Йодля. Тогда бы они поняли, что такое вторжение.

Продолжались оперативные совещания высшего военного руководства Западного фронта. Все были настроены весьма решительно, но никто не отваживался взять на себя ответственность. Нехитрый выбор между победой или поражением в предстоящем сражении парализующе действовал на генералов. Никто не хотел рисковать своей репутацией и играть с судьбой в «русскую рулетку». В свою очередь Ставка продолжала «кормить обещаниями» и набившими оскомину пояснениями, что вы, мол, видите только часть целого, а положение не так уж и плохо, а после появления на фронте «оружия возмездия» вообще изменится к лучшему. Гитлер и Геббельс утверждали, что нужно продержаться максимум несколько недель, а «потом свое веское слово скажут «Фау» и мы повернем войну вспять».

Гитлер преследовал определенные цели, «бомбардируя» главнокомандующих фронтами и армиями десятками шифрограмм о боевом применении «Фау». В определенном смысле он добился того, что военное руководство колебалось в оценке реальной военно-политической ситуации. В книге «Иллюзия и реальность» Эрих Кордт цитирует свидетельские показания, которые дали министр вооружений Шпеер и начальник отдела радиовещания министерства пропаганды Фриче во время одного из заседаний Нюрнбергского международного военного трибунала:

— Уже летом 1944 года Гитлер обратил особое внимание Шпеера на то, что в войсках следует систематически распространять слухи о «секретных системах вооружений». Гитлер объяснил, что он всячески приветствует «это мероприятие, исподволь укрепляющее боевой дух армии». Только таким образом он получит необходимое ему время для проведения тайных дипломатических переговоров с противником и заключения мира на Западе. Шпеер сообщил, что в этом случае имело место «двойное очковтирательство»: вермахт тщетно дожидался нового оружия, а эксперты вооружений были вынуждены довольствоваться заверениями, что «все идет по плану и нужно спокойно продолжать работу».

Начальник радиопропаганды Фриче сообщил, что репортажи о секретном оружии выходили в эфир по прямому указанию Гитлера и Геббельса. Для этого в министерство вооружений был откомандирован штандартенфюрер СС Берг, обладавший достаточной инженерной фантазией, чтобы сочинить более-менее правдоподобную историю о «чудо-оружии», а значительно раньше, и без всякой на то необходимости, Гитлер точно таким же образом морочил голову Муссолини.

Глава 13.

 

БУРЯ В ПРОЛИВЕ

НОРМАНДСКИЙ ДЕСАНТ

В последние дни мая и в самом начале июня германский фронт напряженно ждал начала вражеского наступления. Все прекрасно понимали, что буря грянет на ограниченном участке двухтысячекилометровой береговой линии. В расчет принималось буквально все — от приливов и отливов, ненастья и затишья до фаз лунного календаря. Однако все шло к тому, что вторжение не состоится в дни июньского полнолуния, поэтому Роммель решил отправиться в Ставку и предпринять очередную попытку повлиять на Гитлера. Он сделал все, что мог. И теперь после множества оставшихся без ответа критических докладных записок фельдмаршал добивался личной встречи с фюрером, чтобы в последнюю минуту убедить его в полной безнадежности создавшегося положения и потребовать от него решительных и адекватных действий. Гитлер уже не раз демонстрировал полное пренебрежение к его точке зрения, но Роммель пока что окончательно не поставил крест на этом человеке, опрометчиво полагая, что должен же быть предел чудовищному самомнению фюрера, и он, наконец, начнет когда-нибудь думать не только о себе, но и о своей родине и о своем народе.

Роммель отправился в Берхтесгаден, а сообщение о десантировании дивизий Эйзенхауэра застало его ранним утром 6 июня в Герлингене.

В ночь на 6 июня под прикрытием массированных ударов авиации союзники выбросили парашютные десанты севернее Карантана и северо-восточнее Кана, а утром высадили морские десанты на побережье департамента Кальвадос в устьях Вира и Орна. Ширина фронта вторжения между Гавром на востоке и Шербуром на западе составила около 100 км, а главный удар англо-американские дивизии наносили в направлении Кана. Всесокрушающая мощь обрушившегося на немецкие позиции удара превзошла самые мрачные прогнозы командования. Больше всех досталось 716-й дивизии, занимавшей позиции между Орном и Виром, — ее атаковали со всех сторон парашютисты и морская пехота, бомбили бомбардировщики и штурмовики, обстреливали танки и корабельная артиллерия противника. В ходе Нормандской операции союзники применили новейшие транспортные и десантно-высадочные суда и десантировались там, где по заверениям экспертов германского ВМФ было «технически невозможно осуществить высадку из-за подводных скал и профиля береговой линии». В свое время именно это и привело к формальному отношению командования к строительству оборонительных сооружений на этом участке Атлантического вала.

Уже через несколько часов после высадки десанта на позициях 716-й дивизии не осталось ни одного неповрежденного железобетонного укрепления. Солдаты были убиты, ранены, засыпаны землей или пропали без вести, а горстка уцелевших — сильно контужены или находились в глубоком шоке. Превосходящим силам противника удалось одним ударом опрокинуть и сломить слабую оборону немецких войск. Первые драматические часы союзнического вторжения в целом были типичны для всей операции, а штаб-квартира фюрера окончательно утратила чувство реальности и уже не отдавала себе отчета в том, что на самом деле происходит на побережье залива Сены. Оставим историкам подробности дальнейшего хода Нормандского сражения, нас будут интересовать только те его этапы, в которых проявились железная воля и полководческий талант генерал-фельдмаршала Роммеля.

…Где-то в далекой ночи уже набрала полные обороты военная машина союзников. На позиции Сенекой бухты опустился густой туман, в мутном небе — ни звездочки. Ненастье — это прекрасная погода для тех, кто напряженно ждет атаки с моря или воздуха. В такую погоду в небо не взлетит ни один самолет, а из гавани не выйдет ни один корабль. Даже «доморощенные аналитики» в наших окопах утверждали, что сейчас «томми» и «янки» не полезут! Маловразумительные донесения агентуры вроде бы тоже свидетельствовали о том, что вторжение не должно состояться в ближайшие дни. Прошлой ночью радисты группы армий «Б» случайно перехватили шифровку, из которой следовало о якобы уже объявленном вторжении. Понедельник 4 июня и вторник 5 июня прошли спокойно, поэтому главнокомандование с чистой совестью посчитало, что «томми или лягушатники просто нажали не ту кнопку!»…

В ночь с 5 на 6 июня, в 00.30, ночную тишину опустевшего к этому времени главного штаба группы армий «Б» разорвала пронзительная трель телефонного звонка. Дежурный офицер, лейтенант Борциковский, взял трубку и записал телефонограмму из канского пункта управления ПВО — «осуществлена высадка десанта в районе Кана и продолжается в восточном направлении». После секундного замешательства Борциковский разбудил отдыхавшего 1-го адъютанта, оберлейтенанта Майша, и доложил: «Только что принял телефонограмму о вражеском десанте в районе Кана». Позже Майш рассказал мне, что не сомневался — это вторжение. Он сразу же связался со штабом 7-й армии — Кан входил в ее зону ответственности — и узнал, что штаб несколько минут тому назад получил донесение от зенитчиков и как раз сейчас занимается его проверкой. Незадолго до 00.01 позвонил начальник штаба 7-й армии генерал Пемзель и сообщил, что в 00.45 противник выбросил воздушный десант под Каном и Сен-Мер-Эглизом. Через некоторое время раздался звонок из штаба 15-й армии, и 1-й адъютант, оберлейтенант граф фон Арманшперг, доложил о воздушном десанте противника под Гавром.

По телефонным проводам в штабы армий полетела депеша — «Боевая готовность № 2», а это означало осуществление всех предусмотренных в таком случае уставом мероприятий: полная боеготовность в войсках, повышенная готовность армейских резервов, маршевая готовность корпусных резервов, казарменное положение для всех гарнизонов, спецмероприятия в артиллерии и люфтваффе и комендантский час для гражданского населения.

Около 01.30 снова позвонил генерал Пемзель и беседовал на этот раз с генералом Шпайделем. По поступающим из штаба 7-й армии донесениям можно было судить о том, что союзнический десант — это начальная фаза войсковой операции противника. 7-я армия уже бросила в бой местные резервы. Под Каном к ликвидации вражеского десанта приступила 21-я танковая дивизия генерала Фойхтингера, а на восточном побережье полуострова Котантен, под Сен-Мер-Эглизом, в бой вступила 91-я парашютно-десантная дивизия генерала Фалл аи. Когда Фаллай возвращался в расположение дивизии после срочно созванного совещания дивизионного и армейского руководства, то попал в засаду и был убит в бою, а его штаб и КП захватили британские десантники. Под Гавром 15-я армия нанесла контратакующий удар по позициям американских десантных дивизий. В зоне ответственности 84-й пехотной дивизии союзнические парашютисты приземлились прямо в расположении дивизионного КП и были практически сразу же уничтожены, хотя отдельные группы оказывали сопротивление в течение светового дня.

Главнокомандующий экспедиционными войсками в Голландии подтвердил абсолютный «штиль» на вверенном ему участке фронта. А в связи с тем, что не поступало никаких известий из зоны Канала, достаточно остро встал вопрос использования оперативных резервов танковой группы «Запад», то есть резервов ОКБ. Командующему танковой группы «Запад» генералу Гейру фон Швеппенбургу, подчинялись все танковые соединения, но только организационно и дисциплинарно, зато в оперативном подчинении находилась только часть танковой группы, а остальные напрямую подчинялись ОКВ. Ни начальник штаба, ни главнокомандующий группой армий «Запад» фон Рундштедт не имели права даже «дотронуться» до учебной танковой дивизии и 12-й танковой дивизии Ваффен СС «Гитлерюгенд».

Между 03.00 — 04.00 командование 7-й армии сообщило о предпринимаемой противником высадке с моря под прикрытием корабельной артиллерии в районе Лионсюр-Мера и восточнее, в районе Граншампа. Под ураганным огнем главных калибров союзнического ВМФ вскоре оказались батареи береговой артиллерии Шербура и прибрежной зоны. Регулярно поступавшие донесения позволяли утверждать, что именно здесь обозначилось направление главного удара союзников, а вместе с ночным воздушным десантом и продолжающейся высадкой морской пехоты это свидетельствовало об открытии «второго фронта» в Европе.

Начальник штаба группы армий «Б» Шпайдель в этот момент испытывал некоторые сомнения и еще не был до конца уверен в том, что «большое вторжение» состоялось. Впрочем, он не был одинок в своем заблуждении, и многие высокопоставленные офицеры считали высадку десанта в бухте Сены «пробой сил» союзников. О некотором благодушии, царившем в рядах немецкой армии, свидетельствуют слова 1-«а» главнокомандующего фон Рундштедта:

— Черт побери, но это же просто смешно! Так вторжение не начинают, и к тому же в такую погоду…

Справедливости ради нужно заметить, что союзнический десант ввел немецкое главнокомандование в состояние прострации. Армейские и флотские метеорологи в один голос утверждали, что «погодные условия категорически не позволяют осуществить высадку в обозримом будущем». Этот долгосрочный прогноз появился на свет в тот самый момент, когда Эйзенхауэр мастерски захватил плацдарм в Нормандии и развернул активные боевые действия согласно тщательно разработанному плану и при впечатляющем взаимодействии всех родов войск. Немцы недооценили противника даже в этом аспекте. Погода и в самом деле была ненастной: сильная облачность, туман, нулевая видимость и шторм. В течение нескольких дней до начала вторжения в штабы не поступала информация от подразделений воздушной и морской разведки. К этому времени противник имел абсолютное превосходство в воздухе, а сторожевые катера немцев не покидали стоянок из-за штормового предупреждения и сильного волнения на море. Даже Роммель доверился вполне благоприятным заключениям «квалифицированных экспертов» и отправился в Германию. Так в рядах немецкой армии не оказалось, возможно, единственно нужного ей в этот решающий час офицера, обладавшего бесценным даром находить выход из совершенно безнадежного положения.

ПРИКАЗ ГИТЛЕРА

В первые часы вторжения ОКВ занимало выжидательную позицию и вело себя так, как уже давно привыкло это делать — «милостиво» позволяло информировать себя о ходе событий. Военное руководство принимало донесения к сведению и таинственно хранило свое авторитетное мнение при себе.

Когда Роммель и 1-«а» группы армий «Б» оберст фон Темпельхоф отправились в Германию, 1 — й адъютант Майш разработал проект приказа о передислокации учебной танковой и 12-й танковой дивизии СС в район Кана. Вначале Шпайдель категорически отказался подписывать документ. Не исключено, что генерал руководствовался нежеланием лишиться единственных резервов сразу же после начала вторжения. Тогда Майш напомнил ему о главном тезисе оборонительной тактики Роммеля — предпринимать попытки сбросить противника в море непосредственно во время высадки. Дальнейшие события показали, что сражение под Каном достигло своей критической точки уже к 7 июня, и без подключения к операции обеих резервных дивизий была бы наголову разбита 21 — я танковая дивизия, ведущая тяжелые оборонительные бои в этом регионе. После долгих размышлений генерал Шпайдель тщательно отредактировал проект приказа и подписал его между 05.00 и 05.30. Около 06.30 удалось связаться с маршалом в его имении в Герлингене и доложить о событиях во Франции. Роммель сообщил, что уже во второй половине дня вернется на свой КП в Ла-Рош-Гюйон.

Примерно в 10.00 в штабе зазвонил телефон прямой правительственной связи. Майор Фридель из ОКВ в нарушение установленной субординации, минуя такую инстанцию, как главнокомандующий группой армий «Запад» фон Рундштедт, передал категорический приказ фюрера «немедленно остановить перемещение резервных дивизий». Кроме этого, Шпайделю вменялось в обязанность доложить об исполнении «приказа фюрера» в ОКВ и фон Рундштедту. Между тем положение действительно стало угрожающим, и оборонительные порядки Кана требовали срочного подкрепления. Приказ ОКВ был наиболее типичной практикой командования по телефону, из безопасного далека, удобного кресла и с чашечкой чая в руках. Шпайдель под любым мало-мальски благовидным предлогом пытался затянуть выполнение приказа, так что в итоге обе дивизии прилично продвинулись вглубь каннского региона. Но, в конце концов, дивизионные командиры получили-таки этот злополучный приказ и остановились буквально в двух шагах от поля боя. Весь день 6 июня резервные дивизии простояли в полной боеготовности, а рядом, почти, что на их глазах погибала 21-я танковая…

Принимая это решение, «стратеги из ОКВ» сделали вид, будто не было печального опыта вражеского десанта на Сицилию и в Салерно. Ничему не научил их и горький урок поражения на плацдарме Неттуно. С тех пор наши люфтваффе окончательно «поиздержались», а противник научился преодолевать неизбежный кризис первых дней оборонительных боев за плацдарм. К тому же в Нормандии ему уже не только не угрожала, но даже и не докучала германская авиация — несколько собранных с миру по нитке эскадрилий люфтваффе были уничтожены в первые же дни наступления. К вящему ужасу немецкого фронта небо Франции стало небом союзников!

ГДЕ ЖЕ БЫЛ РОММЕЛЬ?

В книге «Офицеры против Гитлера» Фабиан фон Шлабрендорф сообщает интересные подробности того, что происходило в это время в штаб-квартире фюрера и как Ставка относилась к событиям на побережье Северо-Западной Франции:

— Начальник оперативного отдела группы армий «Запад», генерал Хойзингер, выступил с докладом о военном положении перед вызванными на совещание к Гитлеру командующими армиями Восточного фронта. Среди прочего он заявил, что «на Западе никто не сомневается в том, что удастся «связать» англичан и американцев на полуострове Котантен. Не может быть и речи о прорыве в долину». Это опрометчивое заявление основывалось на ложной предпосылке, что «в принципе вторжение возможно только в случае невероятного стечения обстоятельств». Что подразумевалось под этими словами мне объяснил Тресков, который в свою очередь узнал это от генерала Шмундта, адъютанта фюрера по сухопутным войскам. Когда на рассвете 6 июня началось вторжение, немецкая сторона испытала форменное потрясение — никто не ожидал активных действий в это время. Несмотря на объявленное Гитлером «казарменное положение», Ром-мель тайно вылетел в Ульм, на празднование дня рождения своей жены. Его начальник штаба «сел на телефон» и принялся разыскивать командира, чтобы сообщить о происходящем. Одновременно по инстанции был отправлен рапорт в ОКВ. Дежурный офицер не рискнул будить Йодля в столь ранний час, поэтому тот узнал о вторжении только к 09.00 утра. В свою очередь Йодль подождал еще один час и около 10.00 известил Кейтеля. Они честно выполнили строгий приказ «не будить отдыхающего фюрера» и сами ничего не предпринимали в это время. Так что о событиях в Нормандии Гитлер узнал только из послеобеденного доклада. Крепкий сон фюрера дорого обошелся нашим войскам. Дело в том, что сразу же за позициями Атлантического вала стоял тан-«ковый корпус, в задачу которого входило атаковать противника в момент высадки и сбросить его в море. Командир корпуса не подчинялся Рундштедту или Роммелю — приказ о введении корпуса в бой мог отдать только фюрер. Только в 14.00 Гитлер бросил корпус в бой, но драгоценное время было уже упущено. Кроме этого, значительная часть авангардной группы была уничтожена вражеской авиацией, так что танкисты контратаковали с опозданием и без присущего им боевого азарта…

У меня нет достаточных оснований, чтобы усомниться в достоверности приписываемых Хойзингеру и Йодлю слов и поступков, но со всей ответственностью заявляю: все, что написано Шлабрендорфом об обстоятельствах поездки Роммеля в Германию, ложно от первого до последнего слова. В телефонном разговоре с Йодлем генерал-фельдмаршал выразил намерение отправиться в Оберзальцберг для обсуждения положения на Западном фронте. Кроме этого, во время очередного разговора Роммель получил официальное разрешение начальника оперативного отдела ОКВ выехать в Ульм надень рождения жены. Одновременно Роммель испросил разрешения на аудиенцию у фюрера. Эта просьба была удовлетворена и встреча была назначена на 7 июня в Берхтесгадене. Роммель доложил о поездке маршалу фон Рундштедту и также не встретил возражений. Стоит ли говорить о том, что он не «тайно вылетел в Ульм», а выехал на автомобиле — Гитлер еще давным-давно издал специальный указ, запрещающий главнокомандующим пользоваться самолетами из-за уже абсолютного господства союзников в воздухе. Вместе с ним в эту поездку отправились оберст Темпельхоф, 1-«а» группы армий, и гауптман Ланг, адъютант командующего.

Первый телефонный звонок из Франции раздался в имении маршала в день вторжения — 6 июня. Фрау Роммель рассказала мне, что слышала, как муж взял трубку и сказал: «Да, Шпайдель, что нового?» Начальник штаба рассказал ему о десанте, добавив, что до сих пор не понятно, что это такое — вторжение или отвлекающий маневр; он уже принял необходимые меры и маршалу можно не торопиться, а дождаться еще одного звонка. «Муж сразу же сказал, что немедленно выезжает. Я помогла ему собраться, а он уведомил об отъезде во Францию штаб-квартиру фюрера. Мой супруг очень нервничал, и я назвала бы его тогдашнее состояние каким угодно, но никак не оптимистичным…»

По пути в Нормандию Роммель позвонил в штаб группы армий из Реймса и уже вечером первого дня вторжения был на своем КП. Когда в Ла-Рош-Гюйоне маршал увидел штабную карту с диспозицией немецких и союзнических войск, то едва оказался в состоянии произнести: «Невероятно…» Впрочем, он тут же добавил, что полностью одобряет все действия, предпринятые Шпайделем в его отсутствие и вряд ли сам избрал бы другую тактику, будь он на месте с начала вторжения.

После расширения и последовавшего объединения трех захваченных плацдармов, при условии абсолютного воздушного господства, обеспечении регулярной высадки свежих дивизий в искусственном порту Авранша и подавляющего превосходства в технике первый этап «Сражения за Францию» безоговорочно остался за союзниками. «Под колпаком» вражеских ВВС оказались весь фронт вторжения и глубокий тыл германских войск.

В светлое время суток и при летной погоде стали совершенно невозможны любые перемещения немецких войск по улицам и дорогам Нормандии. Когда Геринг получил первые донесения с фронта, то немедленно связался со штаб-квартирой группы армий «Запад» и потребовал «не нагнетать истерию по поводу вражеского превосходства в воздухе, поскольку у них физически не может быть такого количества самолетов».

Министерство пропаганды избрало «особую тактику» оповещения общественности о событиях в Северо-Западной Франции. Правдоподобные сообщения безжалостно вымарывались цензурой Геббельса как «противоречащие здравому смыслу и не соответствующие общей концепции рассмотрения проблемы». И только после того, как до Берлина дошли слухи о том, что «Потемкинский вал» — так окрестили Атлантический вал фронтовики — не устоял, Министерство пропаганды с видимой неохотой стало сообщать об истинном положении дел на Западном фронте. По мере ухудшения ситуации поток информации стал ослабевать и перемещаться на последние страницы газет, а первые полосы заняли хвалебные и как всегда преувеличенно оптимистичные репортажи о начале боевого применения пресловутого «оружия возмездия» — «Фау» — и нанесении первых ракетных ударов по Великобритании.

Оказалось, что во время нашего майского разговора Роммель даже несколько преуменьшил чудовищную диспропорциональность соотношения сил немецких и союзнических ВВС. К началу высадки десанта воздушный флот генерала Шперле насчитывал 320 самолетов, большая часть которых была сбита уже в первую неделю боевых действий. Бывали дни, когда над вражескими позициями не появлялось ни одного бомбардировщика люфтваффе. Небо безраздельно принадлежало союзникам, как, впрочем, и море. Первое время германский ВМФ еще пытался оказывать слабое сопротивление, потом боевые корабли появлялись все реже, а к концу июня вообще перестали показываться у берегов Нормандии. На суше союзники умело пользовались своим преимуществом в танках и артиллерии и совершенно невообразимым для немецкой армии образца 1944 года боепитанием.

Союзники со всей тщательностью подготовились ко дню «Д». Их подавляющее преимущество выражалось в организации подвоза снабжения, максимальном использовании производственных мощностей города-порта Гавра и искусственных портовых сооружений Авранша, временных взлетно-посадочных полосах из залитых бетоном арматурных сеток для истребительно-бомбардировочных армад и других технических новшествах.

Такое положение дел вызывало гнев и недоумение на переднем крае. Фронтовики с возмущением констатировали, что их опять бросили в неравный и заведомо проигранный бой. Только неимоверное напряжение всех сил, мужество и массовый героизм войск приводили к незначительным успехам на отдельных направлениях. Каждый день противник бросал в бой свежие дивизии и становился сильнее. Вооруженные силы рейха таяли на глазах. Роммелю и Рундштедту оставалось только уповать на запланированную фюрером поездку на Западный фронт и надеяться, что Гитлер своими глазами увидит отступающие по всему фронту под давлением противника обескровленные немецкие дивизии и изменит, наконец, свое отношение к происходящему.

ГИТЛЕР НА ФРОНТЕ ВТОРЖЕНИЯ

17 июня, через 11 дней после начала вторжения, спецпоезд фюрера прибыл в Марживаль, севернее Суасона. Еще в 1940 году во время подготовки к несостоявшейся операции вторжения в Англию, известной под кодовым названием «Морской лев», здесь был оборудован КП фюрера. Вместе с Гитлером во Францию приехал и генерал-оберст Йодль. Разгневанный диктатор прибыл сюда в поисках «козлов отпущения». Он даже не сомневался в том, что причины неудач кроются не в подавляющем превосходстве врага, а «в преступном легкомыслии фронтового руководства».

Фон Рундштедт доложил, что все три рода войск, армия, авиация и флот, значительно уступают союзникам. Абсолютное господство противника в воздухе и на море не позволяют своевременно вводить в бой подкрепление, или же ОКБ попросту запрещает передислокацию соединений, как это было в случае с резервными танковыми дивизиями.

Потом к дискуссии подключился Роммель и подробно охарактеризовал положение на фронте. Он не сомневался в скором падении Шербура и предугадал направления главных ударов союзников в будущем — уже обозначившиеся попытки прорыва через Сен-Ло на юг, к Парижу, или прорыв под Авраншем в целях отторжения Бретани. Маршал сделал однозначный вывод: успешная оборона позиций при имеющемся соотношении сил категорически исключена. Поражение во Франции может привести к непредсказуемым последствиям для всего фронта в целом. Чтобы только контролировать ситуацию в ее нынешнем состоянии, необходимо достаточное подкрепление — танки и как можно больше самолетов.

Роммель воспользовался представившейся возможностью и высказал свои соображения о предотвращении в будущем беззаконий СД по отношению к гражданскому населению. Он напомнил Гитлеру, что трагедия Орадура[7]всколыхнула Францию и вызвала волну возмущения и ненависти к немцам. Гитлер грубо оборвал маршала:

— Не суйте свой нос в проблемы, которые не имеют к вам ровным счетом никакого отношения. Чем размышлять о дальнейшем ходе войны, занялись бы лучше фронтом вторжения…

Потом, не давая никому возможности вставить хотя бы одно слово, долго и неконструктивно говорил фюрер. Он опровергал очевидные истины, оспаривал число боеспособных союзнических дивизий, не соглашался с оценкой положения и всячески преувеличивал достоинства и возможности «Фау», первое боевое применение которых состоялось за сутки до этой встречи. Общий вздох разочарования послышался в комнате для совещаний, когда ответственный за «оружие возмездия» генерал, отвечая на вопрос Гитлера, доложил, что невозможно произвести прицельный залп по плацдарму без угрозы для безопасности собственных войск, поскольку допустимое отклонение ракет от цели составляет 20 км. В этих словах прозвучало невольное признание того, что вряд ли возможен прицельный обстрел баз вторжения и в самой Англии.

Обстановка стала еще более драматичной, когда маршал, не стесняясь в выражениях, высказал все, что он думает о люфтваффе. Гитлер устало и отрешенно произнес:

— Не хочу ничего слышать о люфтваффе. Я отношусь к числу тех, кто стоял у истоков наших ВВС, и, к сожалению, еще и числу тех, кто был самым жестоким образом обманут относительно их истинных возможностей. Мне все время называли ложные цифры и нереальные сроки…

Вопреки очевидным доказательствам, Гитлер не желал ничего слушать о подавляющем превосходстве противника, спрятав за удобной формулировкой, — «такого не может быть никогда» — свою неспособность разобраться в обстановке. Тогда без лишней аффектации Роммель несколькими фразами поставил диктатора на место:

— Мой фюрер, я уже очень давно просил вас, чтобы кто-нибудь из вашего окружения или из числа обладающих достаточными полномочиями чинов ОКВ, люфтваффе или флота побывал на фронте, чтобы собственными глазами увидеть происходящее. Слава Богу, это, наконец, произошло, и теперь я могу заявить: фронт уверен в том, что все наши беды происходят оттого, что нами командуют «кабинетные полководцы»!

Гитлер был настолько обескуражен такой откровенностью, что даже не нашелся что ответить. Он сделал вид, что принял к сведению последнее замечание Роммеля и пообещал прислать подкрепление. Он снова, как это уже было 1 апреля в Бергхофе, во время встречи с Шпайделем, завел разговор о «1 000 ждущих своего часа истребителей». Они так и не появились на фронте тогда, никто не ждал их и сейчас. Уже в самом конце совещания фюрер охарактеризовал положение на Восточном и Юго-Восточном фронтах как «вполне стабилизировавшееся» и безапелляционно заявил, что «новые реактивные истребители и ракеты «Фау» уже в ближайшее время окончательно решат вопрос выхода Великобритании из войны».

Эта первая и единственная встреча с верховным главнокомандующим вермахтом на фронте вторжения продолжалась почти 7 часов. Через два дня было запланировано еще одно совещание с фронтовыми командирами на КП группы армий «Запад», но уже на следующий день Гитлер и сопровождавшие его лица вылетели в Берхтесгаден. Начальник генерального штаба группы армий «Запад» генерал Блюментрит не без иронии назвал причиной столь поспешного отъезда фюрера взрыв «заблудившейся» на несколько десятков километров «Фау» рядом с железобетонным фюрербункером.

Как и следовало ожидать, обещанное подкрепление так никогда и не появилось на фронте. Союзники захватили Шербур, а потери германских войск беспрецедентно возросли. Через неделю после совещания в Суасоне, 25 июня, началось контрнаступление русских на Восточном фронте, скоординированное с одновременным наступлением союзников на Западе. Это привело к тому, что центральный Восточный фронт рухнул, и теперь ОКВ бросало все резервы в образовавшуюся брешь, чтобы избежать окончательной катастрофы. В Ставке стало хорошим тоном считать Западный фронт второстепенным и приводить его в качестве примера «нерасторопности руководства и вялости войск». Правдивые слова Роммеля не понравились диктатору и привели к тому, что он и его военные советники практически перестали интересоваться действительным положением дел на Западе. От фронта им были нужны только своевременные сводки и рапорты, да и в них они умудрялись видеть только то, что хотели увидеть.

Задолго до трагедии на Нормандском фронте нечто подобное довелось пережить Гудериану в России. В канун Рождества 1941 года он умолял фюрера дать разрешение отступить от Тулы, но тот был непреклонен. Вот что написал генерал об этой встрече:

— Они не верят ни одному нашему донесению, потому что давно сомневаются в нашей правдивости. Они устраивают дурацкий переспрос, хотя на самом деле и знать ничего не желают! Ни Кейтель, ни Йодль, ни Гитлер не провели и одного дня на фронте за всю русскую кампанию. Когда я закончил доклад, в кабинете воцарилось ледяное молчание. Тогда я продолжил: «Я вижу, что меня не пожелали понять». Потом предложил фюреру заменить его советников на фронтовых командиров. Это предложение и стало причиной последовавшей через несколько дней отставки. Там, среди властей предержащих нет и не может быть друзей. В лучшем случае можно рассчитывать на молчание некогда хорошо относившегося к вам лица!

В Ставке ничего не изменилось за три прошедших года. Разве что положение на европейском театре военных действий стало значительно хуже, чем было на русском фронте холодной зимой 1941 года. Понять нужды фронта, услышать биение его пульса мог только тот, кто проливал свою кровь в окопах, кто на изрытом снарядами поле боя умирал вместе со своей ротой под ковровой бомбардировкой, кто отбивал атаки под ураганным огнем тяжелой артиллерии, за кем как злобные фурии охотились штурмовики. Понять фронт мог только фронтовик! Даже малой толики фронтового опыта было бы достаточно, чтобы действовать иначе, чем это делал Гитлер. Но увы, штаб-квартира фюрера была страшно далека от реалий фронтовой жизни — в «Волчьем логове» и «Орлином гнезде»[8]властвовали холодность, заносчивость и непрофессионализм, а канцелярщина подменила живой опыт!

Первые три недели «Битвы за Францию» я провел рядом с Роммелем и часто сопровождал его во время поездок по фронту. В моих блокнотах он ставил сокращенную подпись в виде витиеватой «Р» в знак согласия с написанным. Я надеюсь, что три фронтовых репортажа, которые я отправил в Германию летом 1944 года, позволят читателю увидеть войну глазами солдата и понять, каких подчас сверхчеловеческих усилий стоили победы вермахта, сколько тягот, лишений и суровых испытаний выпало на долю наших парней во Франции.

«ЖИЗНЬ ПОД ТАНКАМИ»

Канский фронт, 14.6.1944.

Над полем боя повисли косматые клубы дыма. Воздух загустел от пыли и пороховой гари. Выстрелы рвут его в клочья, а земля под ногами корчится в судорогах от мощных разрывов вражеских снарядов. Чрево матери-земли изъязвлено тысячами глубоких воронок. Небольшая роща исчезает прямо на моих глазах — чей-то гигантский стальной кулак как спички ломает столетние деревья, вбивает их в землю, перемалывает в труху. Все вокруг дрожит и вибрирует. Огненный шквал вздыбливает землю, она с утробным стоном разверзается и извергает в небо фонтаны месива из камней, грязи и смертоносного металла. Убийственной силы смерч обрушивается на наш передний край — с диким ревом, воем и шипением проносятся тысячи иззубренных осколков, а потом укладываются прямо у наших ног как свора голодных, почуявших кровь псов.

Мимо на надсадно ревущем мотоцикле проносится связной. Лица не разглядеть — одна сплошная корка из пыли, грязи и пота, да бешено сверкающие глаза. На рассвете наша пехота контратаковала, и я хорошо вижу невдалеке тела англичан, много тел. Ветер доносит хриплые стоны тяжелораненых британцев. Под огнем союзнических батарей наши санитары делают им перевязку — так велит неписаный закон «фронтового братства».

«Мертвая зона» начинается сразу за нашим передним краем. Там нет места для живого — только воронки, груды земли и трупы. Я сижу на корточках в узкой стрелковой щели рядом с десятками немецких солдат. Здесь, глубоко под землей, они проводят фронтовые дни и ночи. Прислушиваются, спят, ждут… Когда же «томми» опять полезет вперед?

За нашей спиной лежит Кан — пылающий, истекающий кровью город. Корабельная артиллерия союзников опустошила его некогда аккуратные улочки. Теперь на месте аккуратных нормандских жилищ дымятся развалины, и прожорливое пламя облизывает стройные силуэты городских церквей. Как стаи воронья непрестанно кружат над руинами безвинно замученного города эскадрильи вражеских бомбардировщиков и штурмовиков в непрестанных поисках свежей крови. Над шпилем удивительным образом уцелевшего собора клубится тошнотворный чад. Умирающий Кан…

Не хочется покидать такое надежное и привычное укрытие. Но тут передо мной с оглушительным треском разрывается граната, и облако пыли на какое-то мгновение укрывает меня от вражеских наблюдателей. Мне нужно попасть к чудом уцелевшей группе деревьев на той стороне луга, и я решаюсь на перебежку. Рывок, и вот уже я ныряю в густое облако из испарений, пороховых газов и пыли, падаю, сворачиваюсь в клубок обнаженных нервов, кубарем качусь вперед и распластываюсь на земле. Боже мой, как хорошо ощутить землю в своих объятиях, крепко прижаться к ней, впиться губами в ее истерзанное тело и слиться с ней, ощущая только, как проносятся над взмокшей спиной смертоносные кусочки железа. Последний рывок, последняя перебежка — и я у цели. Танк прекрасно замаскирован, и уже с расстояния в дюжину метров ни за что не определишь, где здесь куст, а где грозная боевая машина!

— Где командир?

— Там, под танком…

Становлюсь на колени, отодвигаю легкий броневой лист и энергично протискиваюсь в узкий лаз подземного укрытия. Вижу поблескивающие в полутьме, выжидательно разглядывающие меня глаза. После очередного залпа тяжелыми фугасами по танковой позиции у меня нет сил вымолвить хотя бы слова приветствия. Я всецело отдаюсь чувству защищенности и покоя. От бешеных ударов пульса гудит как медный котел голова, а сердце готово выскочить из груди. Мир, тишина и надежность упрятанного глубоко под землей спасительного убежища быстро приводят меня в чувство. Я представляюсь и докладываю, что привело меня на этот необычный полковой КП. Наконец, раздается хорошо знакомый мне и легко узнаваемый, чуть ироничный голос командира:

— Здравствуйте, Кох. Что ж, мир тесен. Довелось еще раз свидеться. Помните Тулу?

— Так точно, герр оберст. С тех пор мы научились любить утробу своих танков!

В России танки укрывали нас как курица крыльями своих цыплят! Помню, у меня да и у других были изодраны гимнастерки — таким узким был просвет между землей и днищем танка и укрываться там можно было только в лежачем положении. Но все равно здесь уютно: пять человек лежат на земле, плотно прижавшись друг к другу. Укрытые маскировочными сетками опорные катки и две небольшие земляные насыпи спереди и сзади корпуса не выпустят наружу и слабого луча света. Тускло светит ручной фонарик, и я уже различаю лица в полутьме. Командир водит пальцем по карте с множеством символов, отметок и цифр. И рассказывает, рассказывает. В скупых на подробности солдатских словах перед моими глазами оживают картины жестоких и напряженных боев последних дней…

…Мне рассказывали о танковом сражении севернее Кана: о маневрировании, поисках позиции для атаки и благоразумном отступлении для перегруппировки. Я услышал ликующие возгласы экипажей, одержавших свою первую победу; увидел горящие как факелы вражеские танки. Наши танкисты собрали щедрую жатву. Стальные колоссы Монтгомери горели хорошо — будь то «Шерманы» или «Черчилли» — и с каждым днем число наших побед возрастало! Но и нам приходилось платить за победу дорогой ценой — ценой героической гибели наших парней. Закончились первые стычки и пошла война на уничтожение. Танки зарылись в плодородную землю Нормандии и ждут своего часа. Их укрытия разыскивают эскадрильи вражеских бомбардировщиков и штурмовиков, по позициям бьет тяжелая артиллерия, а противник перебрасывает все новые и новые дивизии. Что ж, их здесь ждут…

— Где наш передний край?

— 60 метров отсюда. На той стороне опушки леса.

— А противник?

— Не дальше 400.

Я возвращаюсь назад во время короткого затишья, снова ползу от воронки к воронке, минуя вражеские трупы. На востоке догорает день, уже проявился расплывчатый силуэт луны за облаками. Над полем боя стоит оглушительная тишина. Неужели в этом инфернальном мире птицы больше не благословляют уходящий день своими вечерними руладами? На какое-то мгновение мне показалось, что я услышал нежные соловьиные трели. Но только на одно мгновение, потому что почти сразу же прогремели залпы «благодарственного молебна» британцев на сон грядущий. И я снова превратился в сотрясаемую взрывами плоть на содрогающейся земле. Я метнулся в щель, увидев, как зарево огня поднялось над «танковым лесом». Там снова разверзся ад. Я подумал: разве нет предела человеческой выносливости и терпению? Они живут под танками и «берегут» себя для грядущих боев. А спроси у них, что такое подвиг, они затруднятся ответить.

ПОД УРАГАННЫМ ОГНЕМ

Дивизионный КП южнее Кана. 13.07.1944.

Раскаты орудийного грома, пронзительный вой мин, оглушительные разрывы снарядов и бомб, лязг гусениц и сухое стаккато автоматных и пулеметных очередей сливаются в какофоническую музыку войны. Она ввергает тебя в состояние оцепенения и напряженного ожидания, она заставляет тебя ощутить, что ты больше не принадлежишь самому себе…

На полях Нормандии развернулось ожесточенное сражение войны на уничтожение. Рядом со мной стоят офицеры, воевавшие здесь во время 1-й мировой. Один из них пристально вглядывается в объятый огнем и дымом пожарищ передний край нашей обороны и задумчиво произносит:

— То же самое было и во Фландрии в восемнадцатом году. Но иногда мне кажется, что сегодняшняя война приняла еще более ожесточенный характер.

На самой линии горизонта, в туманной дымке уходящего дня легко можно различить горящую деревню и разрушенное здание аэропорта Карпикет на западе, в пяти километрах от Кана. В середине прошлой недели сюда просочились британские и канадские танки. С пятницы на субботу союзники предприняли концентрический штурм города и за считанные часы превратили некогда цветущий Кан в сплошные развалины.

Наши войска вели тяжелые оборонительные бои под ураганным огнем противника. Враг со всей очевидностью дал понять, что это не обычная война, а война на уничтожение, когда только за одни сутки боя, в воскресенье, выпустил по нашим позициям на ограниченном участке фронта 80 000 фугасных, осколочно-фугасных и осколочных гранат. С той же яростью и при массированной поддержке полевой артиллерии и корабельных орудий враг нанес удар западнее Кана в направление Мальто и Этервиля с целью захвата переправ через Орн. Танковым армадам союзников удалось глубоко вклиниться в боевые порядки нашей обороны. Еще не угас огонь германского сопротивления на позициях западнее и севернее Кана.

Наши парни сражаются до последнего патрона, до последнего человека и до последней капли крови. Они не спрашивают, как повлияет на положение фронта их яростная борьба и… неминуемая смерть. Они честно выполняют свой солдатский долг.

В ОКОПАХ НА ВЫСОТЕ «112»

Фронт юго-восточнее Кана. 15.07.1944.

Мы стоим сильно пригнувшись в отрытых по плечи окопах высоты «112», ставшей ареной ожесточенных боев последних недель. Измочаленный осколками редкий кустарник скрывает нас от прямого наблюдения со стороны вражеских постов. До их передовых позиций рукой подать — каких-то 200 метров. Скрючившись в «земляных норах», враг так же, как и мы, пристально разглядывает наш передний край. Я стою в первой линии окопов держащей здесь оборону пехотной дивизии. На моих часах — 08.45. Местность просматривается на несколько десятков метров — еще не успел до конца рассеяться утренний туман, и моросит мелкий летний дождь. Только благодаря плохой видимости противник не обнаружил наших перемещений и не обрушил на нас шквальный огонь своих батарей. День за днем стальной кнут тяжелой артиллерии опускается на наши позиции, круша и перемалывая все живое и мертвое на изрытых глубокими воронками склонах высоты. Рядом в окопах сидят на корточках гренадеры танковой дивизии Ваффен СС — они сменили своих товарищей, сражавшихся в этом аду трое суток.

Авиация противника исключила всякую возможность перемещения в регионе Кана. Мы долго ждали благоприятного прогноза погоды, и, наконец, метеорологи дали «добро». Не опасаясь вражеских истребителей, мы рванули вперед на грузовиках повышенной проходимости, а тем временем в штаб пришло донесение, что наши войска только что отбили позиции обратного ската высоты «112» в ночной контратаке. Мы проникались духом недавнего сражения — мчались мимо искореженных обугленных остовов грузовиков, лавировали между воронками, проезжали через разрушенные и обезлюдевшие нормандские селения. Специально остановились рассмотреть «лисью нору» — индивидуальную стрелковую ячейку британцев. Все дороги были искромсаны бомбами, мы объезжали завалы и искали обходные пути. Здесь проходил передний край британцев.

Перед нами медленно вырастала громада холма. Обугленный, истерзанный лес на западном склоне, казалось, в немом крике простер изломанные руки-ветви к безжалостным свинцовым небесам. Мы медленно шагали вперед по полю смерти, настороженно озираясь по сторонам. Только этот крутой склон разделял сейчас нас и наших врагов. Мы с опаской прислушивались к редким выстрелам — к этому постоянному напоминанию врага о том, что смерть совсем рядом. Каждый шаг вперед обострял предчувствие близкой опасности. В ожесточенных боях за господствующую высоту «112» пролилось немало крови, и враг не зря предпринимал одну попытку за другой — с вершины открывается прекрасный вид не только на лежащие как на ладони немецкие позиции, но и глубоко в тыл наших войск. Сейчас на земле не осталось «живого места» — и вся она превратилась в одну сплошную рану, испещренную глубокими бороздами, изъеденную воронками, украшенную зловещими блестками смертоносных осколков на пожухлой траве. Кто знает, что выпало на долю этих мальчишек в мундиpax вермахта? С чем можно сравнить дьявольскую силу рвущей барабанные перепонки какофонии ураганного огня? С землетрясением?… Камнепадом?… Лавиной?…

Мы подошли к стрелковым позициям защитников высоты. Можно пройти в двух шагах и не заметить тщательно замаскированные «щели» — присутствие солдат выдают брезентовое полотнище, котел полевой кухни и лежащее перед брустверами взведенное оружие. Здесь не принято много разговаривать — здесь понимают друг друга с полуслова.

Из укрытия мы внимательно разглядываем «ничейную землю» между нашими окопами и передним краем противника. Совсем рядом проходит трасса Кан — Лизье — Эвре. Прямо перед НП стоит подбитый немецкий танк. Германские танкисты дорого продали свои жизни — поодаль замерли 4 сожженных длинноствольных «Шермана». Два из них шли бок о бок, когда бронебойные снаряды разворотили их бронированное нутро. Взрыв и детонация боекомплекта швырнули их навстречу друг другу. Так, сцепившись гусеницами, они и сгорели, сплавившись в двухбашенный монстроидальный сверхтанк с развернутыми в противоположные стороны орудиями. Магистраль, разбитая тяжелыми авиабомбами, ныряет в искромсанный лес. Слева виднеется Мезон-Бланш, что в переводе означает «белый дом», а еще левее — географические пункты с совсем уже мирными названиями: «le bon repos» («к мирному покою») и «la grace de dieu» («милость божья»).

Просто не верится, что нам удалось спокойно осмотреть окрестности. Двое суток тому назад мы уже попытались подобраться к высоте «112», но тогда яростный заградительный огонь противника не позволял нам и носа высунуть из укрытия. Эти позиции уже несколько раз переходили из рук в руки. Британцы дважды сидели в тех самых окопах, из которых мы внимательно разглядываем сейчас их боевые порядки. После многочасовой артподготовки они на какое-то время выбивали нас из траншей, но несли при этом такие потери, которых до сих пор не знала английская армия. Потеря высоты не обескуражила наших. Они накопили сил, преодолели сплошную огневую завесу и отбили позиции, чтобы снова отступить под давлением превосходящих сил противника и снова вернуться…

Теперь передний край снова проходит через вершину «112». Нам стало ясно, что значит для нашей армии эта невзрачная высота, когда солнце разогнало облака в небе над нашим тылом. Умытые дождем долины притягивали взгляд, а кристально чистый воздух, казалось, приближал далекую перспективу. Там на юге Фалез и Тюри-Аркур, там через луга и леса Нормандии несет свои воды Орн. Туда рвется враг — ему нужна река, переправы и плацдармы. Высота «112» стала символом кровавого сражения за Кальвадос. Война зверски изуродовала ее. Тяжелые бомбы выкорчевали тенистые дубравы, а тысячи осколочных снарядов срезали убранство ее полей. От взрывной волны легла как подкошенная зреющая на восточном и южном склонах пшеница.

Я сижу в окопе рядом с молодыми немецкими парнями. Перед ними разложены автоматы, пистолеты, фаустпатроны и базуки. Ветер медленно разгоняет тучи, и небо на севере все более прояснивается, а лица солдат становятся все мрачнее и отрешеннее. Вскоре до нас доносится приглушенный рев моторов — и над головами начинает кружить британский самолет-корректировщик. Благословенная тишина закончилась. Молох пробудился — страшная ненасытная сила снова требует кровавых человеческих жертв. Скоро на высоту обрушатся тонны смертоносного железа, но наши руки крепко держат автоматы, а глаза зорко смотрят в прорезь прицелов…

Глава 14.

 

БОЛЬШАЯ ИГРА

ОТСТАВКА ФОН РУНДШТЕДТА

Неблагоприятное развитие событий на Восточном фронте заставило Гитлера прервать поездку на фронт и срочно вернуться в Бергхоф. Теперь, когда была окончательно исчерпана возможность решения проблемы военными методами, Роммель и Рундштедт могли не опасаться «суда истории» и возможных обвинений в том, что они «поторопились и спасовали в решительный для судеб рейха час». Фельдмаршалы собрались на совет. Фон Рундштедт с самого начала занял несколько странную позицию и отделывался (как это в свое время делал Гинденбург) фразой о «богемском ефрейторе». В свете дальнейших событий и поведения Рундштедта во время следствия по делу о «заговоре 20 июля»[9]фигура маршала предстает в достаточно неприглядном виде.

После встречи под Суасоном окончательно подтвердились подозрения Роммеля о том, что у Гитлера развилась своего рода «фронтофобия» и он неадекватно реагирует на действительность. С этого момента фюрер стал для него воплощением зла. Роммель принял твердое решение: во время запланированной повторной поездки диктатора на Запад в ультимативной форме потребовать от него как можно быстрее прекратить войну во Франции, чтобы избежать «избиения вермахта с воздуха» и удержать расползающийся по швам фронт в Советской России. Но с тех пор Гитлер так никогда и не появился на Западном фронте.

Зато в штабе группы армий «Запад» появилось изрядное число «приказов фюрера», отстраняющих от должности за «неподобающее вольнодумство» ни в чем не повинных офицеров. Так главнокомандующий танковой группой «Запад», генерал, барон Гейр фон Швеппенбург, попал в опалу и был обвинен в «пораженческих настроениях» только за одно предложение в своей докладной записке:

— …мужество и героизм немецких пехотинцев и танкистов не компенсируют фактическое отсутствие в вермахте двух родов войск…

28 июня генерал-фельдмаршалов Рундштедта и Роммеля вызвали на оперативное совещание в Обер-зальцберг. Увы, долгожданной беседы тет-а-тет так и не состоялось — наученный совещанием в Суасоне фюрер не захотел остаться наедине с маршалом. Обсуждение положения на Нормандском фронте проводилось только в широком кругу и все больше смахивало на поиски «козлов отпущения». Обоим маршалам удалось поделиться своими опасениями только с генерал-фельдмаршалом Кейтелем и пережить приятное потрясение — твердокаменный глава ОКВ разделял их позицию и даже произнес:

— Да, да. Я все знаю, но уже ничего нельзя сделать…

Через несколько дней после возвращения маршалов из Ставки Гитлер сместил фон Рундштедта и назначил его преемником фельдмаршала Клюге. Это был реванш фюрера за их беседу с Кейтелем. Начиная с июля положение на фронте резко ухудшилось. Лимит прочности и боевого духа немецких войск в Нормандии и Бретани давно уже был исчерпан. За месяц ожесточенных боев вермахт безвозвратно потерял 250 000 солдат и офицеров, включая две дюжины генералов и 300 командиров среднего звена. За это время на передний край не было передислоцировано ни одного взвода, кроме 30 000 военнослужащих, вернувшихся на фронт после выписки из госпиталей. Неоднократные просьбы об усилении гарнизонов Атлантического побережья Франции, особенно в зоне Английского канала, встречали решительный отказ ОКБ. Наконец, Кейтель спохватился, но было уже поздно. Так называемая «Канадская дивизия» вермахта дислоцировалась на Нормандских островах и не сделала ни одного выстрела за всю кампанию. Роммель добивался ее перевода на полуостров Котантен для обороны Шербура, а когда услышал очередное «нет», в сердцах воскликнул:

— В таком случае через 4 или 5 недель лопнет вибрирующая струна фронта и танковая волна союзников хлынет во Внутреннюю Францию. Враг выйдет на оперативный простор, а за нашей спиной нет больше резервов, чтобы встретить их под Парижем…

По меткому замечанию американцев, летом 1944 года германский фронт в Нормандии представлял собой «твердую скорлупу с мягкой сердцевиной незащищенного тыла».

«ПРЕОБРАЖЕНИЕ» КЛЮГЕ

В самый напряженный и решительный для судьбы фронта момент генерал-фельдмаршал фон Клюге сменил фон Рундштедта на посту главнокомандующего группой армий «Запад». Штаб-квартира фюрера поставила перед ним недвусмысленную задачу: «навести, наконец, порядок на Западе и добиться от Роммеля неукоснительного выполнения приказов ОКВ». Так Клюге появился на КП группы армий, твердо уверенный в том, что до сих пор неудачи фронта были связаны с неграмотными действиями Роммеля и Рундштедта. Первая же встреча с Роммелем закончилась острой стычкой, когда, нарочито растягивая слова, Клюге изрек:

— Герр Роммель, нужно же и вам когда-нибудь научиться подчиняться!

Роммель вспылил, хлопнул ладонью по столу и вскричал:

— Герр фельдмаршал фон Клюге, ответьте мне на вопрос: где, когда и при каких обстоятельствах я выказывал неповиновение?

Решительный разговор был на некоторое время отложен, и по рекомендации маршала Роммеля фон Клюге отправился в инспекционную поездку на фронт. К чести фон Клюге, он как опытнейший практик-фронтовик очень быстро составил себе представление о реальном положении дел и понял, что его попросту ввели в заблуждение в Бергхофе и напрасно настроили против Роммеля. Потрясенный Клюге своими глазами увидел обескровленные остатки немецких дивизий, проявлявших неслыханное мужество и героизм, которыми восхищались даже враги. Он увидел истекающий кровью фронт, выполняющий «приказ фюрера держаться любой ценой».

Ведомство Геббельса неистовствовало в восхвалении новых систем вооружения, «способных повернуть ход войны вспять и нанести сокрушительный удар по врагу». Так как никакого подкрепления в ближайшее же время не предвиделось, эта попытка «реанимации боевого духа» рвущего жилы фронта влекла за собой катастрофические последствия — вермахт ожидали разочарование, потрясение, шок и коллапс.

В июле в штаб-квартире Роммеля разыгрались драматические события. Вначале для беседы с маршалом прибыл генерал-квартирмейстер[10]Вагнер, связанный с группой Вицлебена, Бека и Штауффенберга. Вагнер привез из Берлина своего ближайшего друга, оберста Финка, в свою очередь уже много лет дружившего с графом фон Штауффенбергом. Финк вступил в должность обер-квартирмейстера при главнокомандующем группой армий «Запад». Через несколько дней на оперативном совещании при главнокомандующем экспедиционными войсками во Франции Штюльпнагеле генерал Шпайдель заявил о «невозможности нанесения запланированного контрудара под Каном из-за катастрофической нехватки резервов».

9 июля в Ла-Рош-Гюйон к Роммелю прибыл связной Герделера, оберстлейтенант фон Хофакер. Он привез послание руководства заговорщиков с анализом военно-политического положения Германии: …после не вызывающего сомнения военного успеха союзников во Франции и развала Западного фронта необходимо стремиться к заключению перемирия и сепаратного мира с Великобританией и США, чтобы бросить все силы на Восток и остановить русскую армию. Союзники не захотят иметь дел с Гитлером, Герингом, Гиммлером или Риббентропом и ни при каких обстоятельствах не сядут с ними за стол переговоров. Для спасения Отечества военное руководство Западного фронта должно проявить инициативу и предпринять самостоятельные шаги. «Запад» обязан вступить в прямые переговоры с Эйзенхауэром или Монтгомери. Меморандум с подробными планами, включающими взаимную перегруппировку войск и прекращение воздушной войны, следовало как можно быстрее передать союзникам. Герделер возлагал особые надежды на Роммеля и надеялся, что именно он возглавит и осуществит эту акцию… Маршал одобрительно отнесся к меморандуму Герделера — требования заговорщиков в целом соответствовали его собственному видению проблемы и политическим намерениям — и пообещал Хофакеру свою полную поддержку. Роммель считал целесообразным изложить содержание меморандума еще и фельдмаршалу фон Клюге.

Я склонен допустить, что Роммель не был посвящен в реальную подоплеку событий «20 июля». Генерал Шпайдель утверждает, что Хофакер, двоюродный брат оберста фон Штауффенберга, не поставил маршала в известность о готовящемся покушении на фюрера. Так или иначе, но заручившись поддержкой генерал-фельдмаршала, Хофакер убыл через Париж в Берлин с известием о некотором прояснении ситуации на Западе.

Сохранились записки бывшего главы военной администрации Франции министериальдиректора[11]доктора Михеля со ссылкой на переговоры между обер-стлейтенантом Хофакером и фельдмаршалом Роммелем:

— …военную администрацию переходного периода должен возглавить генерал-оберст в отставке Бек, а следующим шагом станет провозглашение нового правительства с рейхсканцлером Герделером, ныне обер-бургомистром в отставке. Получено принципиальное согласие генерал-фельдмаршала Роммеля возглавить немецкую делегацию на переговорах о заключении мира на западноевропейской арене военных действий. Фон Хофакер считает, что после предварительной проработки вопроса Роммелю следует предложить пост рейхспрезидента в новом правительстве с тем, чтобы максимально использовать его имя и авторитет в целях возрождения Отечества. Хочу особо подчеркнуть важность этого момента и напомнить, что появление в правительстве чрезвычайно популярной в народе фигуры Роммеля (сегодня он второй по популярности после Гитлера!) совершенно необходимо при смене режима для сглаживания неизбежных внутриполитических осложнений…

Маршал энергично взялся за дело: сначала он собирался в осторожных беседах прояснить для себя позицию командующих армиями и прозондировать почву в генеральской среде, параллельно форсируя подготовку к переговорам с союзниками. Под предлогом инспекционной поездки Роммель отправился в действующую армию. Маршал вернулся в Ла-Рош-Гюйон опустошенным и измученным — для него было тяжелейшим испытанием видеть обескровленные, находящиеся на грани полного изнеможения войска.

Фронт держался на честном слове и мог рухнуть в любую минуту.

Три дня спустя, 12 июля, в штаб-квартире группы армий «Б» состоялся первый разговор Роммеля с генерал-фельдмаршалом Клюге о реальном положении дел на Западном фронте. Впрочем, его искренние слова не могли стать откровением для имевшего свои источники информации в Берлине фон Клюге — маршал регулярно получал известия от близкого к кругам берлинских заговорщиков некоего барона фон Безелагера. Обратимся к воспоминаниям Шлабрендорфа:

— В конце июня Тресков отправил к фон Клюге своего представителя. Оберстлейтенант Безелагер получил приказ доложить о катастрофической ситуации на Восточном фронте, а потом просить, умолять, заклинать, требовать от командующего группой армий «Запад» открыть фронт, прекратить сражаться против британцев и американцев, а бороться с Гитлером и его кликой. В любом случае Клюге должен был добиться откомандирования в свой штаб Трескова или меня. Таким образом мы хотели усилить свое влияние на фельдмаршала. Во второй декаде июля Безелагер вернулся с ответом фон Клюге: нет никакой нужды уступать противнику хотя бы одну линию окопов. Вопрос прорыва — дело ближайших дней. Как главнокомандующий группой армий «Запад» он совершенно не уверен в своем штабе и не чувствует себя свободным в принятии решений. В настоящий момент не представляется ни малейшей возможности добиться перевода к нему Трескова или меня.

ПОСЛЕДНЯЯ ПОПЫТКА

Роммель предпринял последнюю попытку решения проблемы мирным путем. В докладной записке на имя Гитлера он кратко изложил суть волнующих его проблем и отправил срочное послание в Ставку по беспроволочному телеграфу штаба группы армий «Запад». Он привел конкретные цифры и дал развернутый оперативно-тактический анализ создавшегося положения на Нормандском фронте. Обещанное подкрепление — танки и самолеты — так и не подошли. Противник регулярно усиливается новыми прекрасно обученными и хорошо вооруженными дивизиями. Несмотря на массовый героизм немецких солдат, фронт рухнет в промежутке от двух до трех недель. Это повлечет за собой тяжелейшие последствия. В конце документа маршал сделал собственноручную приписку:

— Мой фюрер, прошу вас безотлагательно сделать необходимые «политические» выводы.

По словам начальника штаба, он настоял на том, чтобы из текста было убрано слово «политические». Впрочем, и так было понятно, какие «выводы» имелись в виду.

Это был самый настоящий вызов. Роммель раскрыл карты, и теперь уже для Гитлера не была секретом занимаемая маршалом позиция. Ультиматум Роммеля напомнил «фюреру немецкого народа» о судьбе всех диктаторов — о смещении, ссылке и даже смерти. И в конечном итоге, этот документ сыграл решающую роль при вынесении смертного приговора герою Африки. Роммель осознавал, какой страшной опасности подвергает свою жизнь, но не мог действовать вопреки своей совести.

Некоторое время Роммель ждал вызова в штаб-квартиру Гитлера или ответа на свое послание. Убедившись в тщетности предпринимаемых попыток, он решил действовать на свой страх и риск. План остался прежним: перемирие и сепаратный мир на Западе без подключения к переговорам Адольфа Гитлера.

Маршал предполагал связаться с Эйзенхауэром или Монтгомери через нейтральные страны, а в дальнейшем наладить прямой радиообмен двух фронтов. Он был готов вывести немецкие войска из зон оккупации на Западе и передислоцировать их в район Западного вала или за Рейн. В качестве ответного шага Роммель требовал от союзников прекращения «войны в воздухе» и невмешательства на Восточном фронте. Его политическая декларация включала в себя развенчивание «культа фюрера» и правдивый рассказ о кровавых преступлениях режима, а Гитлер и его преступная клика должны были предстать перед Народным судом. Роммель был противником военной диктатуры и считал, что Германия должна стать в будущем демократическим парламентарным государством.

Уже после войны появилось множество публикаций, в которых утверждалось, что союзники никогда бы не пошли на предложения немецкой стороны о заключении перемирия и сепаратного мира. Не берусь утверждать, но на мой взгляд нет ничего невероятного в том, что тяжелые потери американцев и англичан на фронте вторжения заставляли Эйзенхауэра и Монтгомери во избежание дальнейшего кровопролития рассматривать и такой вариант развития событий на Западном фронте. Все прекрасно понимали, что даже краткосрочное перемирие не позволит немцам продолжить в дальнейшем военные действия. Кроме этого, заключение мира на Западе фактически означало бы и завершение войны на Восточном фронте, но союзники предпочли остаться в своем «кулачном праве» — их не «устраивала» свободная Германия, некогда отвергшая требования о «полной и безоговорочной капитуляции».

Для меня важен не факт согласия или несогласия союзников с военно-политической программой Роммеля, а то, что она вообще существовала. После того, как Гитлер отказался «безотлагательно сделать необходимые «политические» выводы», генерал-фельдмаршал начал действовать энергично, решительно и целеустремленно.

Глава 15.

 

РОКОВЫЕ ВЫСТРЕЛЫ

ТЯЖЕЛОЕ РАНЕНИЕ

Нормандская драма подходила к своей кульминации. Через два дня после ультимативного послания фюреру во время инспекционной поездки на передний край командирскую машину Роммеля на бреющем полете атаковал союзнический штурмовик и расстрелял ее из бортовой пушки и пулеметов. На этот раз не Гитлер, а сама судьба нанесла предательский удар в спину человеку, вставшему на путь борьбы за лучшее будущее для своего народа. Об обстоятельствах тяжелейшего ранения маршала подробно рассказал в своем рапорте гауптман Ланг, адъютант Роммеля, сопровождавший его во время этой роковой поездки:

— 17 июля маршал отправился в ежедневную поездку на фронт, проходивший тогда через устье Орна — Див — Лизье — Кан — высота «112» — Сен-Ло — южный берег. После шестичасовой поездки мы остановились на КП 277-й пехотной дивизии на стыке оборонительных позиций 1-го танкового корпуса Ваффен СС, 276-й пехотной дивизии и 47-го танкового корпуса. В ночь с 16-го на 17-е и за день до этого противник предпринял несколько яростных атак в зоне ответственности обеих дивизий. Командование задействовало последние резервы для отражения вражеского штурма на этом участке фронта. Потом мы отправились на КП 1-го и 2-го танковых корпусов Ваффен СС на совещание с группенфюрером СС Бит-рихом и обергруппенфюрером СС Зеппом Дитрихом. Мы перемещались с особой осторожностью, но нас все равно демаскировали клубы пыли на дорогах, а вражеская авиация систематически охотилась за любым транспортом в прифронтовой полосе. Около 16.00 мы отправились в обратный путь. Фельдмаршалу понадобилось срочно вернуться на пункт управления группы армий «Запад» в связи с прорывом противника на другом участке фронта. Во второй половине дня активность союзнической авиации значительно возросла. То и дело попадались горящие на обочинах грузовики, и нам все чаще приходилось пользоваться проселочными дорогами. Примерно в 18.00 мы оказались в районе Ливаро. На выезде из города горела большая немецкая автоколонна — по ней отбомбилось крупное подразделение союзнических штурмовиков. Из соображений безопасности мы свернули на объездную мощеную дорогу, чтобы снова выехать на трассу через четыре километра под Вимутье. Вернувшись на трассу, мы увидели 8 истребителей-бомбардировщиков над Ливаро. Как выяснилось позже, они кружили над городом около 4-х часов, охотясь на транспортные средства и полностью парализовав движение в регионе. Мы решили, что вражеские летчики не увидели нашу машину, и направились в сторону Вимутье… Неожиданно наш наблюдатель, обер-ефрейтор Гольке, доложил, что два самолета отделились от группы и летят в нашем направлении. Водитель, обер-фельдфебель Даниэль, получил приказ максимально увеличить скорость и доехать до бокового ответвления на трассе, примерно в 300 м от нас, чтобы попытаться укрыться там. Мы даже не успели добраться до спасительного поворота, как летящие с огромной скоростью в нескольких метрах над землей самолеты приблизились к нам и открыли огонь с расстояния в 500 м. В этот момент фельдмаршал Роммель развернулся и смотрел назад. Первая же очередь автоматической пушки попала в машину с левой стороны. Взрывом осколочно-фугасной гранаты обер-фельдфебелю Даниэлю оторвало левую руку и раздробило левое плечо. Осколки стекла сильно порезали лицо фельдмаршала, он получил сильнейший удар в левый висок и скуловую кость и потерял сознание. Позже выяснилось, что у него был перелом черепа в трех местах. Майор Нойхауз получил перелом таза после того как за его спиной взорвалась осколочная граната и разнесла пистолетную кобуру. От полученного ранения водитель Даниэль потерял сознание, и идущую на большой скорости машину бросило вбок: она врезалась в пень иее вышвырнуло на левую сторону проезжей части в кювет. Во время воздушного налета маршал держался правой рукой за ручку задней дверцы автомобиля. В какой-то момент она открылась и его в бессознательном состоянии выбросило на дорогу — он так и остался лежать с правой стороны в 20 метрах от перевернувшейся машины. Второй самолет кружил над местом катастрофы и поливал очередями машину и лежащих на дороге людей. Получившие легкие ранения Ланг и Хольке сразу же перенесли маршала Роммеля в безопасное укрытие. Весь в крови, так и не приходя в сознание, он лежал на земле. Кровь хлестала из многочисленных ран на лице — особенно из области глаза и изо рта. Левый висок был рассечен и сильно вдавлен. Сознание не вернулось к нему и в укрытии. Раненые нуждались в срочной медицинской помощи, и гауптман Ланг попытался раздобыть транспорт — это заняло 45 минут. В госпитале францисканского монастыря в Ливаро французский врач сделал перевязку и оценил состояние маршала как критическое. По прежнему не приходящих в сознание Роммеля и Даниэля перевезли в расположенный в 40 км госпиталь люфтваффе. Военные хирурги осмотрели маршала и зафиксировали перелом основания черепа, два перелома височной кости, осколочный перелом скуловой кости, повреждение глазного яблока, осколочные ранения головы и сотрясение мозга. Несмотря на переливание крови, в эту же ночь скончался Даниэль.

«Я БЫЛ ГОТОВ ПРИСТРЕЛИТЬ ГИТЛЕРА

Через несколько дней Роммеля перевезли в военный госпиталь Ле-Везины под Сен-Жерменом. Фон Клюге навестил медленно выздоравливающего маршала и признался ему, что в начале 1942 года был одержим идеей ликвидировать диктатора. Бессмысленные приказы фюрера во время зимней кампании 1942—1943 годов в России, стоившие жизни тысячам немецких солдат, пробудили в нем такую ненависть, что он был готов пристрелить Гитлера, если бы в то время каким-нибудь образом пересеклись их пути.

Положение на Нормандском фронте было настолько шатким, что в любой день союзники могли прорвать оборонительные порядки немцев и тогда ничто не помешало бы им захватить маршала в плен. 8 августа, несмотря на категорические возражения лечащих врачей, Роммель добился отправки в Гер-линген под Ульмом. Начиная с 1943 года чета Ром-мелей арендовала здесь маленькое имение неподалеку от родины маршала — Хайденхайма. Сюда, на бескрайние просторы Швабии звало Роммеля его измученное сердце. Фрау Роммель окружила супруга вниманием и заботой. Под присмотром тюбинген-ских профессоров медицины, доктора Альбрехта и доктора Штока, его здоровье быстро пошло на поправку.

Тактика «замалчивания», избранная Гитлером для борьбы с растущей, несмотря на военные поражения, популярностью генерал-фельдмаршала Роммеля, привела к тому, что широкая общественность ничего не знала ни о его тяжелом ранении, ни об уходе с должности командующего группой армий «Б», ни о назначении на этот пост фон Клюге. Военная цензура бдительно следила за соблюдением «рейхстайны». Только в середине августа появились первые сообщения об «автокатастрофе» без указания места и каких-либо подробностей. Роммель предпринимал тщетные попытки объяснить немецкой общественности причины, по которым он «оставил пост командующего и снял с себя ответственность за фронт вторжения». Для немецкогонарода — во всяком случае, для того подавляющего большинства, которое не слушало «вражеские радиоголоса» — он так и остался жертвой банального дорожно-транспортного происшествия. Истинная подоплека событий прояснилась только после войны…

Глава 16.

 

СУДЬБА ГОВОРИТ «НЕТ»

ПОКУШЕНИЕ В «ВОЛЧЬЕМ ЛОГОВЕ»

Через три дня после тяжелого ранения Роммеля оберст фон Штауффенберг оставил «адскую машину» в комнате для совещаний штаб-квартиры фюрера. Смерть Гитлера должна была открыть путь к власти временному правительству Вицлебена — Бека — Герделера и послужить сигналом к проведению переговоров на Западном фронте между Роммелем и союзниками. Нет никаких сомнений в том, что, хотя маршал так никогда и не был посвящен в подробности «заговора 20 июля», эта акция в целом соответствовала его убеждениям и намерениям. Судьбе было угодно распорядиться так, что в решающий момент Роммель оказался прикованным к постели в госпитале люфтваффе.

Тем временем совершенно иной оборот, чем это было бы при антигитлеровски настроенном Роммеле, приняли события и на фронте вторжения. Сегодня уже трудно сказать, почему фон Клюге и другие посвященные в обстоятельства дела офицеры так и не решились прибегнуть к спасительному для Германии шагу.

Заговорщики допустили ряд непростительных ошибок: они были настолько уверены в окончательном успехе акции, что не предприняли совершенно естественных мер безопасности — не была захвачена радиостудия в Зезене и другие радиостанции, кроме этого, так и не была блокирована телефонная связь между Ставкой фюрера в Восточной Пруссии и рейхсминистерствами в Берлине. Получивший свободу действий Геббельс «прочно сел на телефон» и всеми правдами и неправдами пытался выправить продолжавшее оставаться напряженным и к вечеру 20 июля положение.

После ранения Роммеля и неудавшейся попытки ликвидировать диктатора, Германия потеряла последний шанс с честью выйти из ставшей безвыходной ситуации — отныне страна была обречена на саморазрушение. Обстоятельства «заговора 20 июля» скрыты от нас непроницаемой завесой из полуправды и дезинформации, в тугой клубок сплелись случайности и закономерности, трагическое стечение обстоятельств лавинообразно повлекло за собой катастрофические последствия, поэтому мне кажется уместным несколько более подробное рассмотрение этого исторического события.

19 июля фон Клюге принял группу армий «Б», сохранив за собой пост главнокомандующего группой армий «Запад», и перебрался в бывшую резиденцию маршала Ла-Рош-Гюйон. Командно-штабной аппарат остался прежним, соратники Роммеля трудились на своих местах, и не их вина, а их беда заключалась в том, что фон Клюге оказался не тем человеком, кто смог бы возглавить сопротивление диктатору.

После плодотворной беседы с фельдмаршалом Роммелем, за несколько дней до его тяжелого ранения, оберстлейтенант фон Хофакер повез в Берлин приятное для заговорщиков известие о том, что маршал готов к активным действиям на Западе. Между тем в столице рейха предатель выдал группу Лейшнера, и она была арестована гестапо. Угроза ареста заставила заговорщиков действовать с удвоенной энергией и форсировать подготовку к покушению. Фон Штауффен-берга окончательно подстегнул состоявшийся накануне разговор между Канарисом и Гиммлером. Рейхсфю-рер СС заявил ошеломленному шефу абвера:

— Мне прекрасно известно, что определенные армейские круги намереваются «поиграть мускулами». Но пусть не тешат себя иллюзиями — я готов нанести удар по их «осиномугнезду». Я долго ждал, потому что хотел узнать всех предателей поименно. Теперь я знаю все — и вырву ядовитое жало у таких изменников, как Герделер и Бек.

Отсчет времени пошел на минуты, и Штауффенберг приступил к активным действиям. В Париже ждали опаздывающего на встречу Хофакера. Несмотря на беседу с фон Безелагером, крайне неуверенно, нерешительно и непоследовательно вел себя фон Клюге, занявший в конечном итоге сверхосторожную выжидательную позицию.

Читая стенограммы телефонных разговоров между штаб-квартирой группы армий «Б», «Волчьим логовом» и Военным министерством на Бендлерштрассе, отчетливо осознаешь — не отвернись в тот день фортуна от заговорщиков и окажись во Франции хотя бы один военачальник калибра Роммеля, дальнейший ход европейской и мировой истории мог бы быть иным! Вернувшийся в Берлин фон Штауффенберг был абсолютно уверен в смерти Гитлера. Об этом он доложил собравшимся на совещании в Военном министерстве офицерам-заговорщикам: генерал-оберсту Беку, генерал-фельдмаршалу в отставке фон Вицлебену и другим. После этого Бек сразу же стал звонить в штаб-квартиры некоторых групп армий и требовать «беспрекословного подчинения его приказам». В частности, группа армий «Север» получила приказ передислоцироваться из Курляндии в Восточную Пруссию, а группа армий «Б» — начать подготовку к выводу войск из Франции и Бельгии.

20 июля 1944 года в 16.30 в штаб-квартире группы армий «Б» раздался телефонный звонок из Берлина.

Штауффенберг: — Добрый день. Это оберст фон Штауффенберг. Могу я переговорить с фельдмаршалом Клюге?

Адъютант: — Одну минуту!

Клюге: — Да, слушаю вас.

Штауффенберг: — Здравствуйте, фельдмаршал. Передаю трубку генерал-оберсту Фромму. Фромм: — У аппарата генерал-оберст Фромм. Герр фельдмаршал, вы ничего не знаете о последних событиях?

Клюге: — Нет.

Фромм: — Фюрер мертв…

Клюге: — Вот как… И что же мне сказать армии?

Фромм: — Одну минуту, передаю трубку генерал-оберсту Беку.

Бек: — Как главнокомандующему вам лучше знать, что вы скажете войскам.

Клюге: — Не забывайте, что у меня здесь чуть ли ни все Ваффен СС!

Бек: — Но с ними Зепп Дитрих, значит все будет в порядке… Хочу вам сообщить, что мы ввели чрезвычайное положение в стране. Мы не исключаем возможности, что со стороны СС могут последовать заявления, что фюрер жив. Это ложь — он мертв. Прошу вас неукоснительно выполнять мои приказы…

Клюге: — Мне нужно подумать, позже я вам перезвоню.

В 16.40 позвонил обер-квартирмейстер группы армий «Запад», оберст Финк. Финк: — Пожалуйста, генерала Шпайделя.

Шпайдель: — Слушаю вас.

Финк: — Все по плану… мертв!

Шпайдель: — Так… Немедленно доложу фельдмаршалу.

Тем временем на Бендлерштрассе в Берлине по инициативе генерала Ольбрихта состоялся телефонный разговор между Фроммом и Кейтелем. Фельдмаршал сообщил, что Гитлер жив и получил только легкую контузию в результате взрыва бомбы. Эта сногсшибательная новость ввергла Фромма в состояние паники, и он решил не приводить в действие секретный план под кодовым названием «Валькирия». Около 17.00 по радио прозвучало сообщение о том, что «фюрер чудом спасся после покушения на него врагов рейха». Клюге позвонил в Ставку и связался со своим старинным приятелем, генерал-майором Штифом.

Группа армий «Б», 17.10.

Клюге: — Штиф, послушайте, фюрер жив или мертв?

Штиф: — Фюрер жив. Мой 1-«а», майор Фобер, разговаривал с ним через час после покушения…

Ситуация в Берлине становилась все более напряженной: Ольбрихт, Штауффенберг и Мерц фон Квирнгейм отстранили (а позже и арестовали) колеблющегося командующего Резервной армией Фромма и назначили на эту должность генерал-оберста Хепнера. Несмотря на сообщения «о чудесном спасении фюрера», заговорщики решили идти до конца. Осторожный Клюге никогда не действовал без подстраховки — примерно в 17.45 он позвонил в Берлин.

Клюге: — Фромм на месте?

Штауффенберг: — Генерал-оберста Фромма здесь нет. Передаю трубку генерал-оберсту Беку.

Бек: — Бек у аппарата. Генерал-оберст Фромм сложил свои полномочия!

Клюге: — Как, я же только что с ним разговаривал…

Бек: — Здесь его больше нет. Он сдал командование генерал-оберсту Хепнеру. Передаю ему трубку.

Хепнер: — Это Хепнер, слушаю вас.

Клюге: — Хепнер, фюрер жив, он уцелел после взрыва!

Хепнер: — Нет, это неправда. Мы тоже услышали это по радио. Поверьте, это козни СС — они пытаются сорвать практически завершившуюся операцию. Мы отправили вам все необходимые распоряжения…

На этом месте телефонная связь с Берлином прервалась…

В этот же день из Парижа в Ла-Рош-Гюйон прибыли генерал фон Штюльпнагель, оберст Финк и, наконец, «отыскавшийся» фон Хофакер. Между 19.00 и 20.00 они совещались с Клюге и Шпайделем.

Около 19.30 1-«а» группы армий, оберст фон Темпельхоф, позвонил на Бендлерштрассе своему бывшему однокурснику по Военной академии, оберсту фон Квирнгейму, занимавшему пост начальника общего отдела Главного управления сухопутных войск.

Темпельхоф: — Привет, как у вас дела?

Квирнгейм: — У нас все в порядке. К вам уже должны были дойти все наши приказы…

Темпельхоф: — Нет, мы еще ничего не получили…

Неожиданно Квирнгейм замолчал — и в телефонной трубке стали раздаваться только неясные шумы. Видимо, в эту минуту за Мерцем фон Квирнгеймом пришли гестаповцы.

ГЕББЕЛЬС ВКЛЮЧАЕТСЯ В ИГРУ

По прямому указанию Гитлера подавление мятежа возглавил рейхсминистр Геббельс. Ремер и верные режиму войска освободили командующего Резервной армией Фромма и арестовали Хепнера. Сохранились архивы так называемого Народного трибунала и собственноручно подписанные Хепнером протоколы допроса, в котором он рассказывает о своем аресте и о самоубийстве бывшего начальника германского Генерального штаба генерал-оберста Людвига Бека:

— …Потом в комнату вошел Фромм[12]и сказал, что сейчас сделает с нами именно то, что мы собирались сделать с ним сегодня днем. В моем кабинете сидели генерал-оберст в отставке Бек, генерал Ольбрихт, оберст граф фон Штауффенберг, оберст Мерц фон Квирнгейм, оберлейтенант Хафтен и оберстлейтенант Фламрот. Генерал-оберст Фромм держал в руке пистолет, он заявил, что находящиеся в кабинете офицеры арестованы, и приказал сдать личное оружие. Никто из нас не был вооружен, только Бек сказал, что здесь у него лежит «парабеллум», но он хотел бы сохранить его для личных нужд.

— Будьте так любезны, — произнес Фромм. — Только не тяните время!

Бек достал пистолет и начал его заряжать. Фромм заметил, что с оружием нужно обращаться аккуратно и не направлять на находящихся в комнате людей. Бек начал говорить, что в эту минуту думает о том далеком и счастливом времени, когда… Фромм резко оборвал его:

— Послушайте, нам некогда вспоминать вашу молодость. Прошу вас, поторопитесь.

Бек сказал еще несколько слов, приставил пистолет к голове и выстрелил. Но пуля ушла в потолок, оставив на голове кровоточащую рану. Потом он произнес заплетающимся языком:

— Так был выстрел или нет?

— Помогите старику, — сказал Фромм. — Заберите у него пистолет. Вы же видите, что у него недостает мужества.

После этих слов от группы стоящих слева офицеров отделились двое и направились к расплывшемуся мешком в кресле Беку. Тот вяло сопротивлялся и просил оставить у него «парабеллум». Потом Фромм обратился к сидящим в кабинете офицерам:

— Ну-с, господа, если кто-то имеет что-нибудь сказать или написать — не смею мешать. Только попрошу поторопиться. Хотите оставить записку, Ольбрихт? Прошу вас за тот круглый стол, на ваше старое место. Вы раньше всегда сидели там — напротив меня!…

Наверное, минут через пять Фромм вернулся в комнату и спросил:

— Господа, вы готовы? Время вышло. Подумайте не только о себе, но и о других — каково это переносить всем нам здесь присутствующим…

«От имени фюрера и немецкого народа. Мною, ге-нерал-оберстом Фроммом, проведено заседание военно-полевого суда. Военно-полевой суд приговорил к смертной казни оберста Генерального штаба фон Мерца, генерала сухопутных войск Ольбрихта, этого оберста, чье имя я не желаю произносить (он имел в виду Штауффенберга), и того оберлейтенанта — забыл, как его зовут…».

Потом Фромм обратился к пришедшему с ним оберлейтенанту:

— Возьмите пару человек и приведите приговор в исполнение внизу, во дворе.

Оберлейтенант повел осужденных во двор, а Фромм подошел к Беку и спросил:

— Ну, и что мы будем делать?

Бек оцепенело сидел в кресле и едва ли был в состоянии вымолвить хоть одно слово. Слева и справа от него стояли два офицера. Потом он с большим трудом произнес:

— Дайте мне другой пистолет.

Кто-то из офицеров протянул ему, если я не ошибаюсь, «маузер», а Фромм сказал, что это вторая и последняя попытка. Фромм подождал несколько секунд, потом направился к выходу и бросил офицерам, чтобы они отвели Бека во двор.

В этот момент раздался выстрел…

СПАСОВАВШИЙ КЛЮГЕ

Вечером 20 июля, около 20.30 командующий экспедиционными войсками во Франции генерал фон Штюльпнагель позвонил из Ла-Рош-Гюйона своему начальнику штаба, оберсту фон Линстову:

Штюльпнагель: — Что нового?

Линстов: — К сожалению, ничего. А у вас, герр генерал? У вас все в порядке?

Штюльпнагель: (нерешительно и растягивая гласные) — Да-а… Да-а-а… Да-а-а-а… Черт бы все это побрал!

Беседа с Клюге показала, что тот не готов к решительным действиям и продолжает колебаться. Поэтому Штюльпнагель, Финк и Хофакер вернулись в Париж несолоно хлебавши — фельдмаршал не оправдал возложенных на него надежд. Трудно сказать, что в той ситуации заставило фон Клюге действовать так, а не иначе. Он мог испытывать банальный страх перед фюрером. Возможно, им двигало чувство благодарности к человеку, недавно вручившему ему чек на крупную сумму. Или это была попытка в последнюю минуту вытащить голову из петли? При этом «мудрый Ганс»[13], как прозвали его в кругу друзей, был человеком исключительной личной храбрости.

Летом 1943 года в ходе операции «Цитадель» под Орлом — Курском — Белгородом его командирский «Физелер-Шторх» трижды подбивали русские зенитчики, так что пилот с трудом дотягивал до линии фронта и садился на вынужденную. Фон Клюге, чьей настольной книгой был «Закат Европы» Шпенглера, не прятался за спины других и на фронте вторжения. Один-единственный человек в вермахте, оберст Хеннер фон Тресков, был для Клюге непререкаемым авторитетом в вопросах политики еще с той поры, когда маршал командовал группой армий «Центр» на Восточном фронте. О том влиянии, которое оказывал на него этот офицер Генерального штаба, написал Шлабрендорф в книге «Офицеры против Гитлера»:

— …Нет никаких сомнений в том, что ход событий принял бы совершенно иной оборот, окажись Тресков рядом с Клюге накануне попытки государственного переворота. Только он один мог помочь генерал-фельдмаршалу выбрать единственно правильную линию поведения и держаться ее до конца…

Клюге принял решение — с этой минуты его пути с заговорщиками разошлись.

Около 23.00 ему позвонил командующий воздушным флотом генерал-фельдмаршал Шперле.

Шперле: — Послушайте, Клюге, похоже, что Штюльпнагель сошел с ума! Он отдал приказ барону фон Бойнбергу арестовать всю парижскую СД. (Генерал Бойнберг был военным комендантом Большого Парижа.)

Клюге: — Вот даже как. Хорошо, я приму меры.

Через несколько минут позвонил главнокомандующий экспедиционными войсками в Бельгии — Северной Франции генерал фон Фалькенхаузен и поинтересовался, как проходит «акция». Клюге ответил, что не располагает никакой информацией.

Ближе к полуночи по радио началась трансляция речи Гитлера: «…Провидение хранило меня. Теперь я обрушу гнев нации на гнусных предателей…».

Сразу же после «Обращения к нации» Гитлера генерал-фельдмаршал фон Клюге позвонил своему начальнику штаба генералу Блюментриту. Клюге: — Что будем делать, Блюментрит? Штюльпнагель отдал приказ арестовать СД! Я вынужден отстранить его от должности. Поезжайте в Париж, примите у него дела. Будущее покажет, что делать дальше…

АМПУЛА С ЯДОМ

Сразу же после звонка Блюментриту генерал-фельдмаршал фон Клюге связался с одним из военных госпиталей Парижа и срочно вызвал к телефону своего зятя, гауптмана медицинской службы люфтваффе.

Клюге: — Ты сделал то, о чем я тебя просил? Можешь сейчас приехать ко мне?

Зять: — Да.

Клюге: — Когда тебя ждать?

Зять: — На машине — через три четверти часа.

Клюге: — Хорошо. Я распоряжусь, чтобы тебя переправили с того берега на лодке. (Союзнические ВВС разбомбили мост через Сену под Ла-Рош-Гюйоном.)

Зять генерал-фельдмаршала привез ему ампулу с цианистым калием. Опасаясь обвинений Суда чести как минимум в «недоносительстве», Клюге решил избежать участи безжалостно казненных по «делу 20 июля» и несколько позже покончил жизнь самоубийством.

Не было прямых доказательств участия Клюге в антиправительственном заговоре, но Гитлер и его окружение с подозрением относились к маршалу. Очередная гримаса судьбы — Клюге был вынужден отправить «верноподданническую» телеграмму фюреру с поздравлениями «по поводу чудесного избавления» и заклеймил позором «гнусных злоумышленников». Положение на фронте стремительно ухудшалось.

Оборонительные порядки немцев, как и предсказывал генерал-фельдмаршал Роммель, оказались прорванными на нескольких участках — в условиях полного окружения германские дивизии вели кровопролитные бои и только некоторым из них было суждено выбраться из вражеского «мешка».

«ЗАТРАВЛЕННЫЙ ЗВЕРЬ»

Вплоть до «Фалезского мешка» фон Клюге находился под пристальным наблюдением СД. Возможно, кровавым палачам гестапо пытками удалось вырвать признания о планах заговорщиков на Западе, и Гитлер знал о подготовке переговоров с Эйзенхауэром и Монтгомери. Он вполне мог знать и об отказе генерал-фельдмаршала участвовать в заговоре, но подсознательно опасался, что «кровавое избиение немецких дивизий» заставит фон Клюге сделать решительный шаг.

В недрах ОКБ родилась версия, что Клюге «специально попал в окружение» под Фалезом — Треном, чтобы «вступить в личный контакт с Монтгомери для переговоров о заключении перемирия».

В первые августовские дни после того, как отправившийся на фронт Клюге ровно сутки не выходил на связь, его стали активно разыскивать из «Волчьего логова» и ОКВ.

3.08.1944. Штаб-квартира группы армий «Б».

Йодль: — Где сейчас находится генерал-фельдмаршал фон Клюге?

Шпайдель: — Он на фронте. Скорее всего, попал в окружение под Фалезом. Мы пытаемся связаться с ним, но рация молчит.

Йодль: — Кто его сопровождает?

Шпайдель: — Майор Баер и оберлейтенант Тангерман.

Йодль: — Подождите, записываю. Баер… и… Тангерман.

Позже сопровождавших маршала офицеров не раз вызывали на допросы для выяснения всех обстоятельств этой поездки. В частности выяснилось, что рация действительно была повреждена во время налета вражеских штурмовиков. Упустив свой единственный шанс 20 июля, фон Клюге уже не думал о переговорах с союзниками — его сердце было преисполнено горечи, скорби и ожидания кровавой развязки. Обостренный инстинкт затравленного со всех сторон «гестаповскими ищейками» зверя подсказывал ему, что вот-вот в горло вопьются клыки цепных псов Гитлера.

13 августа генерал-фельдмаршал Клюге снова был на переднем крае немецкой обороны в регионе Фалез — Трен. После попытки танкового прорыва к Авраншу, которая закончилась серьезными потерями для немецкой стороны, здесь явно стали вырисовываться контуры крупного «котла». Стратегически бессмысленный танковый удар по Авраншу был идефиксом фюрера. Все разъяснения специалистов по поводу того, что 200 танков и самоходных орудий при абсолютном воздушном господстве противника не в состоянии вклиниться в сильно укрепленные позиции союзников, отвергались с маниакальным упрямством. Гитлера не остановил и недвусмысленный прогноз: предполагаемая неудача лавинообразно ухудшит положение на Западном фронте — драконовскими методами он вынудил фронт атаковать. Штурм Авранша закончился сокрушительным поражением — он и не мог закончиться иначе при сложившемся соотношении сил.

На свой страх и риск фон Клюге нанес мощный удар в направлении Сены, чтобы деблокировать окруженную группировку немецких войск. 15 августа после удавшегося прорыва он связался со Ставкой. Во время этого разговора я с группой офицеров находился в кабинете генерал-фельдмаршала. Не только у меня одного создалось такое впечатление, что Клюге перешагнул некую незримую черту и сжег за собой все мосты — с такой яростью он обличал безумное руководство Гитлера и его советников.

Клюге: — Йодль на месте?

Йодль: — Да, слушаю.

Клюге: — Я только что вернулся из сектора выхода наших войск из «мешка» под Фалезом. Гауссер тоже должен пробиться с остатками своих дивизий. Лично я оцениваю состояние фронта как критическое. Передайте фюреру, что ни один приказ, даже «приказ фюрера», не изменит положения дел. Чтобы спасти хоть часть наших дивизий, мы должны форсировать Сену и закрепиться на северном берегу.

Клюге: — Алло, Йодль, вы поняли меня?

Йодль: — Да,, э-э-э… понял…

Клюге: — Прошу вас, Йодль, немедленно свяжитесь с фюрером и от моего имени объясните ему, что никакие «распоряжения сверху» абсолютно ничего не изменят здесь. Промедлив сейчас, мы окончательно потеряем все! Со своей стороны я уже отдал приказ отходить за Сену обеим армиям. Нужно спасать то, что еще можно спасти. Жду вашего звонка.

Все мы, собравшиеся в эту минуту в кабинете маршала, какое-то время действительно ждали телефонного звонка из штаб-квартиры. Телефон молчал…

Телефонный разговор, провозвестивший о крушении Нормандского фронта, подошел к концу.

ПОЯВЛЕНИЕ МОДЕЛЯ

Что оставалось делать Гитлеру? То же, что он делал всегда в подобных случаях: Верховный главнокомандующий «сменил лошадей на переправе»! Он сместил Клюге, чтобы в будущем предъявить ему стандартный набор обвинений — от невыполнения приказов и своеволия до профессиональной непригодности и измены. Не было никаких звонков из Ставки, не поступало никаких телеграмм или радиограмм от Кейтеля или Йодля — новый командующий, генерал-фельдмаршал Модель, объявился на следующий день, 16 августа, и сам позвонил в штаб-квартиру фон Клюге в Ла-Рош-Гюйоне.

Клюге: — Слушаю вас.

Модель: — Это Модель.

Клюге: — Кто, кто?… Модель?

Модель: — Да, Модель.

Клюге: — Генерал-фельдмаршал Модель?

Модель: — Да, это я.

Клюге: — Вот как… Ну и?…

Модель: — Я везу вам письмо от фюрера. Сейчас буду у вас.

Клюге: — Так-так… Жду вас…

Генерал-фельдмаршал Модель появился в Нормандии как курьер Гитлера. Фюрер не удостоил фон Клюге даже телефонного звонка — он просто прислал его прямого «сменщика». Правда, в штаб группы армий «Запад» пришла телеграмма, в которой на маршала возлагалась ответственность за провал контратакующего удара по Авраншу. Клюге, оказывается, был «виновен» и в прорыве танковой группы Паттона, которой противостояли обескровленные немецкие дивизии с транспортными средствами исключительно на лошадиной тяге!

В письме Гитлер поблагодарил фон Клюге «за его личное участие в жестоких сражениях под Авраншем» и выразил сожаление, что не может рисковать «подорванным здоровьем» фельдмаршала «в связи с обострением положения на Западе». Письмо заканчивалось словами: «Искренне надеюсь на ваше скорейшее выздоровление и рассчитываю на вас в будущем».

Это письмо Гитлер написал уже после того, как им же был подписан указ о предании маршала суду Народного трибунала. Клюге не строил иллюзий и знал, что ждет его в ближайшем будущем. Он не мог оказать никакого реального сопротивления диктатору — время было безвозвратно упущено, на дворе был уже август, а не июль. Все, что у него осталось, — это выправка и честь, — а его единственным оружием стало перо! В прощальном письме на имя фюрера генерал-фельдмаршал фон Клюге написал:

— …Группа армий «Запад» физически не могла препятствовать прорыву союзников под Авраншем. Нам не хватало оружия и боеприпасов, а превосходство противника было подавляющим. У нас не было ни малейшего шанса. Напротив, бессмысленные приказы атаковать привели к тому, что положение на остальных участках фронта еще более усугубилось…

…Не знаю, сможет ли генерал-фельдмаршал Модель изменить положение к лучшему. Я искренне хотел бы на это надеяться…

…Мой фюрер, если бы вы приняли решение закончить войну! На долю немецкого народа выпало столько страданий, что пришло время положить конец его невообразимым мукам…

Уже через сутки противник вышел к Сене и бил прямой наводкой по КП группы армий. В 17.00 фон Клюге попрощался с немногочисленными офицерами главного штаба. Он пожал каждому руку и произнес:

— Прощайте и не поминайте лихом!

Затем машина маршала направилась на восток. В 15.00 следующего дня в штаб-квартиру группы армий пришло известие о том, что генерал-фельдмаршал фон Клюге скончался под Верденом от апоплексического удара. Ведомство Геббельса в очередной раз дезинформировало общественное мнение: на самом деле фон Клюге принял цианистый калий, ампулу с которым ему передал его зять, гауптман медслужбы люфтваффе. Фон Клюге покончил жизнь самоубийством практически на том же самом месте, где 21 июля совершил попытку самоубийства еще один участник антиправительственного заговора — генерал фон Штюльпнагель.

Глава 17.

 

ЧЕК НА ЧЕТВЕРТЬ МИЛЛИОНА РЕЙХСМАРОК

РОММЕЛЬ ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ «ДОТАЦИИ»

Есть одно очень простое объяснение непонятному «отступничеству» и колебаниям фон Клюге в решающие часы событий «20 июля». Сосредоточив в своих руках всю полноту командной власти на Западе, вместе с генералами фон Штюльпнагелем и фон Фалькенхаузеном генерал-фельдмаршал мог «взорвать» весь Западный фронт. Так почему же он этого так и не сделал? Вот что написал по этому поводу Шлабрендорф:

— Фон Клюге получил пакет, в котором находился банковский чек на 250 000 марок с собственноручной припиской Адольфа Гитлера: «Дорогой фельдмаршал, поздравляю вас с днем рождения. 125 000 марок можете вложить в строительство имения. Я отдал соответствующие указания рейхсминистру Шпееру».

Клюге депонировал чек, получил разрешение на индивидуальное строительство и, в конечном итоге, потратил деньги на собственные нужды. Нам стала известна эта история, и мы не постеснялись сказать генерал-фельдмаршалу, что, с нашей точки зрения, он имел моральное право взять эти деньги только из соображений конспирации: чтобы не вызывать подозрений у Гитлера своим отказом и не ставить под удар запланированный государственный переворот. У Клюге просто не поднялась рука на щедро одарившего его «благодетеля». Если бы покушение фон Штауффенберга закончилось смертью Гитлера, фон Клюге без колебаний влился бы в ряды заговорщиков…

Денежные дотации Гитлера были его данайским даром! Удивляет даже не сам факт их существования или указанная в банковском чеке сумма — удивляет иезуитская изощренность в выборе времени «подношения» и преследуемые цели. В ряде случаев «подарки фюрера» совпадали с официально выраженным Гитлером неудовольствием или даже опалой «именинника». Фрондерствующие генералы в будущем вполне могли оказаться в рядах военной оппозиции, поэтому Гитлер приковывал их к себе «золотыми цепями». Это прекрасно понимали и сами одариваемые. В свете вышеизложенного интересным представляется поведение генерал-фельдмаршала Листа. В июле 1942 года Лист наступал на Ростов. Неожиданно несколько дивизий, приданных группе армий «А» для усиления, были переброшены на Сталинградское направление. На запрос штаб-квартиры фюрера о дальнейших намерениях Лист радировал в Ставку, что имеющиеся в его распоряжении силы не позволяют продолжать наступление. Для начала генерал-фельдмаршал собирался отступить к Дону. Можно только предположить, какими проклятиями сопроводил Гитлер принятие такого решения. Йодль срочно вылетел на Северный Кавказ. Он подробно обсудил с Листом создавшееся положение и, в конце концов, согласился с его точкой зрения. Лист посчитал вопрос исчерпанным и стал ждать соответствующих указаний от ОКВ и четких приказов фюрера. Пришла одна-единственная «соломонова радиограмма» из Ставки: «Оставляю за вами право на принятие окончательного решения. А. Гитлер». Такая позиция фюрера скорее походила на его несогласие с генерал-фельдмаршалом. Лист не пожелал нести ответственность за опрометчивое решение Верховного главнокомандующего или приносить себя в жертву в угоду его тщеславию. Он сложил с себя полномочия, в этот же день сел в самолет и улетел в Германию.

В 1944 году, когда Гитлер стал испытывать хроническую нехватку «приемлемых главнокомандующих и маршалов», он решил снова задействовать Листа, отправив ему ордер на получение денежной помощи в размере полумиллиона рейхсмарок. Лист, не имевший ни малейшего сомнения относительно побудительных мотивов Гитлера, не захотел чувствовать себя чем-то обязанным и отослал финансовый документ отправителю с припиской «не нуждаюсь».

Кейтель стал абсолютно зависимым человеком, когда получил от Гитлера дарственную грамоту на поместье Бошберг под Берхтесгаденом. Полная подчиненность злой воле диктатора, вечное поддакивание, одобрение самых безумных военных эскапад фюрера, полный отказ от собственного пусть даже и очень скромного мнения были платой так никогда и не состоявшейся личности генерал-фельдмаршала за возможность «кормиться из рук фюрера» и пользоваться его карманом. В Бошберге было построено казино для ОКБ, но Кейтель получил личные заверения фюрера, что после окончания войны поместье перейдет к нему.

Фон Браухич, сменивший барона фон Фрича на посту главнокомандующего сухопутными силами, также оказался в материальной зависимости от диктатора. После развода с первой женой и выплаты ей и детям крупной компенсации он оказался несколько стесненным в средствах, и Гитлер выделил ему значительную сумму из личных сбережений для вступления в новый брак. Это принято в кругу друзей, но такие взаимоотношения между главой государства и главнокомандующим родом войск называются коррупцией в цивилизованном мире.

Думаю, что читателя заинтересует информация о должностных окладах генералов и фельдмаршалов вермахта. Основной месячный оклад (без премий и надбавок) генерала от инфантерии, генерал-оберста и генерал-фельдмаршала составлял 2 000 марок. После французской кампании к окладу добавилось ежемесячное необлагаемое налогами денежное пособие в сумме 1 000 марок. В 1942 году произошла дифференциация заработной платы: отныне необлагаемое налогами пособие фельдмаршалов увеличилось до 2 000 марок, а у генералов осталось на прежнем уровне, таким образом, совокупный ежемесячный доход генерала вермахта составил 3 000 рейхсмарок, а генерал-фельдмаршала — 4 000.

Удалось ли Роммелю «укрыться от пролившегося на генералитет золотого дождя»? Супруга генерал-фельдмаршала, фрау Луиза-Мария Роммель, рассказала мне, что «ни при жизни ее мужа, ни после его трагической гибели ни она, ни ее сын никогда не получали каких-либо дополнительных выплат или пособий». По действовавшему тогда законодательству о материальной помощи семьям погибших при исполнении служебных обязанностей военнослужащих вдова маршала в течение 3-х месяцев получала должностной оклад супруга. В свою очередь сам Роммель никогда не получал дополнительных денежных сумм сверх положенного всем генерал-фельдмаршалам ежемесячного оклада в 4 000 марок.

Хочу привести еще один пример, чтобы окончательно прояснить отношение маршала к этому щекотливому вопросу. После выдающихся побед в Северной Африке до генерал-фельдмаршала дошли слухи о том, что Гитлер собирается подарить ему поместье. В салоне самолета в 1943 году маршал высказал свое отношение к «подарку фюрера» 1-«а» из своего ближайшего окружения:

— …Да, и у меня должно быть свое имение. Но я сказал «нет» и отказался. Теперь я без всякого уважения отношусь и к Гудериану — он не должен был принимать «пожалованное фюрером землевладение»…

Совершенно нелогичные с точки зрения здравого смысла поступки иных государственных и армейских деятелей «Третьего рейха» станут понятными и вполне объяснимыми, если тщательно проанализировать платежные ведомости рейхсканцелярии и бюджетно-финансового отдела вермахта. Не исключено, что только таким образом будущие поколения историков получат ключ к разгадке многих таинственных страниц 2-й мировой войны!

Глава 18.

 

ОБМАНУТЫЙ ОБМАНЩИК

РАЗГОВОР С ГЕББЕЛЬСОМ

…Разверзлись мрачные глубины, и дыхание хаоса опалило наши души. В сумятице теней страна была парализована сумеречным предчувствием неминуемой беды, казалось, что материализовались древнейшие атавистические страхи, гнездившиеся где-то в самых потаенных уголках подсознания. Знамением времени стали нерешительность, болезненное раздувание «дутых» побед, недооценка реальной угрозы, пессимизм и неверие в будущее. Прогнило что-то в «тысячелетнем рейхе»…

Уже после тяжелейшего ранения Роммеля и неудавшегося теракта фон Штауффенберга, в конце июля и в начале августа я побывал в двух командировках — в штаб-квартире фюрера и на германском Восточном фронте. За время поездок у меня было множество встреч — в том числе и совершенно случайная, с доктором Геббельсом — множество откровенных бесед, споров и дискуссий. Я окунулся в грозовую атмосферу последнего фронтового лета и записывал в блокнот впечатления о каждом прожитом дне, чтобы сохранить непередаваемую интонацию того непростого для страны времени.

В последние июльские дни положение наших войск на Нормандском фронте стало удручающе плохим. Призрак Сталинграда все чаще стал являться командованию группы армий «Б»: союзники накапливали силы для расчленяющего удара, противостоять которому остатки наших дивизий уже не могли. Возникала реальная угроза тотального окружения.

На фронте вторжения бесчинствовала пропаганда, направляемая твердой рукой доктора Геббельса и идеологами СС. Там, где можно было обойтись несколькими по-мужски скупыми словами правды, пропагандисты с преступным легкомыслием твердили о набившем оскомину «чудо-оружии и его опустошительном для врага действии».

О последних событиях на аренах военных действий наши фронтовики узнавали из многочисленных листовок, сбрасываемых с вражеских самолетов, или из установленных в районе передовой громкоговорителей. Зачастую это происходило задолго до появления официальных сводок вермахта. Фронтовики тряслись от гнева после каждого нового кликушества «о высоком, как никогда боевом духе войск, о жажде боя и конечной победе над врагом», имея возможность сравнивать геббельсовскую дезинформацию с реальным положением дел.

По поручению командующего танковой армией я выехал в командировку в штаб-квартиру фюрера в отдел военной пропаганды. Я должен был заявить официальный протест компетентным лицам по поводу недобросовестного освещения событий во Франции. Оставалось только удивляться, в каком неведении пребывали высшие командные инстанции относительно положения и реальных возможностей наших войск на фронте вторжения. Со дня событий «20 июля» прошло полмесяца, только что были обнародованы планы формирования фольксштурма[14], но при этом было крайне затруднительно называть вещи своими именами, не опасаясь обвинений в «пораженческих настроениях».

Я быстро убедился в том, что многочисленные беседы ни на шаг не приблизили меня к решению поставленной командованием задачи. 2 августа, опираясь на собственный опыт и наблюдения, я подал по инстанции рапорт с подробным анализом положения на Нормандском фронте. Я сообщил о том ущербе, который наносит нашему наземному транспорту вражеская авиация, полностью исключив для немецкой стороны возможность любых перемещений в светлое время суток, и о необходимости скорейшего боевого применения «Фау», чтобы остановить растущее недоверие к власти сражающихся из последних сил фронтовиков. Если же «чудо-оружия» на самом деле никогда не существовало и в природе или его боевое применение — это дело отдаленного будущего, пропаганда совершила преступление, попадающее под юрисдикцию военно-полевого суда.

Далее я кратко изложил основные требования фронта: срочно отправить на Запад подкрепление, прежде всего тяжелое вооружение и самолеты; честная и откровенная информация о положении дел на театре военных действий для людей, проливающих свою кровь и честно выполняющих свой долг; строгое наказание, с позволения сказать, «военкоров», распространяющих в тылу дезинформацию о ходе боевых действий на Западе.

Мой рапорт попал к делопроизводителям штабов Йодля и Гудериана, и уже вечером этого же дня меня вызвали на закрытое обсуждение положения во Франции в казино главного штаба вермахта. В эмоциональном стиле Роммеля я обрисовал панораму жестоких сражений на землях Нормандии, но так и не смог преодолеть запрограммированную предвзятость и отстраненный академизм холодно внимавших мне штабистов.

Ровно через сутки я был уже на КП генерал-фельдмаршала Моделя в Ломже. За ужином в присутствии начальника штаба Кребса я еще раз подробно проанализировал положение на Западе. Модель был искренне удивлен нарисованной мной безрадостной картиной и несколько озадачен, поскольку после беспрецедентной катастрофы центрального Восточного фронта и вынужденной перегруппировки для защиты Восточной Пруссии, он возлагал большие надежды на подкрепление с атлантического театра военных действий. Застольная беседа и ядовитые замечания Моделя — типа «все это были только маленькие «бедки», а настоящие беды на Востоке еще не успели начаться» — произвели на меня сильное впечатление. Но еще большую пищу для размышления давали служебные донесения генерал-фельдмаршала на имя Геббельса — Модель любезно ознакомил меня с содержанием некоторых из них. Это была ничем не приукрашенная правда о положении дел на Восточном фронте и жесточайшая критика в адрес высшего военного руководства. Маршал безжалостно бичевал деструктивную недальновидность «приказов фюрера», которые «…с пугающим постоянством опаздывают на 24 часа и потому уже не в силах ничего изменить, зато приводят к прямо противоположным результатам — невероятным и бессмысленным потерям в войсках. Доверие солдат и офицеров к высшему руководству стремительно падает. Коллапс группы армий «Центр», вызванный июньским наступлением русских, обусловлен в первую очередь тем, что ОКВ и тогдашний главнокомандующий, генерал-фельдмаршал Буш, ошиблись в прогнозировании направления главного удара Красной Армии. Русские внезапно изменили тактику и вопреки ожидаемым от них привычным действиям фронтально обрушились на боевые порядки немецкой армии. Только за последнюю неделю июня захватили 7 штабов корпусов, рассеяли и разбили 26 немецких дивизий. Безвозвратные потери с нашей стороны составили 300 000 человек…»

Моделю удалось остановить русских у границ Восточной Пруссии, но было весьма затруднительно предположить, как долго удастся ему продержаться — фронт, протяженностью в 450 км, держали 6 германских дивизий!

Из «заслуживающих доверия источников» я узнал, что генерал-фельдмаршал Модель обменялся несколькими радиограммами с советским маршалом Жуковым в духе «беседы за рюмкой чая»! Последний радиосеанс, как это доверительно сообщил мне мой «информатор», состоялся 10 июля 1944 года. Командный пункт группы армий располагался тогда в маленьком польском курортном местечке Друскиницки-на-Нареве. Модель радировал русскому маршалу:

— Почему вы не атаковали меня в пункте «X»? Там у нас приличная «дыра», и вы могли бы хорошо продвинуться вперед!

Ответ не заставил себя долго ждать, и Жуков ответил:

— Спасибо за совет, но я не собирался наступать в том месте, но не беда — я поймаю вас в другом!

«Обмен любезностями» продолжился и в Ломже. Думаю, что эти «радиобеседы» с Жуковым не преследовали какой-либо стратегической цели, но остался вопрос: зачем они вообще понадобились генерал-фельдмаршалу Моделю (вскоре после этого неожиданно переведенному на пост командующего группой армий «Б» Западного фронта!), тем более, что без особой санкции Гитлера он не имел права «вступать в переговоры с врагом».

4 августа на вечернем курьерском поезде я выехал из Лецена[15]и был искренне удивлен, заметив, что к поезду цепляют салон-вагон доктора Геббельса. Он возвращался в Берлин со съезда гауляйтеров в Позене[16]и доклада в Ставке фюрера.

Рейхсминистр пропаганды, с которым мне довелось беседовать в 1942 году после взятия Тобрука Африканским корпусом Роммеля, встретил меня словами:

— А, старый знакомый — неисправимый пессимист, Лутц Кох!

Информация об отправленном 15 июля ультиматуме Гитлеру дошла и до рейхсминистра, и я получил соответствующую моему чину долю «начальственного негодования» как спецкор группы армий «Б». В самые первые дни вторжения Геббельс всячески препятствовал публикации моих правдивых материалов в прессе. Он был наслышан и о моей последней докладной записке в штаб-квартире фюрера — она только усилила его подозрения.

Мы стояли в коридоре мерно покачивающегося салон-вагона, а Геббельс рассказывал мне о съезде и своих впечатлениях. Шпеер сделал прекрасный отчет о проделанной работе. Производственные показатели растут, а после того как гестапо расправилось с саботажниками в Резервной армии (он имел в ввиду Фромма, Штауффенберга и Мерца фон Квирн-гейма), на Западный и Восточный фронты отправятся войска, удерживавшиеся заговорщиками в тылу.

Постепенно Геббельс стал входить в раж:

— Если вам окончательно не изменило чувство меры и Западный фронт на самом деле такой беспомощный, как вы любите изображать это в своих репортажах, — не беда! Несколько дней тому назад я присутствовал на испытаниях совершенно секретного оружия. Признаюсь вам: от ужаса и восторга у меня сердце екнуло в груди! Вы знаете толк в оружии, Кох, представьте себе нечто стремительное и беспощадное, с грацией лебедя, хищностью орла и зоркостью сокола. А потом — чудовищной силы взрыв. Ничего более смертоносного люди на этой земле еще не видели… Мы выиграем эту войну, Кох!

У меня создалось такое впечатление, что в эту минуту он сам искренне верил в то, о чем говорил, но тем не менее я не преминул заметить:

— Прекрасно, герр рейхсминистр! В таком случае могу дать дельный совет: если это оружие действительно повернет ход войны вспять, то пусть испытательный полигон посетит депутация из двенадцати прославленных убеленных сединами полководцев вермахта — пусть они увидят «чудо-оружие» своими глазами…

— А это еще зачем? Вы меня прямо удивляете, Кох. Разве не достаточно, что я говорю об этом в моих речах по радио и пишу в «Ангрифе»[17]и «Фелькишер беобахтер»?[18]

— Герр рейхсминистр! После стольких лет ожидания нового оружия фронт либо не верит официальной пропаганде вообще, либо верит, но с большими оговорками. Пусть с этой дюжины офицеров возьмут подписку о неразглашении тайны, но дайте воякам возможность пощупать ракету или бомбу своими руками. Потом они вернутся в войска и скажут, что оружие превосходно и скоро поступит на передний край — вот тогда фронт поверит и воспрянет духом.

Геббельс на несколько секунд задумался, как бы примеряясь к моим словам, потом энергично покачал головой и отрывисто бросил, что это категорически исключено из соображений строжайшей секретности. Я подумал тогда, что военные эксперты любят задавать «неудобные» вопросы о технических характеристиках и сроках изготовления, например. Видимо, квалифицированных ответов не было!

Уже после войны один летчик-испытатель люфтваффе прокомментировал мне широко растиражированное в средствах массовой информации высказывание Геббельса о том, что «у него сердце екнуло в груди». Рейхсминистр получил официальное приглашение на «испытания модифицированного «Штукас» с реактивным двигателем». Конструкторы объяснили доктору Геббельсу, что бомбардировочное вооружение «чудо-штурмовика» состоит из экспериментальной подвесной бомбы небывалого веса, около 2 000 кг мощной взрывчатки, а прицельное бомбометание проводится из пикирующего полета; сверхвысокая скорость практически исключает возможность воздушного перехвата или поражения наземными средствами ПВО. Атака с малой высоты действительно произвела на присутствующих сильное впечатление. Только мало кто знал, что для увеличения скорости и «потолка высоты» пришлось пойти на «нештатное уменьшение веса» — перед выставочным полетом техники расклепали и сняли все бронелисты внешней обшивки и частично демонтировали оборудование, оставив фактически только капот, крылья и двигатель! Благодаря этим и другим манипуляциям скорость удалось увеличить на 300 км по сравнению со среднестатистической для этого типа боевых машин. Самолет поднялся в воздух с близлежащего аэродрома, набрал высоту 8 000 м и направился к полигону. Форсированные двигатели работали в режиме сверхперегрузки и не могло идти никакой речи об их повторном использовании. Это было одноразовое, но весьма эффектное зрелище, рассчитанное исключительно на впечатлительного Геббельса: сам самолет никто так и не успел разглядеть — только мелькнула зыбкая сверхзвуковая тень — потом короткий пронзительный вой и невероятной мощи взрыв. Барабанные перепонки были готовы лопнуть от дьявольского грохота. Огромных размеров полигон утонул в море дыма и огня, над землей вставал антрацитово-черный гриб гигантских размеров…

Все «новейшие системы вооружения», которые были продемонстрированы Геббельсу, а он полунамеками и заклинаниями в своем классическом «шаманском» стиле раструбил о них на всю Германию, на самом деле оказались фикцией, блефом, преступным очковтирательством… Неискупимая вина перед фронтом и немецким народом лежит и на Министерстве вооружений, на тех военных инженерах и конструкторских бюро, которые занимались не внедрением новейшего оружия, а «инсценировкой его возможностей». Множество людей занималось откровенной фальсификацией, выбиванием кредитов и не гнушалось никакими уловками, чтобы обвести вокруг пальца такого профана в области вооружения и боеприпасов, как доктор Геббельс. Я не хочу облыжно обвинять всех и вся — не исключено, что с годами из множества разработок в конечном итоге и получилось бы что-либо эффективное — но в жестких условиях военного времени фронт не мог ждать. Геббельс же никогда и не пытался вникнуть в суть проблемы, избегая задавать «необходимые вопросы» там, где это единственно и было необходимо. Как пропагандиста его вполне удовлетворяли недобросовестные заверения и обещания инженеров-конструкторов. Обрядив в нарядные фразы, приукрасив красным словцом, он вдыхал жизнь в очередное «чудо» и запускал его в эфир, на страницы журналов и газет. Неизвестно, насколько благими намерениями руководствовался рейхсминистр в своих действиях, зато хорошо известно, куда привели они Германию, немецкий народ да, впрочем, и его самого — «обманутого обманщика».

Позже вечером Геббельс рассказывал мне о новейшем сверхзвуковом истребителе и называл совершенно неправдоподобные цифры. Он был просто одержим идеей многомиллионной армии фолькс-штурма, а еще и Шпеер обещал ему несколько сотен тысяч рабочих из оборонной промышленности. Когда я осторожно пытался перевести разговор в русло обсуждения нашего положения на Западном фронте и пытался объяснить, что без тяжелого вооружения и авиации наши дивизии обречены, он только досадливо морщился и обиженным тоном произносил:

— Все вы там, на Западе пессимисты — никто больше ни во что не верит. Поверьте мне, мы не просто одержим победу — это будет наш полный триумф! Я покажу нашим хваленым генералам, как нужно воевать. Между прочим, я и сам имею звание генерала. Главное в современной войне — это высокий боевой дух армии, а уж об этом я как-нибудь позабочусь. Вспомните французскую революционную армию… На сегодняшний день только три человека что-нибудь да значат в рейхе! Это я, Шпеер и Гиммлер. Рейхсфюрер командует Резервной армией, Шпеер великолепно справляется со своими обязанностями в области новейших систем вооружения, а у меня — пропаганда и фольксштурм. Через считанные недели торжественную присягу примут миллионы новых солдат…!

Наши генералы, Кох, это наше больное место. Я не могу без презрения смотреть на большинство из них. Как эти мизерабли вели себя во время путча! О каких «революционерах» может идти речь, это ведь жалкие приготовишки! Им даже не пришло в голову перерезать линии телефонной связи между Ставкой и Министерством пропаганды! Я натравил на них Ремера, а это быстро отбило у них не только зрение и слух, но и многое другое. Я кричал прямо в мерзкую личину одного из этого генеральского отребья, что он негодяй и подлец, свинья в ермолке — он воспринимал это как должное. Другой вымолил у меня разрешение позвонить домой. Как вы думаете, Кох, о чем он попросил свою жену? Ни за что не догадаетесь! Он просил, чтобы она привезла ему бутылку красного вина и бутерброд, потому что он, видите ли, не успел пообедать перед арестом…

Но мы покончим с ними. Фрайслер[19]устроит им хороший спектакль!

Завтра утром я встречаюсь с Фрайслером. Мы досконально изучили следственный материал, выработали единую линию и устроим им показательный процесс. А потом их вздернут — и только так! Пули жалко на этих отъявленных мерзавцев!

…Слава Богу, что в партию затесался только один перерожденец — Гельдорф (начальник городского управления полиции Берлина). А ведь я имел глупость дважды буквально за уши вытаскивать его из совершенно безобразных историй. Даже вспоминать не хочу, чего мне это стоило, а теперь он предает всех и меня в том числе. Этот негодяй требовал, чтобы меня расстреляли на месте, не вступая ни в какие переговоры, иначе я «заболтаю» палачей. В этом он недалеко ушел от истины — в день путча моим единственным оружием было слово и телефонная трубка в руках, но я исправил то, что они натворили своим взрывом…

Рейхсминистр остановился перевести дух, а в разговор включился эсэсовский офицер и добавил, что Гиммлер дважды выделял Гельдорфу крупные суммы на улаживание «альковных проблем». В непрерывный поток оскорблений и издевательств внес свою лепту и офицер связи: под общий смех присутствующих он заметил, что «Гельдорф как та ласковая телятя, что у двух маток сосет, брал деньги и у фюрера».

Никому из представителей высших эсэсовских и партийных кругов даже в голову не пришло возмутиться самим фактом коррупции — их волновало только то, что Гельдорф оказался по противоположную сторону баррикады.

Отдохнувший Геббельс рассказал мне о деталях покушения на фюрера и о поведении генерал-фельдмаршала Кейтеля:

— Кейтель стареет и глупеет не по дням, а по часам, но его мужество и самопожертвование во время покушения достойны всяческого уважения. Перепачканный кровью и пылью, в разодранном в клочья мундире он первым выбрался из-под обломков и закричал:

— Где фюрер?… Где мой фюрер?…

Потом этот «медведь» поднял фюрера с пола, рыдая, отнес на уцелевший диван, гладил и только приговаривал:

— Мой фюрер, мой любимый фюрер…

Уже около полуночи я отправился в свое купе. Я перебирался из одного вагона в другой, под ритмичный перестук колес механически открывал и закрывал входные и выходные двери тамбуров, а перед моими глазами стоял агонизирующий Западный фронт. Верил ли Геббельс сам в то, что говорил? Или же профессиональная неискренность пропагандиста заставляла его подбирать подходящие слова, тщательно формулировать предложения и лицемерить даже в достаточно узком кругу? Вне всякого сомнения, он не был просто марионеткой в чьих-то руках — он обладал сильной волей, а в груди бушевал неугасимый пожар страстей. Рейхсминистр был достойным выкормышем фюрера.

В голову пришла еще одна мысль, от которой стало совсем неспокойно на душе: за весь многочасовой разговор Геббельс ни разу не спросил меня о здоровье Роммеля, хотя прекрасно знал, что я отношусь к ближайшему окружению генерал-фельдмаршала.

Глава 19.

 

МАРШАЛ И АНГЕЛ СМЕРТИ

ПЕТЛЯ ЗАТЯГИВАЕТСЯ

Судьба западной кампании была решена еще при жизни Роммеля. Новый командующий Модель был абсолютно не в силах что-либо изменить на атлантическом театре военных действий. Здесь вполне хватало талантливых полководцев и без него, а если Западному фронту чего-то и не доставало, то только солдат, техники и самолетов. Официальная пропаганда пыталась теперь повернуть все дело так, будто бы «изменники и предатели, желая поражения рейху, специально не отправляли на фронт подкрепление, боеприпасы и технику», но на самом деле все обстояло значительно хуже: запасы жизненных сил немецкого народа и возможности оборонной промышленности Германии на шестом году войны были полностью исчерпаны. Никаких резервов уже очень давно не было и в помине!

Модель энергично взялся за дело и уже через считанные дни убедился в том, что причины неудач на Западе кроются не в «неумелом командовании и низком боевом духе германских войск», а вызваны подавляющим превосходством противника.

Только сейчас многие начали осознавать, какую тяжелую потерю понесли Германия и Западный фронт в связи с ранением Роммеля. Новый главнокомандующий был грамотным, мужественным и жестким полководцем, но в отличие от Роммеля фельдмаршал Модель был еще и ярко выраженным «партийным генералом», убежденным нацистом и беззаветно преданным Гитлеру человеком. Модель поругивал невнятные распоряжения штаб-квартиры фюрера, но не могло быть и речи о невыполнении приказов или попытках прекращения безумного самоуничтожения.

После прорыва под Авраншем союзники вырвались на оперативный простор. Танковые дивизии Эйзенхауэра без труда подавили сопротивление разрозненных и обескровленных немецких войск и вышли к Сене. Контратакующий удар Моделя после как всегда опоздавшего на сутки «приказа фюрера» был нанесен уже в «пустой след». За несколько недель противник без особого труда форсировал Сомму, Маас, преодолел линию Мажино и вышел к бельгийско-голландской границе на севере и к Западному валу и Вогезам на востоке.

С все более возрастающим беспокойством за развитием событий наблюдал медленно выздоравливающий Роммель. 6 сентября 1944 года обстоятельный доклад о катастрофическом положении Западного фронта сделал его бывший начальник штаба Шпайдель, уволенный из рядов вермахта. Управление личного состава сухопутных войск уже неоднократно требовало от фельдмаршала Моделя отправить в отставку подозреваемого в участии в событиях «20 июля» генерала. Главнокомандующий группой армий «Запад» (и группой армий «Б») не хотел терять опытного штабного офицера, но, в конце концов, ему пришлось уступить, а Шпайдель был вынужден уйти. Во время взрыва бомбы в Ставке фюрера был тяжело ранен и впоследствии скончался начальник управления личного состава сухопутных войск, генерал-майор Шмундт. Генерал Бургдорф, верный партайгеноссе[20]Гитлера, сменил его на этом посту. Отставка Шпайделя и последовавшее вскоре назначение на должность начальника штаба группы армий «Б» генерала Кребса стали его первыми враждебными акциями по отношению к Роммелю.

Во время последней встречи Шпайдель рассказал Роммелю, что в штаб-квартире фюрера Кейтель и Йодль без зазрения совести обвиняют маршала в «пораженчестве». Роммель отдавал себе отчет в том, что Гитлер и военно-политическое руководство рейха больше не доверяют ему, а неуклюжие, но не менее опасные от этого, поползновения Кейтеля и Йодля расценивал, как «попытки найти и наказать «главного стрелочника кампании на Западе». Маршал рассказал мне, что еще весной 1944 года региональное управление СД Ульма отправило в Берлин донесение, в котором он обвинялся в «распространении пораженческих настроений и антиправительственной агитации». Роммель никогда не скрывал, что сразу же после выздоровления намеревается предпринять действия, направленные на прекращение войны.

Тяжелое ранение обрекло его на беспомощность и бездействие. Фельдмаршал с горечью говорил мне о недальновидных политиках и безответственных военных, так и не нашедших в себе достаточно мужества, чтобы хотя бы сейчас, когда вместе с Нормандским фронтом окончательно рухнули и последние надежды, выступить против Гитлера и попытаться спасти свой несчастный народ. Еще резче он отзывался о показательном процессе над «заговорщиками 20 июля», дальнейшая судьба которых была ему вовсе не безразлична. Шпайдель говорит, что Роммель уже не считал Гитлера психически нормальным человеком, а то, как обращаются власти с заговорщиками, называл «не приличествующим немцу поведением и вопиющим варварством».

Даже в нынешнем полубеспомощном состоянии Роммель не отказался от идеи скорейшего прекращения войны. На следующий день после визита к своему раненому командиру и единомышленнику Шпайдель собирался отправиться с докладом в Ставку фюрера. Генерал-фельдмаршал попросил его связаться с начальником генерального штаба Гудерианом и на словах передать генерал-оберсту мысль, которая буквально сводила Роммеля с ума и не давала покоя долгими бессонными ночами — как можно быстрее, во что бы то ни стало, соглашаясь на любые условия, вступить в переговоры с союзниками. Но Шпайдель не увиделся с Гудерианом. На рассвете 7 сентября он был арестован на своей квартире во Фройденштадте, прошел через пытки, допросы, одиночное заключение и был освобожден только после вступления в страну англо-американских оккупационных войск.

Характерный штрих: в обязанности гестапо, естественно, не входило извещение Роммеля об аресте Шпайделя, но в штаб-квартире фюрера уже настолько наплевательски относились к генерал-фельдмаршалу, что не сочли нужным сообщить ему об аресте бывшего начальника штаба. Это печальное известие принес ему адъютант генерала, и Роммель сразу же попытался вступиться за своего боевого друга. Но, к сожалению, все попытки разбивались о стену молчания — ему даже не удалось узнать причины ареста и вменяемое «преступление». Когда Штрёлин, обер-бургомистр Штутгарта, узнал об аресте Шпайделя, он немедленно выехал в Герлинген к Роммелю «за подробностями». Штрёлин чувствовал себя крайне неуверенно после ареста человека, с которым встречался на Троицу вместе с бывшим министром иностранных дел фон Нейратом и другими. Но генерал-фельдмаршал и сам мало чего знал, он мог только высказать свои предположения и всячески давал понять совсем уже напуганному обер-бургомистру, что не исключает возможность прослушивания своей квартиры агентами СД.

«ТЫ ОБЯЗАН УЙТИ…»

В разговоре со своим сослуживцем командиром артиллерийской части группы армий «Б», оберстом Латманом, генерал-фельдмаршал задумчиво произнес:

— Когда я выздоровею, то пойду к фюреру и скажу ему: — Разве не хватит? Посмотри, на тебе кровь миллионов немцев! Твое время вышло, ты обязан уйти…

Со времен 1-й мировой войны Роммель поддерживал дружеские связи с боевым братством «вюртембергских горных егерей». Маршал не скрывал своих взглядов перед бывшими однополчанами. Еще в январе 1944 года он открыто говорил с ними о конструктивных слабостях Атлантического вала и утверждал, что «практически нет никаких шансов успешно противодействовать вторжению союзников во Францию». Он рассказал им о своей поездке в Ставку и об острой стычке с Герингом в присутствии фюрера:

«Не у меня одного создалось такое впечатление, что в рейхе больше не выпускают самолеты, — сказал я оторопевшему от изумления рейхсмаршалу. — Враг вытворяет в воздухе все, что его душе угодно! Над нашими позициями неделями не появляются самолеты германских люфтваффе…» Гитлер внимательно прислушивался к разговору, и я обратился к нему: «Мой фюрер, из России ко мне перебрасывают выжатые как лимон дивизии. Нельзя ли покончить с этой практикой? Не лучше ли направлять ко мне изнывающие от скуки оккупационные войска. В Париже они только и заняты тем, что бьют баклуши, развратничают и пьянствуют. Если вы думаете, что так можно выиграть войну, то вы ошибаетесь. Мой фюрер, я искренне опасаюсь, что в один прекрасный день нам придется капитулировать». Гитлер подобрался, как перед прыжком, и, злобно прищурившись, произнес: «Вы не первый, вы далеко не первый, Роммель, кто говорит мне эти слова. Я частенько слышал их от моих генералов на Восточном фронте. Но посмотрите, где они теперь? Одни в могиле, а другие деградировали…»

«БЕСНОВАТЫЙ ФЮРЕР»

Друзья маршала сохранили воспоминания о его последних днях. Роммель был прекрасным рассказчиком, остроумным и ироничным, а в эти дни, обреченный на бездействие, он говорил особенно много, переосмысливая свою жизнь:

— После нескольких инспекционных поездок во Францию я убедился в том, что Атлантический вал — это пустая трата времени. Признаюсь, поначалу я тоже принял за чистую монету пропагандистские трюки с «оружием возмездия». Позже, за 2 дня до ранения я отправил «бесноватому фюреру» обстоятельный доклад о тяжелейшем положении фронта. Американцы и англичане были вполне готовы к прорыву. Я написал, что если срочно не будут предприняты самые решительные меры, вина целиком и полностью ляжет на его плечи.

Старинный друг четы Роммелей Юлиус Мюльшлегель, владелец мельницы в Биберахе, приехал со своей супругой в Герлинген. Во время прогулки в саду маршал неожиданно замер, наклонился поближе к гостю и прошептал:

— Мюльшлегель, хочу вас предупредить — за мной следят. Они окружили дом. Прогулку придется прервать. Если мы с женой не надумаем переезжать отсюда, придется поставить высокий забор, чтобы хоть как-то укрыть себя от соглядатаев…

Интересно, за мной придут тоже ночью? Они арестовывают генералов между 02.00 и 04.00 утра. Пусть приходят — у меня есть для них сюрприз. (Роммель надеялся на охранников, но те, как это и следовало ожидать, не вмешались в решительную минуту.)

Свидетелем ужасной сцены довелось стать Рудольфу Веклеру, президенту ассоциации горнострелковых частей. Он не застал маршала дома и пошел его любимым маршрутом в соседний лес. Когда Веклер окликнул увлеченного поисками грибов фельдмаршала, тот вскрикнул от неожиданности и смертельно побледнел:

— Черт возьми, Рудольф, я вас сразу не узнал и подумал, что за мной пришли…

НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛИ

Ровно два месяца прошли со дня тяжелого ранения — шестого по счету за две мировые войны. Командование вручило положенный в таком случае «золотой знак за ранение», и Роммель с гордостью носил награду. Под присмотром университетских профессоров медицины, доктора Альбрехта и доктора Штока, маршал быстро набирал форму, его физическое состояние значительно улучшилось и уже в обозримом будущем можно было вести речь о полном восстановлении работоспособности. Но безоблачное небо над головой заволакивали свинцовые тучи, а смертельная удавка затягивалась все туже…

После ареста Шпайделя генерал-фельдмаршал стал подозрительным и недоверчивым. Он прекрасно знал, на что способен Гитлер. Непримиримый Йодль и раньше не скрывал свою антипатию к «самому молодому маршалу сухопутных войск». Злопамятный Геринг никогда и никому не прощал критических замечаний в адрес люфтваффе. Роммель всегда был противником «авиационного государства в государстве» рейхсмаршала Геринга и выступал против «особого положения» этого рода войск в системе вермахта. Даже чисто визуально трудно было представить себе двух более разных людей: аскет — Роммель и сибарит — Геринг.

Один из критически настроенных очевидцев так описал «явление Геринга» римскому обществу в 1943 году:

— …Потом показалась тяжело пыхтящая туша рейхсмаршала. От драгоценностей рябило в глазах: кольцо с крупным голубым бриллиантом на одной руке, перстень с еще более крупным изумрудом — на другой; тяжелый платиновый браслет наручных часов, украшенный опять-таки изумрудами, и еще один необычной формы изумруд на галстучной булавке. Довершали картину тщательно ухоженные руки со следами недавнего маникюра…

Для Кейтеля генерал-фельдмаршал Роммель всегда был «неудобным подчиненным», постоянным напоминанием о той ответственности, которую разделяло ОКВ за безумные приказы и решения Верховного главнокомандующего вермахта. Роммель никогда не скрывал своего презрения к этим людям — они платили ему ненавистью. К лагерю противников относилась еще одна темная личность — Борман, «серый кардинал НСДАП». Оставаясь в тени, этот человек из-за кулис манипулировал «вождями», партией и вермахтом. С его легкой руки генералитет оказался разбит на три группы: «партийные генералы», «кляузники и сутяжники» и «солдафоны». В первую группу входили деятели вроде Кейтеля, Шернера, Моделя, Бургдорфа и иже с ними. Их всячески продвигали по службе, присваивали звания, вручали ордена. Они оседали в генштабе и повсеместно вытесняли из армии тех, кто пытался сказать правду о военно-политическом положении рейха, то есть относился к «кляузникам» по терминологии Бормана. Третью группу составляли безропотные исполнители безумных приказов фюрера и ОКВ, а НСДАП требовала от них безоговорочного повиновения и «следования в русле партийного учения». Возможно, рейхсляйтер был самым опасным врагом Роммеля.

ДНЕВНИК ФРАУ РОММЕЛЬ

Накануне драматической развязки генерал-фельдмаршала Роммель, его родные и близкие жили в атмосфере постоянного напряжения и предчувствия неминуемой беды. Фрау Роммель вела дневник в то страшное время:

Август, 1944.

… СД начала действовать демонстративно грубо и нахально: в середине августа, незадолго до приезда мужа, меня разбудили выстрелы и поднявшаяся суматоха. Неизвестный пытался взломать дверь со стороны веранды и проникнуть в дом. Когда охранники окликнули его — он бросился бежать. Тогда охрана открыла огонь, но злоумышленнику удалось скрыться…

…Приблизительно в это же время ко мне приехал крайсляйтер[21]Ульма и поинтересовался, надежен ли наш персонал. На мой недоуменный вопрос он ответил, что один из руководителей СД Ульма по секрету сообщил ему, что «генерал-фельдмаршал не верит в окончательную победу и критикует руководство…»

7 сентября 1944.

…Во второй половине дня позвонили соседи и сообщили, что два подозрительных типа крутились около нашего дома. Убедившись в том, что их обнаружили, незнакомцы тут же скрылись в лесу. Примерно в 15.30 адъютант мужа, гауптман Алдингер, действительно обнаружил на лесном холме, прямо напротив нашей садовой калитки, двух нездешних мужчин. (Я почему-то запомнила, что у одного из них были голубые очки.) Они предъявили совершенно новые паспорта и утверждали, что работали инженерами на оборонном предприятии и эвакуированы сюда из Регенсбурга…

Во время оккупации военная прокуратура американцев расследовала обстоятельства смерти генерал-фельдмаршала Роммеля. Было установлено, что уже за несколько месяцев до трагической гибели он находился под негласным наблюдением гестапо. В Берлине решили не подключать к операции штутгартский и ульмский филиалы, опасаясь, что кто-нибудь из числа местных доброжелателей захочет предупредить маршала, поэтому слежку осуществляли мюнхенские гестаповцы.

За генерал-фельдмаршалом следили три агента — женщина и двое мужчин. Они появились в Герлингене с подложными документами и под фальшивыми именами. После того, как адъютант фельдмаршала, гауптман Алдингер, записал анкетные данные двух подозрительных мужчин и послал их на проверку в ульмское отделение СД, моментально пришел ответ, что документы в полном порядке…

После капитуляции, летом 1945 года жена бывшего ортсгруппенляйтера[22]Герлингена рассказала фрау Роммель, что в сентябре 1944-го к ним в дом, расположенный по соседству с домом Роммелей, пришел сотрудник СД и потребовал докладывать о том, с кем общается маршал, и кто его навещает. Потом этот человек регулярно приходил за донесениями. Вся информация по «делу Роммеля» поступала к Борману. В архивах рейхсканцелярии американцы обнаружили его комментарии к рапортам секретных агентов, которые рейхсляйтер готовил для Гитлера:

— 28 сентября, 1944. Агент подтверждает еще более тяжелые подозрения, чем те, что были у нас до сих пор…

В начале октября Гитлер, Кейтель, Гиммлер и Бургдорф провели специальное совещание по «делу Роммеля». Учитывая популярность генерал-фельдмаршала и тот общественный резонанс, который могло бы вызвать официальное судебное преследование, Гитлер принял решение о «внесудебной расправе».

Октябрь, 1944.

— 7 октября пришла подписанная Кейтелем телефонограмма из Ставки — 10 октября муж должен был присутствовать на важном совещании в Берлине. 9 октября к 18.00 на железнодорожный вокзал Ульма должны были подать для него спецпоезд. Муж связался с лечащим врачом, чтобы перенести запланированную на 10 октября консультацию. Профессор Шторх категорически не рекомендовал ему надолго покидать дом и подвергать нагрузкам неокрепший организм. По приказу мужа гауптман Аддингер попытался связаться с генерал-фельдмаршалом Кейтелем. Маршала на месте не оказалось, но удалось разыскать Бургдорфа. Я и гауптман оставались в комнате, пока супруг разговаривал с генералом. Муж попросил передать фельдмаршалу Кейтелю: лечащие врачи считают, что в настоящий момент его состояние здоровья не позволяет предпринимать столь длительные поездки. Муж поинтересовался, не известна ли генералу проблематика совещания и нельзя ли в случае крайней необходимости прислать к нему надежного офицера связи. Бургдорф ответил:

«Насколько мне известно, фюрер поручил генерал-фельдмаршалу Кейтелю обсудить с вами вопрос будущего нового назначения…»

13 октября.

— Из штаба корпуса в Мюнхене пришла телефонограмма о том, что на следующий день к 12.00 в Герлинген прибудет генерал Бургдорф. Муж с возрастающим подозрением отнесся к поднимающейся вокруг него суматохе. Гостивший у нас приятель супруга Оскар Фарни заметил: «Гитлер не посмеет тронуть тебя». «Думаю, он уже принял решение о моем устранении», — ответил супруг.

Обостренное чутье обложенного со всех сторон красными флажками волка подсказывало ему, что срочный визит Бургдорфа — это очередная ловушка Гитлера. Но физически и психически Роммель стал совершенно другим человеком, чем это было до ранения двухмесячной давности. Депрессия сменялась воодушевлением, и тогда он возлагал большие надежды на будущее, которого, увы, для него уже не было. В последнее время он не расставался с личным оружием, но даже в своем нынешнем состоянии Роммель был слишком горд для того, чтобы прибегнуть к такому «простому» решению проблемы.

14 октября.

— Погожий осенний денек. Янтарно-желтые нивы, и одетые в багрец и золото герлингенские леса. Рано утром в краткосрочный отпуск приехал Манфред (пятнадцатилетний сын маршала, проходивший обучение как «помощник зенитчика» на одной из батарей ПВО). Позже он рассказал мне, что после завтрака до 11.00 гулял с отцом и от него узнал о предстоящем визите генералов Бургдорфа и Майзеля:

«Отец пребывал в искреннем недоумении и все пытался понять — с какой целью Гитлер направил к нему этих людей».

За его внешней невозмутимостью, холодностью и корректностью скрывалась беззащитная душа искалеченного войной, доведенного до нервного срыва человека. В блокноте на рабочем столе остались последние распоряжения по поводу совершенно малозначительных вещей — отменить вызов машины для поездки на консультацию… решить вопрос со стоянкой мотоцикла адъютанта… и другие второстепенные «хозяйственные дела». Стороннему наблюдателю могло показаться, что Роммель сохраняет олимпийское спокойствие. На самом деле он уже принял решение и был внутренне готов к наихудшему.

«ЧЕРЕЗ ЧЕТВЕРТЬ ЧАСА Я УМРУ…»

Ровно в 12.00 появились генерал Бургдорф, начальник Управления личного состава сухопутных войск, и генерал-лейтенант Майзель из Генерального штаба сухопутных войск, уполномоченный специальной комиссии по событиям «20 июля». Генералы вежливо поздоровались с фрау Роммель и юным Манфредом и после нескольких дежурных светских фраз выразили желание побеседовать с маршалом наедине. После этих слов жена и сын покинули рабочий кабинет, а маршал крикнул адъютанту, чтобы тот держал наготове папку с документами. Роммель предполагал, что Майзель и Бургдорф от имени Верховного главнокомандующего потребуют у него отчет о «проигранной Нормандской операции». Даже в минуту наивысшей опасности он не мог до конца поверить в то, что Гитлера уже не интересуют «мотивы, причины и подоплека» событий. Фюрер решил, что маршал должен умереть…

Беседа продолжалась около часа. Потом из кабинета вышел Бургдорф, а через несколько секунд Майзель. Фрау Роммель ждала супруга в спальне маршала. Когда смертельно бледный, с исказившимися чертами лица ее супруг появился в дверях, она с внезапной отчетливостью поняла: произошло что-то ужасное и непоправимое. Позже она по памяти восстановила и записала драматический диалог:

Фрау Роммель: — Эрвин, что случилось?

Роммель: — Через четверть часа я умру…

Фрау Роммель: — Господи, что ты говоришь? Что им нужно от тебя?

Роммель: — Фюрер поставил меня перед выбором — принять яд или предстать перед Народным трибуналом. Генералы привезли сильнодействующий яд — полный паралич через три секунды. Меня обвиняют в соучастии в покушении…

Фрау Роммель: — Кто выдал тебя?

Роммель: — Штюльпнагель, Шпайдель или Хофакер — кто-то из них троих дал показания. Думаю, что кроме этого, я еще фигурировал в списках Герделера как будущий рейхспрезидент!

Фрау Роммель: — Что ты ответил им на все эти обвинения?

Роммель: — Я сказал, что не могу поверить в то, что это правда. Предположил, что эти показания были «выколочены» костоломами из гестапо…

Фрау Роммель: — Что же нам теперь делать, Эрвин?

Роммель: — Я не боюсь трибунала и готов ответить за свои поступки. Все, что я собирался сделать, было направлено на пользу Германии и ее народа. Но я абсолютно уверен в том, что мне не дадут возможности благополучно добраться до Берлина — просто «ликвидируют» в пути.

…Теперь я понимаю, что подразумевал Бургдорф под «новым назначением» пару дней тому назад — речь шла о моих похоронах! Представь себе, они уже расписали церемонию погребения…

Ни о чем не подозревавший Манфред в поисках родителей заглянул в спальную комнату — увидел заплаканную мать, побледневшего отца и едва не лишился чувств от потрясения, когда услышал переданное генералами «иудино послание» диктатора:

— Гитлер приказал передать, что в случае моей добровольной смерти семью никто не тронет. Наоборот, государство позаботится о вас…

Роммель попрощался с женой и сыном, вышел в соседнюю комнату и в последний раз переговорил со своим адъютантом Алдингером. Свалился с плеч страшный груз неопределенности последних недель и месяцев — его судьба была решена, и обратного пути не было. Маршал положил руку на плечо адъютанта и тихо произнес:

— Вот все и закончилось, гауптман. Фюрер приказал мне умереть. По пути в Ульм генералы дадут мне яд. Бургдорф обещает, что я умру быстро и безболезненно, а потом мне полагаются государственные похороны с воинскими почестями. Гитлер обещал безопасность жене и сыну, им даже будут выплачивать пенсию после моей смерти.

Гитлер принял окончательное решение, а альтернатива — Народный трибунал с заранее предопределенным приговором, неминуемый расстрел и преследование семьи. Меня особо предупредили, что все выезды из Герлингена контролируются гестапо. Если бы я даже надумал связаться с армией, то телефон блокирован. Я сказал жене, что для нас это единственный приемлемый выход. На мне нет вины — я не замешан ни в каком преступлении. Я служил фатерланду всю свою сознательную жизнь.

Полагаю, что приблизительно через полчаса вам позвонят и сообщат о несчастном случае или скоропостижной смерти…

УБИЙСТВО РОММЕЛЯ

Дальнейшие события описала сама фрау Роммель:

…Муж, Манфред и гауптман Алдингер вышли в сад, где их нетерпеливо поджидали генералы Бургдорф и Майзель. Потом они направились к легковой машине, которая стояла у садовых ворот. Манфред заметил, что за рулем сидел эсэсовец. Муж сел на заднее сидение, следом за ним оба генерала. Машина развернулась и поехала в сторону Випингена — Блаубойрена. Я до сих пор так и не знаю, как все это происходило…

…Еще когда генералы Бургдорф и Майзель разговаривали с мужем в кабинете, нам звонили наши герлингенские друзья и предупреждали, что рядом с нашим домом появились грузовики с эсэсовцами, перекрыто магистральное шоссе и блокированы выезды из городка.

Вскоре появился адъютант генерала Майзеля. Я отказалась принимать его, и с ним беседовал гауптман Алдингер. Офицер сообщил, что «неожиданно» мужу стало нехорошо и его в бессознательном состоянии доставили в резервный госпиталь «Вагнершуле» в Ульме. Предварительный диагноз медиков — эмболия (закупорка сосудов головного мозга)…

…Сразу после этого позвонил комендант Ульма, оберст Куцнани. Он не подозревал об истинной подоплеке событий и был искренне потрясен трагической гибелью мужа. Он рассказал мне, что Бургдорф звонил в Ставку и ОКВ и сообщил им о кончине генерал-фельдмаршала. От них он получил указания начать подготовку церемонии государственных похорон…

…Вечером я, сын и гауптман Алдингер поехали в Ульм. Нас принял дежурный врач и сообщил, что мужа привезли в госпиталь в 13.25, и в это же время он зафиксировал остановку сердца. Попытки реанимации — укол кардио-стимулирующих препаратов в сердечную мышцу и прямой массаж сердца — не помогли…

…Вечером следующего дня мы встречали на вокзале Ульма мою свояченицу. Днем гауптман Алдингер побывал в комендатуре в комитете по организации похорон. Мы с сыном ждали его в машине. Неожиданно появился генерал Майзель и выразил свои соболезнования, но я сделала вид, что не вижу протянутой для рукопожатия руки…

…Мы со свояченицей поехали в госпиталь «Вагнершуле». Там в маленькой комнате стоял гроб с телом моего покойного мужа. Как и в прошлый раз меня потрясло совершенно несвойственное ему при жизни выражение лица — навечно застывшие ненависть и презрение…

В ходе расследования по «делу Роммеля» американская военная прокуратура установила имя «эксперта по ядам» Главного управления имперской безопасности (РСХА), которому была поручена ликвидация генерал-фельдмаршала. Я держал в руках подписанный протокол допроса, в котором убийца изложил суть полученного задания и поэтапный хронометраж oперации. Из документа следует, что перед «зачисткой» Роммеля отравитель аналогичным образом расправился как минимум еще с одним высокопоставленным военным. Сопровождавшие Бургдорфа и Майзеля эсэсовцы получили категорический приказ застрелить маршала «при попытке к бегству» в том случае, если он откажется принимать яд. Подтвердились предположения Роммеля о том, что «ему не дадут возможности благополучно добраться до Берлина» — Гитлер и его окружение решили не доводить дело до суда. План убийства был расписан поминутно — в контрольный срок уже мертвого Роммеля привезли в резервный госпиталь «Вагнершуле», а заранее предупрежденный главврач, доктор Канцлер (Герлинген), выписал свидетельство о смерти.

БЕРЛИН ЗАПРЕЩАЕТ ВСКРЫТИЕ

Время убийства, 14 октября, было выбрано не случайно. Смерть маршала не должна была вызвать сомнений и подозрений у специалистов-медиков, поскольку возможные осложнения в этот период в целом соответствовали клинической картине классической черепно-мозговой травмы: маршал благополучно миновал первый кризис непосредственно после ранения, а второй должен был наступить через три месяца — в середине октября. Эсэсовские убийцы тщательно заметали следы: от сфальсифицированного свидетельства о смерти до запрещения на вскрытие трупа — любой мало-мальски грамотный патологоанатом в состоянии отличить эмболию от отравления сильнодействующим ядом. Следователи американской прокуратуры установили, что эмиссары РСХА оказывали беспрецедентное давление на медицинский персонал госпиталя «Вагнершуле», и в первую очередь на врача, дежурившего в тот день в приемном покое госпиталя и пытавшегося оказать неотложную медицинскую помощь маршалу. Только через сутки после смерти Роммеля главврач госпиталя в Ульме первый раз осмотрел труп. Я встретился с ним через два года, в июле 1946 года. Несколько часов он рассказывал мне о драматических событиях, разыгравшихся той далекой военной осенью:

— У меня как у руководителя медицинского учреждения были бы серьезные неприятности, если бы по каким-то причинам я отказался от вскрытия умершего при не выясненных обстоятельствах пациента. Обычно приезжал патологоанатом из Штутгарта или Тюбингена и проводил вскрытие в городском морге Ульма. Если для оформления формальностей погребения срочно требовалось свидетельство о смерти, а вскрытие еще не было произведено, мы выдавали документ с диагнозом «паралич сердца» или «инфаркт», а потом в обязательном порядке вносили исправления в свидетельство. Если были сомнения в причинах, обостривших течение болезни и вызвавших летальный исход, вскрытие проводилось независимо от возраста и социального положения усопшего. И уж тем более мы бы сделали вскрытие генерал-фельдмаршала вермахта. Через 24 часа после смерти Роммеля я увидел гроб с его телом в небольшом подсобном помещении госпиталя. Мне сразу же бросился в глаза естественный цвет лица Роммеля — казалось, что он только что закрыл глаза и уснул. В клиническую картину смерти от сердечно-сосудистого заболевания не вписывались руки — их противоестественная тронутая разложением восковая бледность. Я узнал, что вскрытие не проводилось, и потребовал, чтобы городская комендатура прислала военврача. Через два часа у меня забрали историю болезни Роммеля и сказали, чтобы я занялся чем-нибудь другим. Мне сообщили, что всеми вопросами, связанными со смертью генерал-фельдмаршала, теперь будет заниматься Верховное главнокомандование сухопутных войск, и в его компетенции назначать или не назначать вскрытие. Насколько мне стало известно, Берлин запретил вскрытие трупа. Тело не было предано земле, а кремировано. Это наводило на некоторые размышления, но как главврач я был не в силах что-либо изменить. Тем более, что я получил недвусмысленное указание заниматься прямыми служебными обязанностями.

ИЗ ПРОТОКОЛОВ ДОПРОСА ГЕНЕРАЛА МАЙЗЕЛЯ

К концу войны генерал Бургдорф занимал должность адъютанта Гитлера по сухопутной армии. Вместе с генералом Кребсом, начальником генштаба сухопутных войск, он входил в число нескольких десятков «избранных», кто в последние часы «тысячелетнего рейха» остался рядом с фюрером в железобетонном бункере под старым корпусом рейхсканцелярии. С тех пор его следы теряются и принято считать, что он погиб в осажденном Берлине в мае 1945 года. Один из «ликвидаторов», генерал Майзель, пережил войну. В рамках возбужденного против него американцами уголовного дела он дал показания по «делу об убийстве генерал-фельдмаршала Роммеля». Справедливости ради нужно заметить, что его версия серьезно расходится с моей интерпретацией событий, основанной на свидетельских показаниях фрау Роммель, гауптмана Алдингера и Манфреда Роммеля. Среди прочего Майзель утверждал, что 12 октября 1944 года ему позвонил Бургдорф, приказал готовиться к служебной командировке и сопровождать его в Герлинген. Он был уполномочен предъявить обвинения генерал-фельдмаршалу Роммелю в соучастии в антиправительственном заговоре. По собственной инициативе Бургдорф тайно звонил маршалу накануне и предупредил его о готовящейся акции с тем, чтобы дать ему время подготовиться к побегу. 13 октября[23]ровно в 12.00 они прибыли в Герлинген.

По версии генерала Майзеля дальнейшие события развивались следующим образом:

— В рабочем кабинете Роммеля генерал Бургдорф зачитал показания Хофакера и генерала фон Штюльпнагеля, уличающие фельдмаршала в соучастии в заговоре. Роммель сильно побледнел, но не стал отрицать очевидного и произнес: «Да, я совершил роковую ошибку и готов понести заслуженное наказание…». Потом он добавил, что после тяжелого ранения не вполне уверенно обращается с пистолетом и предпочел бы принять яд. Через 3/4 часа Роммель сел в наш служебный автомобиль и вскоре после этого проглотил захваченную из дома капсулу с ядом. Я категорически отрицаю, что это Бургдорф передал ее генерал-фельдмаршалу…

По всей видимости, мы так никогда и не узнаем подробности последних минут жизни фельдмаршала Роммеля. Есть множество причин, заставляющих меня с изрядной долей скептицизма относиться к «откровениям» генерала Майзеля, но нет ни малейшего повода усомниться в достоверности свидетельских показаний жены, сына и адъютанта генерал-фельдмаршала. Такое не забывается — страшное потрясение, которое все они пережили тогда, навеки запечатлело в их памяти каждое слово, каждый жест и каждый взгляд мужа, отца и командира.

СВИДЕТЕЛЬСТВО МАНФРЕДА РОММЕЛЯ

27 апреля 1945 года в Ридлингене сын маршала в присутствии свидетелей сделал равносильное присяге заявление об известных ему обстоятельствах смерти своего отца:

— Я, Манфред Роммель, родившийся 24 декабря 1928 года в Штутгарте, в семье гауптмана Эрвина Роммеля, произведенного в генерал-фельдмаршалы в ходе нынешней войны, и Луизы Роммель, урожденной Роллин, нижеследующим заявляю:

Мой отец, генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель, скончался 14.10.1944 не от ран, как сообщили об этом средства массовой информации, а был убит по приказу рейхсканцлера Адольфа Гитлера.

17.07.1944 отец получил тяжелые ранения во время налета американских штурмовиков во Франции под Ливаро (Кальвадос). После взрыва осколочно-фугасной гранаты отец получил многочисленные переломы черепа и осколочные ранения лица. Ему была оказана неотложная помощь в госпитале под Парижем. Когда он стал транспортабельным, на машине «Красного креста» его перевезли в Герлинген. Угроза жизни миновала, а переломы срослись. Отец практически выздоровел и самостоятельно предпринимал долгие пешеходные прогулки. Могу засвидетельствовать значительное улучшение его здоровья, потому что часто бывал дома в это время — за успехи в боевой подготовке командир зенитной батареи несколько раз отправлял меня в краткосрочный отпуск на родину. Отец жаловался только на сильные боли в области левого глаза и частичную потерю зрения. Курс лечения проводили профессор Альбрехт и профессор Шток из университета в Тюбингене. 7 октября 1944 года я вернулся в расположение батареи, а 14-го меня опять отпустили в краткосрочный отпуск по просьбе отца. Поезд прибыл на герлингенский вокзал рано утром — в 06.00. Когда я добрался домой, отец уже проснулся и пребывал в добром здравии. Мы позавтракали и гуляли на свежем воздухе до 11.00. Отец сказал, что сегодня должны приехать два генерала из штаба сухопутных войск, и что-то с этим нечисто — у него есть серьезные опасения, что они прибудут вовсе не для того, чтобы обсудить с ним его новое назначение.

Генералы появились в 12.00, и отец попросил оставить их наедине. Через 3/4 часа я увидел выходящего из спальни отца. Он сказал, что только что простился с матерью и теперь хочет попрощаться со мной. Гитлер поставил его перед выбором: самоубийство или суд Народного трибунала. Кроме этого, в случае добровольного ухода из жизни семью не будут преследовать и ей будет гарантирована защита. Наш дом окружили 5 грузовиков с вооруженными людьми в гражданской одежде. Так что наша охрана с двумя автоматами на 8 человек была бессильна что-нибудь сделать. На отце был парадный мундир и кожаное пальто. Он взял маршальский жезл и фуражку, и мы вышли на улицу и проводили его к машине с водителем в эсэсовской униформе. Генералы встретили отца нацистским приветствием «Хайль Гитлер!» Потом он сел на заднее сидение вместе с генералами, и машина уехала. Через 15 минут позвонили из госпиталя «Вагнершуле» и сообщили, что с отцом предположительно случился апоплексический удар, и он доставлен в реанимационное отделение в крайне тяжелом состоянии.

Во время последнего разговора отец сообщил мне, что обвиняется в соучастии в «заговоре 20 июля». Его бывший начальник штаба, генерал Шпайдель, дал показания, что отец является одним из руководителей заговора. Это подтвердил и генерал Штюльпнагель, отстраненный от должности генерал-фельдмаршалом фон Клюге. Он пытался застрелиться в автомобиле по пути в Германию, но в итоге все закончилось для него тяжелым ранением и потерей зрения. Его нашли сотрудники СД, сделали переливание крови, получили нужные показания — и 30 августа он был повешен по приговору Народного трибунала. Кроме этого, отец фигурировал в списках обер-бургомистра Герделера как основной кандидат на пост рейхспрезидента. Гитлер не захотел дискредитировать отца перед лицом немецкой общественности и дал ему шанс добровольно уйти из жизни, передав с генералами ампулу с быстродействующим ядом. В противном случае отец был бы арестован и препровожден в Берлин. Отец выбрал добровольную смерть. В присутствии свидетелей я даю клятвенное заверение, что все сказанное мной является правдой.

Свидетели:

1. Пауль Реб, бургомистр Гебвайлера, нотариус.

2. Фриц Герод, директор, Ридлинген, Маркплац 15.

Подпись (Манфред Роммель)

ТРАУРНАЯ ЦЕРЕМОНИЯ

15 октября, через сутки после гибели Роммеля, радиостанции Германии передали сообщение о смерти маршала в вечерней сводке новостей в 20.00:

— …После продолжительной болезни тихо скончался генерал-фельдмаршал Роммель, бывший главнокомандующий группой армий «Б» Западного фронта. Причиной смерти стало осложнение после полученных в дорожно-транспортном происшествии черепно-мозговых травм. Фюрер отдал распоряжение о подготовке церемонии государственных похорон…

Миллионы немцев замерли в скорбном молчании у своих радиоприемников — безвременно ушел из жизни великий патриот Германии. Роммель был национальным героем, с его именем были связаны, возможно, последние надежды немецкого народа на лучшее будущее. Рейх был охвачен траурным оцепенением…

Скоропостижная смерть генерал-фельдмаршала вызвала брожение в обществе, породила множество вопросов и подозрений. В своем публицистическом труде «Finis Germaniae»[24]консул Бернард выразил всеобщие сомнения по этому поводу:

— …Внезапная смерть одного из самых популярных генерал-фельдмаршалов Гитлера выглядит в высшей степени подозрительно. Настораживает уже то обстоятельство, что фюрер «лично» распорядился о государственных похоронах…

Фюрер и его окружение не могли не считаться с общественным мнением и серьезно опасались разоблачения истинных причин смерти фельдмаршала. Официальная траурная церемония должна была успокоить сомневающихся и несколько остудить накал страстей. Из пропагандистских соображений и для придания делу «внешней благообразности и правдоподобия» Гитлер даже издал и подписал специальный указ:

— 14 октября сего года генерал-фельдмаршал Роммель скончался от болезни, вызванной осложнениями после травм, полученных в автокатастрофе во время служебной поездки по Нормандскому фронту. Рейх и вермахт потеряли одного из своих лучших военачальников. Ушел из жизни мужественный борец, человек беззаветной храбрости и личной отваги…

…Родина высоко оценила его огромный вклад в дело освободительной борьбы немецкого народа с британскими захватчиками в Северной Африке. За два года героических боев Африканского корпуса с превосходящими силами противника он проявил себя как талантливый полководец и заботливый командир. Роммель стал первым представителем наших славных сухопутных войск, кто был награжден «Рыцарским крестом с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами» «Железного креста». Как главнокомандующий группой армий он вплоть до последней минуты перед тяжелым ранением укреплял обороноспособность рейха на Западном фронте. Его имя навечно вошло в историю героической борьбы немецкого народа за свободу и независимость своего Отечества — вермахт склоняет голову перед светлой памятью великого солдата и патриота. В ознаменование траура приказываю приспустить государственные знамена и полковые штандарты…

Гитлера не мучила «химера совести», он лишний раз подтвердил, что нет предела человеческому лицемерию, когда прислал на похороны Роммеля огромный лавровый венок. Немецкий народ даже не подозревал, как жестоко обманул его священные чувства безумный диктатор. Только считанные единицы из числа собравшихся на траурную церемонию в Ульме знали истинного виновника трагической гибели «лучшего сына нации». Многие из тех, кто перед лицом всенародного горя цинично улыбались в душе, подсознательно отгоняли от себя видения того страшного для них дня, когда тайное станет явным и немецкий народ призовет их к ответу за все преступления режима. Геббельсовская пропаганда использовала смерть маршала в своих целях. Но в обрушившихся на страну лицемерных потоках славословия все отчетливее звучали голоса тех, кто искренне оплакивал великого сына немецкого народа.

Организацией церемонии погребения генерал-фельдмаршала Роммеля занимались его убийцы из Управления личного состава сухопутных войск. 18 октября в актовом зале ратуши Ульма, которая позже была уничтожена союзническими бомбардировщиками, собрались представители всех родов войск вермахта, партийные и государственные деятели, посланники вассальных государств Германии. От имени фюрера надгробную речь произнес генерал-фельдмаршал фон Рундштедт, и началась она с преисполненной двусмысленного подтекста фразы:

— Фюрер и Верховный главнокомандующий вермахта призвал[25]нас сюда, чтобы почтить память верного сына своего Отечества. Полководцы его калибра рождаются раз в сто лет, нация любила генерал-фельдмаршала Роммеля и по праву гордилась им…

…Трагическая судьба вырвала его из наших сомкнутых рядов. Его сердце принадлежало фюреру…

Потом в зал стали вносить венки от родственников, друзей и близких покойного. Фон Рундштедт возложил лавровый венок от фюрера. Я до сих пор не могу без содрогания, стыда и бессильного гнева вспоминать эту чудовищную сцену — склонившийся над гробом Рундштедт и… венок от убийцы у ног его жертвы.

После гражданской панихиды все направились на улицу, и фон Рундштедт предложил опереться на его руку вдове маршала. Фрау Роммель инстинктивно отшатнулась — в это мгновение «личный представитель фюрера» олицетворял для нее самого убийцу ее супруга…

Под звуки «Песни о боевом товарище» и залпы артиллерийского салюта гроб вынесли из ратуши и установили на орудийном лафете. Тысячи людей замерли в скорбном молчании по обе стороны площади. Жители близлежащих городских кварталов получили строгий приказ наглухо закрыть все выходящие на улицу окна и балконы. «Знающие люди» утверждали, что на церемонию похорон непременно приедет сам Адольф Гитлер. Требования комендатуры «закрыть окна и двери» были либо обязательными в таком случае мерами безопасности, либо власти вели свою игру и из пропагандистских или каких-либо других соображений распространяли ажиотажные слухи.

Траурная процессия медленно двигалась вдоль шпалер скорбящих сограждан к городскому крематорию. Здесь уже не было господ в шитых золотом мундирах и дам в богатых туалетах — у фоба с бренными останками генерал-фельдмаршала Роммеля собрались его верные друзья и соратники. Простые и искренние слова прощания звучали без неуместных в этой обители скорби пафоса и фальши:

— …Ветераны Вюртембергского горнострелкового батальона до сих пор вспоминают юного офицера с горящими глазами — оберлейтенанта Роммеля. Солдаты боготворили его, зная, что он никогда не пошлет их в бой ради самого боя, а только в случае настоятельной необходимости. Когда Германия узнала о его безвременной кончине, не было ни одной немецкой семьи, ни одного немецкого мужчины или немецкой женщины, кто бы не почувствовал себя осиротевшим. Такое чувство испытываешь тогда, когда теряешь бесконечно близкого тебе и родного человека. Плоть от плоти немецкого народа, он был бесконечно близок любому из нас. Спи спокойно, дорогой товарищ, вечная тебе память…

— …Мне выпала великая честь сражаться под командованием генерала Роммеля в знойных песках Северной Африки. На родине, на фронте и в британских лагерях военнопленных оставшиеся в живых ветераны Африканского корпуса помнят своего командира — «рыцаря без страха и упрека». Под его командованием мы стали чем-то большим, чем просто войсковое соединение — мы стали «братьями по оружию». Когда он хвалил или отчитывал нас, мы смотрели в его бездонные глаза и видели в них отражение покоренных им вершин. Мы и сами были готовы свернуть любые горы, когда он поднимал нас в атаку…

21 октября 1944 года урна с прахом полководца была захоронена на скромном сельском кладбище Герлингена. Мятежный дух фельдмаршала Роммеля нашел последнее пристанище в живописнейшей местности у подножья Швабских Альб. В последние недели своей жизни он с удивлением обнаружил, что есть еще на земле такие уголки, куда не добралась война. Видимо, предчувствуя свою близкую смерть, он выразил последнюю волю: «…пусть меня похоронят здесь, хочу обрести вечный покой в этой благословенной земле…».

Гестапо оставило вдову генерал-фельдмаршала и его сына в покое — с некоторых пор им перестала угрожать участь «членов семьи врагов нации» с неминуемым арестом и концлагерем, как это практиковалось в рейхе согласно доктрине семейной ответственности. В телефонном разговоре с генерал-фельдмаршалом Моделем генерал Бургдорф передал ему пожелание фюрера «не поднимать больше пыли в деле Роммеля». Кампания по заметанию следов убийства продолжалась. На самом высоком уровне было принято решение более снисходительно обращаться и с людьми из ближайшего окружения Роммеля. Только этим можно объяснить тот факт, что генерал Шпайдель остался в числе немногих уцелевших «заговорщиков 20 июля». Ему есть, за что благодарить судьбу, тем более, что «менее виновные люди» из окружения Герделера и Штауффенберга были давно казнены по приговору Народного трибунала.

Однако верхом цинизма фюрера стало инспирированное им строительство памятника «погибшему герою рейха». 7 марта 1945 года вдова фельдмаршала Роммеля получила письмо от главного инспектора мемориальных кладбищ Германии, профессора Крайса. По заданию Гитлера три известнейших скульптора рейха — профессоры Брекер и Торак из Берлина и Ленер из Дрездена — работали над эскизами монументального памятника полководцу. Фюрер поставил только одно условие: «в композиции обязательно должен присутствовать лев как символ неукротимости боевого духа генерал-фельдмаршала». Ни о чем не подозревающий профессор Крайс отправил фрау Роммель письмо следующего содержания:

— Уважаемая госпожа Роммель! Фюрер поручил мне разработать проект мемориального комплекса, посвященного памяти вашего безвременно почившего супруга. Я привлек к разработке проекта известнейших архитекторов страны и посылаю вам лучшие на мой взгляд эскизы. Памятник существует в виде уменьшенной копии, так как в настоящий момент не представляется возможным изготовить его в натуральную величину и транспортировать в Герлинген. Думаю, что сейчас следует вести речь об установке временной могильной плиты из камня (1 м шириной и 1,80 м длиной) с высеченными на ней инициалами генерал-фельдмаршала и эмблемой. Мне кажется, что стилизованная фигура льва лучше всего выражает величие духа и мужество вашего усопшего супруга. Профессор Торак изобразил умирающего льва, в то время как профессор Брекер — рычащего льва. На эскизе скульптора Ленера из Дрездена изображен лев, готовящийся к прыжку. На мой взгляд, третий вариант самый удачный. Впрочем, оставляю на ваше усмотрение выбор наиболее понравившегося варианта. В настоящий момент существует запрет на изготовление надгробных памятников из камня для солдат и даже для кавалеров «Рыцарского креста». Но я получил специальное разрешение от рейхсминистра Шпеера и могу приступить к изготовлению надгробной плиты незамедлительно, если вы остановитесь на одном из отправленных вам эскизов…

Перед тем как отправиться к вдове генерал-фельдмаршала, эскизы побывали у Бормана, по заданию Гитлера контролировавшего соответствие надписи на мемориальной плите фальшивому эпикризу, написанному в резервном госпитале Ульма.

Только считанные единицы знали о драматических обстоятельствах смерти генерал-фельдмаршала Роммеля и трагедии его семьи. Вплоть до краха «третьего рейха» жизнь и судьба фельдмаршала были «тайной, покрытой мраком». И только с началом нового драматического витка новейшей истории Германии прозвучали первые робкие слова правды о выдающемся немецком полководце.

Приложение

Генерал-фельдмаршалы вермахта

…Вермахт — инструмент моей

внешней политики. Придет час,

когда я поставлю перед ним

задачу и потребую выполнения

приказа, а не обсуждения его

правильности

или неправильности…

Адольф Гитлер

1-я мировая война стала самой кровавой войной начала века. 34 государства планомерно уничтожали друг друга в течение 4-х лет. Всего было мобилизовано 74 млн человек, 10 млн были убиты, а 20 млн получили ранения. Германия капитулировала последней — 11.11.1918.

28 июня 1919 года в предместье Парижа Версале державы-победительницы — США, Британская империя, Франция, Италия, Япония, Бельгия — подписали мирный договор с потерпевшей полное и безоговорочное поражение в этой войне Германией. В стане победителей оказались ныне мало кому известное королевство Хиджаз (с 1932 — Саудовская Аравия), Гаити, Сиам, Гондурас, Панама и другие. Не были приглашены только представители наиболее пострадавшей в этой войне стороны — России. Впрочем, Россия и не могла присутствовать на переговорах в Версале — развал фронта, начавшийся после февральской революции, довершил октябрьский переворот, и 03.03.1918 Кремль заключил сепаратный мир с немцами, так называемый Брестский мир, согласно которому Германия аннексировала Польшу, Прибалтику, часть Белоруссии и Закавказья. Кроме этого, Россия обязалась выплатить 6 млрд марок контрибуции, зато уцелели «ленины, Троцкие и совдепия». С самого начала этой безумной войны Российская империя действовала фактически вопреки своим геополитическим интересам, за что получила революцию и лишилась государственности. Пренебрегая расхожим мнением о том, что история не имеет сослагательного наклонения, рискну предположить, что окажись в той мировой бойне Российская империя по одну сторону баррикады с Германией, ход истории был бы совершенно иным: в России не захватили бы власть большевики, а в Германии не сложились бы социально-экономические условия, обеспечившие захват власти национал-социалистами Адольфа Гитлера. В результате Хиджаз с Сиамом и другие страны обязали Германию вернуть Франции Эльзас и Лотарингию, Бельгии — округа Мальмеди и Эйпен, Польше — Познань, часть Поморья и другие территории Западной Пруссии. Данциг (Гданьск) был объявлен вольным городом. До февраля 1923 года Мемель (Клайпеда) имел особый статус и был впоследствии присоединен к Литве. Вопрос отторжения Шлезвига, южной части Восточной Пруссии и Верхней Силезии предстояло решить путем плебисцита. Саарская область переходила на 15 лет под управление комиссии Лиги Наций, а затем ее судьба должна была решиться волеизъявлением народа. Германия обязывалась соблюдать независимость Австрии, признавала независимость Чехословакии и Польши. На левобережье немецкого Рейна и участке правого берега реки шириной 50 км, в так называемой «Рейнской демилитаризованной зоне», согласно договору было запрещено размещать предприятия оборонной промышленности, содержать вооруженные силы и строить оборонительные сооружения. Колониальные владения Германии были поделены между державами-победительницами. Кроме этого, Германию обязали выплатить репарации. Так были заложены основы будущих территориальных претензий «третьего рейха» к Европе…

Военные статьи договора запрещали Германии иметь генеральный штаб, ВВС, танки, зенитную и противотанковую артиллерию, подводные лодки. Сухопутная армия была ограничена 100 тысячами солдат, а офицерский корпус не должен был превышать 4 000 человек…

Созданные на основе Версальского договора вооруженные силы, так называемый временный рейхсвер, состояли из сухопутной армии и флота. Под вывеской Управления войск министерства рейхсвера по сути скрывался запрещенный мирным договором генеральный штаб. Разграбленная до последней нитки униженная Германия стала готовиться к новой войне, заключив тайное военное соглашение с правительством СССР. Будущий «гений танковых атак», Гейнц Гудериан, учился в одной из секретных танковых школ в Казани, известной под кодовым названием «Кама». На секретных полигонах проходили испытания новейшая техника и системы вооружения. После прихода Гитлера к власти в 1933 году Германия вышла из Лиги наций, а в 1935 денонсировала военные статьи Версальского договора. К 1934 численность рейхсвера возросла до 300 000 человек, а к лету 1935 — до 500 000. 16 марта 1935 года в Германии была введена всеобщая воинская повинность и принят «Закон о строительстве вермахта». К 1939 численность вермахта составляла уже 3 млн человек, а к концу 1943 — 11 млн человек.

Адольф Гитлер провозгласил себя верховным главнокомандующим вермахта, а первым командующим вооруженными силами рейха стал Вернер фон Бломберг. За планы ремилитаризации Рейнской зоны и в связи со своим юбилеем Гитлер произвел Бломберга в генерал-фельдмаршалы 29 апреля 1936 года. Так 58-летний генерал стал первым офицером вермахта, который был удостоен высшего воинского звания в немецкой армии. С 1936 по 1945 это звание было присвоено 19 офицерам вермахта (вместе с фельдмаршалами люфтваффе их было 25, но речь пойдет только о сухопутных войсках). Гитлер весьма скупо распоряжался маршальскими жезлами, и Бломберг пребывал в гордом одиночестве до тех пор, пока 19 июля 1940 года на приеме в рейхстаге в ознаменование победы над Францией Гитлер произвел в маршалы сразу 9 высших офицеров. Паулюс получил маршальский жезл в день капитуляции 6-й армии в Сталинграде, и Гитлер поклялся не присваивать больше высшего воинского звания «предавшим его генералам». Как известно, фюрер легко отказывался от своих слов — последним генерал-фельдмаршалом сухопутных войск стал Фердинанд Шернер, произведенный в этот чин за несколько недель до самоубийства диктатора. Фельдмаршалы «третьего рейха» были очень разными людьми по образованию, воспитанию, идеологии, способностям… Были среди них счастливчики и неудачники, нацисты и антинацисты, аристократы и выходцы из низов, но все они входили в военную элиту и командовали сильнейшей армией мира к началу 2-й мировой войны. Впрочем, обо всем и обо всех по порядку…

ВЕРНЕР ФОН БЛОМБЕРГ (1878—1946)

Фон Бломберг родился в офицерской семье. Служил в Генеральном штабе во время 1-й мировой войны. С начала 1919 служил в рейхсвере, а в 1935 стал военным министром. Стоял у истоков создания вермахта. Был в числе родоначальников люфтваффе и танковых войск. Бломберг не был убежденным нацистом, он стал им из конформизма. На словах Гитлер декларировал аполитичность армии: «Я не назначаю своих гауляйтеров командующими армиями, но и не разрешаю солдатам лезть в политику». А на деле инспирировал приказы, подобные тем, которые подписал в 1933 — 1934 фон Бломберг. Один из самых непопулярных приказов из этого ряда — отдание военнослужащими чести членам НСДАП, одетым в нацистскую форму. Бломберг издал также приказ, запрещающий солдатам и офицерам рейхсвера пользоваться еврейскими магазинами. Наконец, партийная символика — орел со свастикой — появилась на мундирах рейхсвера и позже вермахта в 1934 после категорического требования фон Бломберга. В армии ценили его за рассудительность и воспитанность, но недолюбливали за прусскую заносчивость и надменность, за что и прозвали «Дутым львом» и «Зигфридом с моноклем».

С его именем связан неслыханный для того времени скандал. Овдовевший в 1932 маршал женился на молодой Еве Грун в 1938. Кандидатуру невесты одобрил сам фюрер. Через некоторое время выяснилось, что молодая жена в свое время была арестована за кражу, занималась проституцией и позировала для порнографических открыток. Гитлер запретил Бломбергу появляться в рейхсканцелярии и отправил его в отставку, но это не помешало фюреру впоследствии отзываться о первом и единственном военном министре в своем правительстве с известным уважением. После капитуляции Бломберг был арестован союзниками и умер в следственной тюрьме Нюрнберга от рака.

ВАЛЬТЕР ФОН РЕЙХЕНАУ (1884—1942)

Наряду с Манштейном, Роммелем, Леебом, Листом и Клейстом считается одним из самых талантливых полководцев 2-й мировой войны.

Рейхенау родился в прусской офицерской семье. Во время 1-й мировой войны служил в Генеральном штабе и воевал на Западном фронте. Примкнул к Гитлеру скорее не из-за того, что был вдохновлен идеями национал-социализма, а потому, что был убежденным антикоммунистом. В 1933—1935 был начальником одного из управлений военного министерства. Стоял у истоков образования вермахта. Принимал участие в секретной программе возрождения немецкой армии и бывал в СССР вместе с фон Бломбергом. Смерть Гинденбурга 2 августа 1934 открыла Гитлеру путь к неограниченной власти. Рейхенау вошел в историю «третьего рейха» благодаря тому, что составил текст присяги на верность новому «рейхсканцлеру и фюреру всего немецкого народа». Рейхенау перевел на немецкий язык труды британского эксперта по танкам Лиддела Харта и всячески способствовал развитию нового рода войск в Германии.

Начинал польскую кампанию командующим 10-й армией. Командовал 6-й армией во время вторжения во Францию и СССР. Был произведен в генерал-фельдмаршалы в 1940 году.

На Восточном фронте воевал под Киевом, Белгородом и Харьковом. В декабре 1941 вступил в должность командующего группой армий «Юг» вместо отправленного в «резерв фюрера» Рундштедта. 12 января 1942 в штаб-квартире Рейхенау в Полтаве с ним случился сердечный приступ. 5 дней он находился в коме, и врачи приняли решение отправить его в Германию. Самолет с генерал-фельдмаршалом совершил вынужденную посадку и Рейхенау получил серьезные черепно-мозговые травмы. Все это и привело к летальному исходу.

Генерал-фельдмаршал Вальтер фон Рейхенау был одним из самых мыслящих и жестоких военачальников Гитлера. Он одобрительно относился к политике геноцида на оккупированных территориях, сотрудничал с СС.

ФЕДОР ФОН БОК (1880—1945)

Родился в семье прусского генерала. Служил в Генштабе, участник 1-й мировой войны — командовал пехотным полком в боях на Сомме. Служил в рейхсвере. Командовал группой армий «Север» во время польской кампании. 17 сентября 1939 дивизии фон Бока захватили Брест-Литовск и 18 сентября соединились с вступившими в Восточную Польшу советскими войсками. Произведен в генерал-фельдмаршалы в составе большой группы офицеров в 1940.

На Восточном фронте командовал группой армий «Центр». В боях под Смоленском разбил 81 дивизию Красной Армии, захватив в плен 300 000 человек; под Вязьмой — 663 000 человек, 1242 танка, 5412 орудий. В 1942 был назначен командующим группой армий «Юг». Гитлер остался недовольным действиями фон Бока под Харьковом, отстранил от должности и зачислил в резерв.

За энергичность и целеустремленность получил в войсках прозвище «Кюстринский факел». Типичный прусский офицер, с презрением относившийся к Гитлеру и национал-социализму. Отклонил предложение принять участие в офицерском заговоре против Гитлера. В своей книге «Офицеры против Гитлера» фон Шлабрендорф характеризует его как тщеславного и эгоистичного «пруссака», что, в общем-то, соответствует действительности.

Единственный из немецких фельдмаршалов, погибший во время военных действий: 4 мая 1945 выехал в Гамбург к формировавшему новое правительство гросс-адмиралу Деницу. Автомобиль генерал-фельдмаршала был обстрелян британским штурмовиком — во время налета погибли сам фон Бок, его супруга и дочь.

ВАЛЬТЕР ФОН БРАУХИЧ (1881—1948)

Родился в семье профессионального военного. Служил в Генштабе, принимал участие в военных действиях на Западном фронте во время 1 — й мировой войны. Служил в рейхсвере и к 1933 имел чин генерал-лейтенанта. После отстранения обвиненного в гомосексуализме Фрича был назначен главкомом сухопутных войск в 1938. С его именем связан второй по громкости скандал после «дела Бломберга»: военная карьера фон Браухича также оказалась под угрозой из-за женщины. Он собирался развестись с женой и жениться на Шарлотте Рюффер, дочери силезского судьи. Бывшая жена требовала крупную сумму «отступного», которую Гитлер выделил Браухичу из личных сбережений — это был первый, но не единственный факт коррупции во взаимоотношениях между фюрером и его маршалами. Получил маршальский жезл на приеме в рейхстаге в 1940.

Принимал участие в разработке планов нападения на Польшу, Францию, Югославию, Грецию, СССР. Относился к числу тех, кто выступал против открытия Западного фронта. 19 декабря 1941 Гитлер обвинил его в провале наступления на Москву и отправил в запас.

Наряду с фон Леебом относился к числу самых религиозных маршалов рейха — его настольной книгой была Библия. Личной заслугой фон Браухича является принятие на вооружение вермахтом 88-мм зенитной и противотанковой пушек. После отставки фон Браухича Гитлер возложил на себя командование сухопутными силами — это фактически означало, что германский Генеральный штаб перестал существовать.

В мае 1945 был захвачен в плен и вывезен в Англию. Потом британцы вернули его в Германию, где он и скончался в госпитале следственной тюрьмы Гамбурга.

ВИЛЬГЕЛЬМ КЕЙТЕЛЬ (1882—1946)

Выходец из простонародья. Воевал в Бельгии во время 1-й мировой войны. После войны вошел в число 4 000 офицеров Веймарской республики. Принимал активное участие в возрождении вооруженных сил Германии. В конце 20-х и начале 30-х годов неоднократно бывал в СССР в связи с секретным договором о военной помощи. В 1938 Гитлер назначил его начальником штаба ОКБ, а в 1940 присвоил звание генерал-фельдмаршала. Кейтель практически не занимался разработкой оперативно-тактических планов, он вошел в историю 2-й мировой войны как автор самых бесчеловечных и варварских приказов по вермахту. В марте 1941 из-под его пера вышел печально известный «Приказ о комиссарах», а в июле 1941 он специальным распоряжением передал власть на оккупированных территориях рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру, в декабре этого же года им был подписан приказ под кодовым названием «Мрак и туман» — о проведении акций устрашения на Западе.

Кейтель был абсолютно бесхарактерным, внушаемым и преданным фюреру человеком — «Лакейтелем» или «кивающим ослом», как его прозвали в среде генералитета.

8 мая 1945 подписал акт о полной и безоговорочной капитуляции в Берлине. Стал единственным генерал-фельдмаршалом рейха, приговоренным к смертной казни через повешение на Нюрнбергском процессе.

ГАНС ФОН КЛЮГЕ (1882—1944)

Фон Клюге с одобрением отнесся к планам нападения на СССР. Начал войну в должности командующего 6-й армией во время захвата Данцигского коридора. В 1940 воевал на Западном фронте. Произведен в генерал-фельдмаршалы 19 июля 1940. В 1941 командовал 4-й армией на Восточном фронте, а с 18 декабря 1941 по 28 октября 1943 — группой армий «Центр». Выбыл из строя после автокатастрофы на шоссе Орша — Минск. 2 июля 1944 сменил фон Рундштедта на посту командующего группой армий «Запад», но через полтора месяца недовольный его действиями Гитлер заменил фон Клюге на Моделя.

«Мудрый Ганс» выступал против бесчеловечного обращения с военнопленными, евреями и прочими «неарийскими народами». Шлабрендорф характеризует его как способного и агрессивного солдата, но крайне нерешительного человека. 18 августа 1944 смещенный со своего поста Клюге выехал в Германию по вызову фюрера, и в районе Меца покончил жизнь самоубийством.

ЭРВИН ФОН ВИЦЛЕБЕН (1881—1944)

Родился в аристократической прусской семье. Воевал на Западном фронте во время 1-й мировой войны. Служил в рейхсвере, а с 1935 командовал 3-м военным округом. С сентября 1939 по октябрь 1940 командовал 1-й армией, в этом же году получил маршальский жезл. В 1941 командовал группой армий «Д» и до февраля 1942 был главнокомандующим германскими оккупационными войсками на Западе. Ушел в отставку в 1942.

Вицлебен был одним из самых главных участников офицерского «заговора 20 июля». Он единственный из генерал-фельдмаршалов вермахта, кто был приговорен к смертной казни по приговору Народного трибунала и повешен на рояльной струне 7 августа 1944.

«В назидание потомкам» Гитлер приказал заснять казнь на кинопленку…

РИТТЕР ФОН ЛЕЕВ (1876—1956)

Вильгельм Йозеф Франц фон Лееб родился в семье потомственного военного. Участник подавления «Боксерского восстания» в Пекине. Участник 1-й мировой войны. В 1916 получил высший баварский орден за храбрость и титул рыцаря (риттер). Лееб стал фельдмаршалом вермахта в 1940 году.

В 1939 командовал группой армий «Ц», переименованной во время русской кампании в группу армий «Север». К 12 сентября 1941 дивизии Лееба заняли Шлиссельбург и Пулковские высоты — Ленинград находился в пределах досягаемости германской артиллерии особой мощности. Многие военные историки расценивают приказ «не штурмовать город, а взять его в блокаду» как крупнейшую ошибку Гитлера в ходе всей войны. Фон Лееб высказал предположение, что «Гитлер вступил в сговор со Сталиным, чтобы погубить армию». 12 января 1942 подал прошение об отставке, которое было в скором времени удовлетворено…

Фон Лееб был человеком строгих правил и самым религиозным маршалом рейха. Специалисты считают его крупнейшим экспертом оборонительной тактики. Наряду с Роммелем он был вторым «пишущим» фельдмаршалом: его работы использовались в СССР при составлении «Устава гарнизонной и караульной службы». Главный труд — «Оборона» — был переведен на несколько европейских языков. Лееб был антинацистом и выступал против западной кампании. Был арестован союзниками после капитуляции и в 1948 приговорен как второстепенный военный преступник к 3 годам тюремного заключения.

ВИЛЬГЕЛЬМ ЛИСТ (1880—1971)

Родился в семье врача. Воевал на Западном фронте — на Сомме, на Ипре и во Фландрии. Он не имел никакого отношения к 16-му баварскому пехотному полку, в котором служил ефрейтор Гитлер, — Вильгельм Лист был однофамильцем полкового командира.

В 1926 служил в организационном управлении рейхсвера в военном министерстве, а в 1930 — был начальником Дрезденской пехотной школы.

В 1938 командовал 2-й и 5-й группами армий. Воевал в Польше и во Франции. Самый значительный военный успех Листа — это операция «Марита» на Балканах: он командовал в это время 12-й армией и к 30 апреля захватил в плен в Греции и Югославии 270 000 греков, 90 000 югославов, 12 000 британцев, австралийцев и новозеландцев.

На Восточном фронте командовал группой армий «А» с 26 июня 1942 — в ходе летнего наступления вермахта захватил Севастополь и Ростов-на-Дону. 9 сентября 1942 был отправлен в отставку. Лист считается признанным мастером наступления. После войны был арестован союзниками. Он единственный из генерал-фельдмаршалов, кто был приговорен к пожизненному заключению за воинские преступления. Помилован к Рождеству 1952.

ГЕРД ФОН РУНДШТЕДТ (1875—1973)

Фон Рундштедт выходец из старинного дворянского рода. В 1-ю мировую войну был представителем Генштаба на Восточном фронте, с 1939 — советник Гитлера по военным вопросам. Командовал группой армий «Юг» в Польше, Франции и СССР. В 1940 в возрасте 65 лет стал старейшим генерал-фельдмаршалом вермахта. В дальнейшем воевал на Западном фронте и неоднократно отстранялся от должности. Его «Ватерлоо» стало «Арденнское наступление» в декабре 1944, после провала которого был смещен в последний, четвертый раз!

Фон Рундштедт выступал против войны с СССР. Пользовался известным авторитетом в войсках, за импозантность и внушительность получил прозвище «Жрец».

Был арестован союзниками в 1945, провел 3 года в следственных тюрьмах. В 1948 ему было предъявлено обвинение, но уже в 1949 фон Рундштедт был условно освобожден по состоянию здоровья.

ГЕОРГ ФОН КЮХЛЕР (1881—1969)

Родился в старинной прусской юнкерской семье. Во время 1-й мировой войны воевал на Сомме, под Верденом и в Шампани. Продолжил службу в рейхсвере, служил в военном министерстве, а в 1937 вступил в должность командующего 1-м военным округом и был произведен в генералы артиллерии.

Начал польскую кампанию командующим 18-й армией. Воевал в Голландии и во Франции — 14 июня вверенные ему войска заняли Париж, объявленный 13 июля открытым городом.

С 1941 по 1944 воевал на Восточном фронте в Литве, Латвии и Эстонии. С января 1942 был назначен командующим группой армий «Север». Получил маршальский жезл «за остановку зимнего наступления Красной армии» в 1942. Отправлен в отставку в январе 1944.

Фон Кюхлера прозвали в вермахте «Пруссаком». Это был жесткий и талантливый командир.

После капитуляции был арестован союзниками и предстал перед судом как второстепенный военный преступник. Тем не менее, был приговорен в 1948 к 20 годам тюремного заключения «за жестокое обращение с партизанами в СССР». Освобожден досрочно в 1955 году.

ЭРИХ ФОН МАНШТЕЙН (1887—1973)

Фридрих Эрих фон Левински родился в семье генерала артиллерии Эдуарда фон Левински. Его усыновила сестра матери и он взял себе фамилию отчима, генерал-лейтенанта фон Манштейна.

В 1906 поступил в прусский гвардейский пехотный полк, в 1913 — 1914 учился в военной академии. Воевал на Западном и Восточном фронтах 1-й мировой войны. Служил в рейхсвере, с 1935 по 1938 — начальник оперативного управления Генштаба сухопутных войск. Принимал непосредственное участие в разработке «молниеносной войны» против Франции. Командовал танковым корпусом во время наступления на Ленинград. С сентября 1941 по июль 1942 участвовал в боях на Керченском плацдарме и в боях за Севастополь. С ноября 1942 по февраль 1943 — командующий группой армий «Дон», а в феврале 1943 — марте 1944 был назначен командующим группой армий «Юг».

30 марта 1944 был отстранен Гитлером от должности и зачислен в «резерв фюрера».

Меняются оценки деятельности генерал-фельдмаршалов вермахта, однако все специалисты и военные историки сходятся на том, что Манштейн — бесспорно лучший стратег, самый талантливый полководец «третьего рейха».

Как второстепенный военный преступник в 1949 был приговорен британским военным трибуналом к 18 годам тюремного заключения. Освобожден условно-досрочно в 1953.

МАКСИМИЛИАН ФОН ВЕЙХС (1881—1954)

В 19 лет поступил в баварский полк тяжелой кавалерии. Служил адъютантом в кавалерийской дивизии во время 1-й мировой войны. Служил в рейхсвере.

Во время польской кампании командовал 10-й и 17-й дивизиями 8-й армии группы армий «Юг». После победы над Францией был произведен в чин генерал-оберста и награжден «Рыцарским крестом». Во время операции «Марита» командовал 2-й армией. От имени ОКВ вел переговоры с югославами и 18 апреля 1941 принял акт о полной и безоговорочной капитуляции. Командовал группой армий «Б» на Восточном фронте во время летнего наступления 1942 года. Произведен в генерал-фельдмаршалы 31 января 1943 года. 10 июля 1943 года зачислен в «резерв фюрера», а после высадки союзников на Сицилию назначен главнокомандующим группой армий «Ф» на Балканах, где в основном занимался борьбой с партизанами Тито. Во время операции «Ход конем», в мае 1944 года, захватил в плен и уничтожил около 6 000 партизан. Широко практиковал массовые расстрелы заложников в Югославии. Уволен в отставку в марте 1945.

В вермахте фон Вейхс получил прозвище «Зенитчик» за использование зениток в качестве полевых орудий. Истовый католик, он был одним из самых жестких и решительных фельдмаршалов рейха.

Максимилиан фон Вейхс стал единственным генерал-фельдмаршалом, кто избежал военного трибунала. В 1945 — 1947 он находился в британском плену и был отпущен на свободу, избежав обвинений в военных преступлениях.

 

 

 

ЭВАЛЬД ФОН КЛЕЙСТ (1881—1954)

Аристократический род фон Клейстов дал Пруссии и Германии трех генерал-фельдмаршалов. Эвальд фон Клейст закончил учебу в военной академии в 1912 году. Во время 1-й мировой войны воевал на Восточном фронте, принимал участие в битве при Танненберге. Служил в рейхсвере, в 1932 — 1935 командовал кавалерийской дивизией. Получил чин генерала кавалерии в 1936 году.

Командовал 22-м армейским корпусом во время польской кампании. Стал первым командующим танковой армией вермахта во время французской кампании 1940 года. Воевал на Балканах.

Командовал танковой группой на Восточном фронте — в Галиции и Западной Украине.

С октября 1941 — командующий 1-й танковой армией. 20 ноября 1941 захватил Ростов-на-Дону, а 28 ноября отступил, став первым командующим вермахта, потерпевшим поражение в этой войне. Воевал на Северном Кавказе и в Крыму. 31 января 1943 получил маршальский жезл.

30 марта 1944 отправлен в отставку вместе с Манштейном.

Фон Клейст был монархистом по убеждениям. Он выступал против геноцида и расовой политики нацистов. Категорически отказывался сотрудничать с СС на оккупированных территориях.

Осужден югославским военным трибуналом за совершенные воинские преступления, а в 1948 году передан СССР. Умер в тюрьме в городе Владимире. Эвальд фон Клейст единственный генерал-фельдмаршал вермахта, кто похоронен в безымянной могиле в России.

ФРИДРИХ ПАУЛЮС (1890—1957)

Выходец из простонародья. Воевал на Западном и Восточном фронтах 1-й мировой войны. Служил в рейхсвере, в 1928 — 1929 командовал 2-й ротой 13-го пехотного полка, в котором в это время служил и Эрвин Роммель — командир пулеметной роты.

В 1939 исполнял обязанности начальника штаба 10-й армии, воевал в Польше и Бельгии. 1940 — заместитель начальника штаба сухопутных сил. В январе 1942 был произведен в генералы танковых войск и назначен Гитлером на должность командующего 6-й армией.

Паулюс стал генерал-фельдмаршалом 1 февраля 1943 — в день капитуляции вверенной ему армии. Его методичность, медлительность, усидчивость и обстоятельность — качества, совершенно необходимые для штабного работника — сослужили под Сталинградом плохую службу: Паулюс и 230 000 немецких солдат сдались в плен. Впоследствии он входил в национальный комитет «Свободная Германия» и был свидетелем обвинения со стороны СССР на Нюрнбергском процессе. Паулюс провел в плену 10 лет и в 1953 уехал на постоянное место жительства в ГДР. К этому времени из тюрем и лагерей были освобождены и 7 000 оставшихся в живых солдат его 6-й армии.

ЭРНСТ ФОН БУШ (1885—1945)

Родился в аристократической семье. В 1-ю мировую войну воевал на Западном фронте. Награжден медалью «За заслуги». Служил в рейхсвере.

Командовал 8-м корпусом во время польской кампании и 16-й армией во Франции. Фон Буш был одним из самых жестоких командиров вермахта, убежденным национал-социалистом, за что получил прозвище «Наци» в войсках. На Восточном фронте его армия начала боевые действия в составе группы армий «Север». Возглавил группу армий «Центр» 29 октября 1943 после автокатастрофы фон Клюге. 1 февраля 1943 получил звание генерал-фельдмаршала. С его именем связано самое крупное поражение вермахта во 2-й мировой войне: в результате июньского наступления Красной Армии под Витебском — Могилевом — Бобруйском — Минском фон Буш потерял 300 000 солдат, 200 танков и около 2 000 орудий. В марте 1945 был назначен командующим группой армий «Северо-Запад». 4 мая подписал акт о капитуляции на вверенном ему участке фронта с Монтгомери. Был вывезен в Великобританию, где и скончался в английской тюрьме.

ВАЛЬТЕР МОДЕЛЬ (1891—1945)

На Восточном фронте командовал 3-й танковой дивизией и принимал участие в крупнейшей операции окружения во 2-й мировой войне, 15 сентября 1941, завершая захват Украины, соединился под Ромнами с танковыми группами фон Клейста и Гудериана (667 000 пленных, 3 718 орудий, 1 000 единиц бронетехники). Командовал 9-й армией в составе группы армий «Центр» под Ржевом в 1942 — 1943. В 1944 был назначен командующим группой армий «Б» вместо фон Клюге. В этом же году стал генерал-фельдмаршалом вермахта. В апреле 1945, после того, как большая часть группы армий «Б» была уничтожена в Рурском котле, застрелился под Дуйсбургом.

Ярый сторонник и фанатичный приверженец нацизма, «прославился» жестоким обращением с гражданским населением: массовыми расстрелами заложников, сотрудничеством с карательными отрядами СС. Практиковал «тактику выжженной земли» на оккупированных территориях. Один из любимых фельдмаршалов Гитлера, получил прозвище «Пожарник фюрера» за то, что во второй половине войны назначался командующим на самые опасные направления.

ФЕРДИНАНД ШЕРНЕР (1892—1973)

Родился в семье офицера полиции. Во время 1-й мировой войны служил в альпийских войсках на итальянском фронте и в Румынии. Награжден медалью «За заслуги».

В 1939—1940 командовал горнострелковым полком в Польше и во Франции. В 1940 принял под командование 6-ю горнострелковую дивизию. Принимал участие во вторжении в Грецию, а с начала русской кампании 6-я дивизия Шернера вошла в состав горнострелкового корпуса «Норвегия» Эдуарда Дитля (Арктика). В июне 1942 время командовал 40-м танковым корпусом на Украине. В феврале 1944 Гитлер назначил его командующим группой армий «Южная Украина» по рекомендации рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. 17 января Гитлер поручил Шернеру организовать оборону Силезии и назначил его командующим группой армий «Центр». 5 апреля 1945 Гитлер вручил ему маршальский жезл. Шернер стал последним генерал-фельдмаршалом сухопутных сил вермахта. За три дня до самоубийства Гитлер назначил его главнокомандующим сухопутными силами.

Шернер был мастером обороны, убежденным нацистом и даже на фоне самых жестких военачальников рейха выделялся необузданной жестокостью: он беспощадно обращался с гражданским населением и отдавал под суд военного трибунала сотни солдат за дезертирство. Вообще-то любого генерал-фельдмаршала вермахта очень трудно «заподозрить» в гуманизме. Еще Мольтке сказал, что единственная форма гуманности, доступная во время войны, заключается в том, чтобы как можно скорее расправиться с врагом. «Чем беспощаднее расправляешься с противником, тем меньше его мучения…». Гитлер всегда приводил в пример Шернера и утверждал, что он «единственный командующий, который воюет так, как это нужно делать».

В конце войны Шернер был захвачен в плен американцами и выдан в СССР. За военные преступления был приговорен к 25 годам тюремного заключения. В 1957 году помилован и отправлен в Германию. Шернер оказался единственным генерал-фельдмаршалом, кто был осужден немецким судом. В 1957 году он был приговорен к 5 годам тюремного заключения за расстрел немецкого солдата без должного судебного разбирательства.

---

[1] 

[2] 

[3] 

[4] 

[5] 

[6] 

[7] 

[8] 

[9] 

[10] 

[11] 

[12] 

[13] 

[14] 

[15] 

[16] 

[17] 

[18] 

[19] 

[20] 

[21] 

[22] 

[23] 

[24] 

[25]